Читать книгу Обманчивая нежность в оковах первозданной ненависти - - Страница 3

Время в камере текло медленно. Я потеряла всякое чувство его течения. Не могла сказать, прошёл час, день или неделя. Свет факела за решёткой не менялся, не было ни рассвета, ни заката – только вечный, давящий полумрак, в котором растворялось само понятие о внешнем мире.

Я сидела, прислонившись к стене, и пыталась дышать поверх боли, короткими, прерывистыми вздохами. Каждый вдох отдавался острой вспышкой в боку, напоминая о сломанных рёбрах. Каждое малейшее движение отзывалось жгучим пожаром на спине, где плоть была превращена в кровавое месиво. Но хуже физической агонии была агония душевная. Мысли метались в замкнутом пространстве черепа, как пойманные в силок птицы, бьющиеся о прутья клетки в кровавом исступлении: «Это мой мир. Я её придумала. Я написала каждую её пытку. И теперь я в её шкуре. Я не могу здесь умереть. Не так. Не по моему же сценарию!»

Внезапный скрип железной двери, громкий, как удар грома в гробовой тишине, вырвал меня из оцепенения.

В проёме, залитые сзади тусклым светом коридора, стояли двое стражников. Их облачения были цвета потускневшей жёлтой бронзы, символ извивающейся змеи красовался на ткани. Их лица, грубые и невыразительные, были скрыты в тени, но в их осанке, в манере движения читалась привычная, отупевшая жестокость, выхолощенная до автоматизма.

Они молча вошли, их тяжелые сапоги глухо ступили на каменный пол. Даже не взглянув на меня, они грубо подхватили под руки и поволокли, как мешок с костями. Мои ноги, одеревеневшие и слабые, безвольно волочились по неровному, влажному камню, оставляя на пыли жалкие борозды. Я попыталась вырваться – тщетно. Их хватка была железной, безжалостной.

Сквозь туман боли и унижения прорвалась мысль, абсурдная до слез. Я сожалела, что в свое время, сидя за письменным столом, не наделила эту дурочку, в чье тело угодила, парой полезных навыков. Почему я сделала ее такой хрупкой? Почему у нее нет скрытого дара, потаенной силы, проклятой семейной реликвии? Всего одного эпитета в прошлой главе было бы достаточно – «закаленная», «ловкая», «прошедшая школу выживания» – и сейчас, быть может, я бы ломала им кости, а не они тащили меня по этому проклятому полу.

Я подняла голову, пытаясь разглядеть их лица в полумгле, и сердце моё сжалось от нового, леденящего удара. Я узнала их. Вернее, Тан Мэйли узнала. Это были не просто безликие стражи. Это были Лю и Гань. Мальчишки, с которыми она – я – ещё несколько месяцев назад делила кров и хлеб, вместе постигала азы боевых искусств в общем зале, смеялась над неудачными шутками старших учеников. Теперь в их глазах, холодных и пустых, не было и искры узнавания. Только скучающая обязанность и тупая жестокость, отточенная дисциплиной клана Жёлтой Змеи.

Меня повели по лабиринту мрачных, слабо освещённых коридоров. Поместье было огромным, холодным и безликим, точь-в-точь как я его описывала: низкие сводчатые потолки, стены из тёмного дерева, пестрые шелковые знамёна с вышитой змеиной символикой. И от этой узнаваемости, от этого воплощенного кошмара становилось ещё страшнее.

Стражи остановились перед массивной дверью из тёмного, почти чёрного дерева, украшенной сложной, пугающей резьбой – змеи, с мертвенной хваткой обвивающие полусферы, похожие на небесные светила. Без единого слова они распахнули её и втолкнули меня внутрь.

Я едва удержалась на ногах, споткнувшись о высокий порог, и замерла, ослеплённая.

Зал был огромным, круглым, и его размеры, казалось, обманывали восприятие. Высокий куполообразный потолок терялся в таинственной темноте, но от него исходил мягкий, фосфоресцирующий свет, словно от мириад светлячков, пойманных в невидимую паутину. Стены были отполированы до зеркального блеска и отражали всё в бесконечных дубликатах, создавая ощущение ловушки, уходящей в вечность. В центре зала на ступенчатом возвышении стоял алтарь – монолит из чёрного обсидиана, испещрённый мерцающими, живыми серебряными рунами. Они пульсировали ровным, тревожным, почти гипнотическим светом, словно живое, могучее сердце этого места.

Воздух гудел, вибрировал, давил на перепонки невыносимым гнетом скрытой мощи. На языке стоял металлический привкус, а в ноздри ударял коктейль из запахов: пыль древней магии, холод камня и… кровь. Сладковатый, медный, дурманящий запах, что витал повсюду, словно туман.

И тогда я увидела Её.

Лань Шу. Главная героиня моей истории. Женщина с нелегкой судьбой, взвалившая на свои хрупкие плечи груз погибшего клана и клятву восстановить его былое величие. Она без остатка растратила себя, свою духовную силу, чтобы возродить рушащиеся барьеры над Пещерой Демонов. Она стала героиней для своего народа, не жалея плоти и духа.

Но никто не знал её главной тайны. Тайны по имени Тан Мэйли. Верная тень, всегда находившаяся под рукой. Когда силы Лань Шу почти иссякли, а Мэйли исполнилось семнадцать лет, свиток бессмертия активировался и, при помощи него Лань Шу смогла поглощать жизненные силы Мэйли, что в мгновение ока восстановило ее энергию.

Но желанного бессмертия ей было не достичь.

Почему?

Потому что так захотел творец сие истории. Свиток, который она нашла, был подменен Мэйли. Не хватало одной-единственной строки, одного ингредиента. И она, ослеплённая гордыней, свято верила, что сможет разгадать эту головоломку, продолжая свои кровавые эксперименты.

По моей задумки она медленно скатиться с чистой, добросердечной героини в главную злодейку, которая таки сможет разгадать головоломку на финальной вдохе Мейли. Она станет бессмертной, но продлится её ликование недолго. Она влюбится в главу клана Белой Сливы, его младший брат Чжан Цзяо под личиной брата сблизится с ней. Он убьёт её в их брачную ночь, тем самым подставит старшего брата, лишив его поддержки не только клана Жёлтой Змеи, но и другой значительной части кланов, что дорожили связями с Лань Шу. Почему он её убил? Так как род Мейли прекратил свое существование, единственным носителем её крови осталась именно Лань Шу. Её кровь – один из ключей для безопасного поглощения тёмной силы, что заточена в Пещере Демонов.

Лань Шу стояла ко мне спиной, изящной рукой с длинными ногтями-клинками перебирая что-то на столе, заваленном свитками и странными инструментами из отполированной кости и тёмного нефрита. Её высокая, стройная фигура была воплощением грации и нечеловеческой силы. Ханьфу глубокого золотого цвета, не сшитое, а будто выкованное для нее одной, облегало стан, подчеркивая каждый линию. Это была не одежда. Это была броня абсолютной власти.

Волосы цвета воронова крыла, убранные в безупречную причёску и пронзённые серебряными шпильками с жемчугами, казались тяжелее любого металла.

Она медленно обернулась, а я забыла, как дышать.

Её лицо было прекрасно и ужасающе одновременно. Идеальные, холодные, словно высеченные из мрамора черты, фарфоровая, без единого изъяна кожа. Ее глаза… Это были глаза не женщины, а древнего хищника. Радужка – бледно-золотого, почти прозрачного янтарного цвета, с тонкими, вертикальными зрачками, как у змеи. В них не было ни капли тепла, ни капли человечности, ни милосердия. Только бездонный, древний холод.

В этом мире нет никого хитрее и сильнее её, но лишь пока она не влюбится. А до момента, как она упадёт с небес в преисподнюю, Мейли точно не дотянет.

Её взгляд скользнул по мне, бесстрастный и оценивающий, и я почувствовала себя ничтожной букашкой, которую вот-вот раздавят каблуком.

Перед глазами вспыхнуло воспоминание. Их первая встреча с Мэйли. Леденящий холод зимней площади. Маленькая девочка в рваной, тонкой одежонке сидела клубочком и дрожала под равнодушными взглядами прохожих. Всего неделю назад у неё была семья, дом… пока всё не обратилось в пепел. Мэйли чудом удалось спастись. И тогда её заметила Она— прекрасная, словно зимнее солнце. Девушка с глазами, полными тепла, подошла и протянула целую лепешку. Мэйли, не раздумывая, пошла за этой добротой. И была счастлива ровно до того дня, когда ей исполнилось семнадцать. Лань Шу растила, одевала, обучала ее. И всё это время – все эти годы – лишь для того, чтобы выкормить, вырастить и использовать.

Теперь же Лань Шу изучала меня так, как алхимик изучает реактив – с холодным, профессиональным интересом к составу, но не к сущности. Ни капли былого тепла. Долгие годы Мэйли не подозревала, что женщина, которая лишила её крыши над головой и заставила замерзать в одиночестве на улице, и та, кто протянула ей руку помощи, – это один и тот же человек.

– Приготовьте её, – произнесла Лань Шу. Её голос был низким, мелодичным, обволакивающим, и в нём звенела отточенная, ледяная сталь.

Ко мне снова подошли стражи. На этот раз они повели меня к алтарю. Моё сердце бешено колотилось, подступала тошнота, мир плыл перед глазами. Я знала, я помнила! Эта сцена ещё не была моим финалом, но была к нему чудовищно близка. Это был один из многих актов сбора крови.

У меня оставалось около трёх дней.

Меня прислонили к холодной, идеально отполированной поверхности обсидиана. Он был ледяным, и холод проникал сквозь тонкую ткань платья, заставляя содрогаться. Поверхность была отполирована до зеркального блеска. Я увидела в ней своё отражение – испуганное, бледное, исхудавшее, ничтожное. Жалкая, перепачканная грязью и кровью тень. И рядом – величавую, ослепительную, абсолютную фигуру Лань Шу. Контраст был настолько разительным, что хотелось выть от бессилия.

Один из стражей – Лю – с силой зафиксировал моё левое запястье на холодном камне. Его пальцы впились в синяки, и я застонала. Другой – Гань – поднёс к тонкой коже на внутренней стороне руки короткий, изогнутый серебряный нож с рукоятью из чёрного дерева. Лезвие брестнуло холодным, неживым светом.

– Нет… – вырвался у меня сдавленный, хриплый шёпот, больше похожий на предсмертный хрип. – Пожалуйста…

Лань Шу не смотрела на меня. Её внимание было приковано к рунам на алтаре, которые под её взглядом засветились ярче, запульсировали с неровным, жаждущим ритмом.

Боль была острой, точной и до жути, до слёз знакомой. Я вскрикнула, когда лезвие, холодное и острое, рассекло кожу на запястье. Чёткий, аккуратный разрез. Алая, тёмная кровь медленно, почти нехотя выступила из пореза и потекла по синевато-белой коже, чтобы упасть в небольшую, искусно вырезанную чашу в поверхности алтаря. Каждая капля падала с тихим, металлическим звоном, и при соприкосновении с камнем руны вспыхивали ярко-алым.

Лань Шу наблюдала за этим процессом, и на её идеальных губах появилась тонкая, почти неуловимая черта удовлетворённой улыбки. Она кивнула жрецу, стоявшему поодаль, и тот немедленно подошёл, зажимая моё запящество каким-то липким, тёмным составом, который обжёг рану адским огнём, но мгновенно остановил кровь.

– Отведите её обратно. Обеспечьте питание и лечение. Проследите, чтобы образец не испортился. – Она бросила на меня взгляд, пустой, как межзвёздная пустота, и это безразличие было страшнее самой яростной ненависти.– Мэйли, это последнее предупреждение. Заставь меня повторить его – и в следующий раз синяками ты не отделаешься. Ты будешь молить о том, чтобы всё закончилось лишь хрустом твоих костей.

Меня снова подхватили под руки и поволокли прочь. Я не сопротивлялась. Воля была сломлена, разум опустошён. Во рту стоял горький вкус полного поражения.

Меня бросили обратно в камеру. Дверь с оглушительным, финальным грохотом захлопнулась, погрузив меня в привычную тьму.

Я опустилась на холодный, липкий пол, сползая по стене, и уже не чувствовала ни боли в спине, ни жжения в боку.

Моё творчество, мои «гениальные» сюжетные повороты, моя «изощрённая несправедливость» – всё это не было невинной игрой воображения. Каждое слово, каждая сцена была актом насилия, пыткой, которую я с лёгкостью назначала вымышленным существам. И теперь я сама, своими нервами, своей кровью, своим страхом, пожинала эти кровавые, горькие плоды.

Из глаз снова потекли слёзы. Тихие и безнадёжные