Читать книгу Слеза Небес. История о редком бриллианте - - Страница 3

Семейство Тулумбасовых собиралось в путешествие. Намечалось осмотреть Рим, проехать по городам Тосканы, посетить Милан, Геную, Лозанну, Женеву, Берлин и Париж, пожить в Лондоне и Брюсселе, а там, годика через два, или как уж выйдет, вернуться в Россию, в теплый московский особнячок.

Компания собралась многочисленная. Помимо купеческой четы, в дальние страны отправлялись сыновья Марфы Самсоновны и Сергей Сергеича с женами, детьми, гувернантками и нянями, а также три их дочери. Сергей Сергеич брал с собой пару секретарей и угрюмого немца, заправлявшего устройством под названием «беспроволочный телеграф», а Марфа Самсоновна – горничную, приживальщицу Лизавету и галантного Матвеича.

Все это Марфа Самсоновна поведала мне еще в экипаже. Не забыв сообщить о том, что Валентин и Дорик, он же Дорофей (это попугай) останутся ждать свою хозяйку дома и им, разумеется, нужна компаньонка. Желательно, чтобы это была молодая энергичная барышня с хорошими манерами. Вот именно! С хорошими манерами. Потому что Валентин вообще быстро поддается всякому влиянию, ну а Дорик, и говорить нечего, никогда не известно, что он может сказать после общения с людьми, не облагороженными хорошим воспитанием. В общих чертах, уже в экипаже я поняла, что от меня требуется.

Весьма жаль, что я не секретарь Матвеич или не компаньонка Лизавета. Ведь поехать в путешествие куда интереснее, чем целых два года сидеть одной в четырех стенах и заниматься только выгулом собачки и обучением попугая. Кто же не мечтает путешествовать? Тем более в славной теплой компании. Впрочем, иметь крышу над головой тоже совсем неплохо.

Особняк Тулумбасовых на Малой Никитской улице в двух минутах ходьбы от Никитских ворот выглядел весьма внушительно. Дотоле мне не приходилось бывать в таких больших богатых домах и столь близко соприкасаться с людьми, живущими на широкую ногу. Теперь любая мелочь вызывала мой интерес. Впрочем посмотреть тут было на что.

Хозяева не пожалели средств, чтобы превратить старую вельможную усадьбу Екатерининских времен в уютное семейное гнездо. Высокая чугунная решетка на основательном фундаменте отгораживала особняк от суетной улицы. С внутренней стороны на всем своем протяжении она утопала в кустах сирени, словно капризная модница в пене кружев, ведь то была пора самого буйного цветения. Куда не глянь, на глаза попадались замысловато подстриженные садовые растения в деревянных кадках, а вдоль дорожки, ведущей к парадному крыльцу, пестрели яркие рабатки над которыми гудели пчелы и вились бабочки.

Экипаж остановился возле парадного и Марфа Сасмоновна легко, без помощи Матвеича и подоспевшего лакея, покинула его и прошествовала в дом. Остальные проследовали за ней.

В доме царила предотъездная суета. Даже если бы Марфа Самсоновна не поведала мне о скором отъезде, я бы о нем догадалась. В передней стояли большие дорожные сундуки и к ним ладили маркировки. Столы и столики полировались и накрывались чехлами. Ценные вещицы с каминных полок и этажерок были собраны на один широкий стол в гостиной. Я подумала, что их, скорее всего, поместят в большой несгораемый шкаф или уберут куда-нибудь подальше от случайных глаз.

Не успела моя благодетельница войти, как к ней со всех сторон заспешили с вопросами, просьбами и прочими делами, имевшими касательство к отъезду и оставлению дома. Меня никто не замечал, а если и замечали, так смотрели, в большинстве, вопросительно и без неприязни. Это меня успокоило и направило мысли в другое русло. Мне предстояло подружиться с Валентином и Дориком. Ни один из них не обращал на меня ни малейшего внимания и оба трогательно-преданно смотрели на хозяйку.

Такса, оказавшись в родном пространстве, убежала по своим делам, а вот Дорик, которого мне тотчас представили, (впрочем, скорее это меня представили вельможной птичке), восседал на жердочке в своей собственной клетке и весьма увлеченно рассматривал себя в маленькое овальной формы зеркальце.

Клетка стояла на небольшом круглом столике у окна. Я подошла и легонько постучала по ней пальцем. Попугай тотчас оторвался от зеркальца, досадливо посмотрел на меня, но я его ничем не заинтересовала, и он снова принялся прихорашиваться, напомнив мне франта, собиравшегося на бал.

– Пр-р-реступление, – неожиданно изрек он пророческим тоном.

Я пожала плечами. Признаться, у меня не было опыта общения с животными. Старая графиня не держала даже кошечки. Причиной тому была безвременная кончина левретки, приключившаяся еще до моего появления в доме. Графиня долго оплакивала любимицу и ни за что не хотела заводить иную живность.

Словом, мне совершенно было непонятно, как себя вести. Я стояла в нерешительности посреди деятельно галдящего дома, не зная куда себя деть, покуда не услышала голос Марфы Самсоновны.

–Дорик! Где Дорик? Пора почистить клетку. Это же просто преступление содержать райскую птичку в авгиевых конюшнях!

– Пр-реступление, – повторил Дорик.

– Вот он, Марфа Самсоновна!

Я взяла клетку за ручку, нарочно приделанную сверху и направилась было к хозяйке дома, но, не тут-то было. Дорик так разволновался, что умудрился вытянуть шею между прутьями и клюнуть меня в запястье. От боли я чуть не свалилась с лестницы и уж точно выронила бы клетку с недовольным попугаем, если бы не подвернувшийся Матвеич.

Он, с обычной галантностью, предотвратил беду и тут же доставил птичку прямо к Марфе Самсоновне.

–Ничего! Привычное дело,– это были последние слова, которые я услышала, перед тем как упасть на руки подоспевшего лакея.

Падая, я отметила, что кровь из моего запястья закапала на ковровую дорожку лестницы. Должно быть, маленький хищник попал в вену. И еще я успела подумать, какие последствия повлечет за собой это происшествие – уволят меня сразу или все-таки позволят переночевать, ведь день клонился к закату.

Мне позволили переночевать и даже не уволили. Марфа Самсоновна потом сказала мне, что Дорик не признает меня своей до тех пор, пока не получит корма из моих рук. Относительно кормления Дорика и чистки клетки я тут же получила подробнейшие инструкции. Каждая состояла из пятнадцати пунктов. При том мне предлагалось все записывать, дабы ничего не забыть.

Это меня немного позабавило, но я прилежно выполнила требование хозяйки. Составлению инструкций мы отвели часа два и во все то время, что было отдано разговору о повадках домашних любимцев Марфы Самсоновны в библиотеку, где мы беседовали, не было дозволено входить никому, кроме Валентина. Валентин не преминул посетить нас. Войдя, он бросился к хозяйке, которая, взяв на руки, назвала его Валеночком. Они шумно облобызались, после чего такса, спущенная на пол, возлегла на ноги Марфы Самсоновны и задремала, оглашая комнату храпом с присвистом.

Именно это обстоятельство явилось причиной того, что большее количество пунктов инструкции в отношении Дорика были произнесены Марфой Самсоновной шепотом, а уж инструктировать меня по вопросам содержания Валентина она и вовсе отказалась до более подходящего момента.

Но до ужина такого момента не случилось, а ужин Марфа Самсоновна пропустить не могла. Высвободив ноги из-под Валентина, она покинула библиотеку, поминутно оглядываясь, чтобы удостовериться, что прелестный песик не разбужен.

За ужином, который, ради хорошей погоды, был накрыт в саду, я имела честь быть представленной всему семейству. И мне показалось, что все до одного встретили меня как родную. Это сильно разнилось с поведением моих кузин, которые за те несколько недель, что я находилась в их доме после смерти старой графини, вели себя так, будто я отнимала у них последний кусок хлеба.

Тулумбасовы же привечали всех, кого пути-дороги привели в их дом. За столом сидели родственники, друзья, компаньоны, помощники Сергей Сергеича и Марфы Самсоновны, гувернантки, состоявшие при их дочерях, секретари и разного рода служащие, что составляли ближайшее окружение главы семейства. Судя по разговорам, к которым я невольно прислушивалась, на званых вечерах у них бывали писатели, художники, актеры Малого театра и даже оперные захаживали.

Наслушавшись, я с нетерпением ждала, что появится какая-нибудь знаменитость, но увы, явились только совершенно обыкновенные люди в серых парусиновых одеждах. Их было человек шесть, наверное. Они сгибались под тяжестью большого железного ящика. Сопровождавший их господин в полосатой тройке подобострастно поклонился честной публике и даже приложил руку к груди, словно бы извиняясь.

К неудовольствию хозяев дома, новоприбывшие собрали все внимание сидящих за столом. Сергей Сергеевич, сдвинув брови, что-то говорил супруге, на лице которой отразилось легкое недоумение. К счастью, не успели еще люди в парусиновой униформе, занести шкаф в дом, как явились сыновья хозяев. Оба с супругами, блиставшими ослепительными нарядами. С той минуты шкафом более никто уж не интересовался, ибо всеобщее внимание немедленно переключилось на младших Тулумбасовых.

– В оперу идут, – пояснила старая Лизавета, которая сразу взяла меня под опеку. – Уж до чего любят, страсть! Вот увидишь, детка, они еще и сами петь начнут, что ты! А жены-то у них из благородных и тоже поют. На Рождество какой концерт устроили! И сами пели, и девочки наши, и внучат, и нас, старых обучили всяким песням. Так уж такое представление! Теперь-то вот едем путешествовать, и непременно в Италию. Непременно. Там, говорят, уж такие голоса, что и сказать нельзя. А все отчего? Оттого, что тепло там. Зимы нет холодной. Ну, вот и поглядим! А ты-то, детка, сама из каких краев, не немка?

– Русская я, из Москвы.

– Смотри пожалуйста! А имя-то редкое у тебя. Ангелина.

– Так отец захотел.

– Стало быть, отец был не из наших?

– Из наших.

– Ну, тогда значит мать. – решила Лизавета и на том удовлетворилась.

Прислушавшись к разговорам, я поняла, что отъезд хозяев состоится уже через несколько дней. Стало быть, мне оставалось совсем мало времени на то, чтобы попрактиковаться в выполнении пунктов инструкции Марфы Самсоновны.

Прежде всего следовало разыскать сиятельную хозяйскую таксу. Это не составило труда. Я нашла Валентина на том же месте, где мы оставили его с Марфой Самосоновной. Валентин крепко спал. Гладкая шерстка его лоснилась, а на морде читалось полное умиротворение. Наклонившись, я легонько провела ладонью по собачьей спине. Пес заурчал, потом потянулся и, встав на толстые лапки, два раза недовольно тявкнул.

Валентин осерчал, не было никаких сомнений. К тому же, ему во мне что-то не нравилось. Возможно, у него вызывала подозрения моя перебинтованная рука. Не зная, чего ожидать, я невольно отпрянула. Но Валентин продолжал рычать, выказывая неудовольствие. Моя первая попытка подружиться с таксой не привела ни к чему. «Ну что ж, лиха беда начало», – припомнила я и решила, что теперь уж лучше удалиться, дабы не дразнить собаку. Однако пес, с лаем последовал за мной.

Опасаясь потерять последнее оставшееся целым платье, я поспешила вон из комнаты. Валентин не отставал. Я вниз по лестнице и он вниз по лестнице, я в сад и он в сад, я снова в дом и он за мною. Наверное мы обежали бы с ним все владения Тулумбасовых, но вдруг на нашем пути, Бог знает в каком по счету коридоре, вырос вдруг высокий крепко сложенный господин весьма элегантного вида.

– Вижу, сударыня, вы не можете поладить с этим очаровательным существом, – проговорил он, наклоняясь к Валентину.

Пес посмотрел на него вполне доверительно и даже позволил провести ладонью по шерстке. Вглядевшись в собачью морду, незнакомец уверил меня, что пес всего лишь требует, чтобы его покормили.

– Но отчего он бежал за мной, я ведь не…

Тут он окинул меня взглядом и выпрямился.

– Не дичь,– уверенно сказал он и кажется подавил легкую усмешку, – Право же, даже с большой натяжкой, вас нельзя принять за дичь! Простите, мою бестактность, сударыня…

Я была возмущена до глубины души и просто не находила ответа. На языке вертелось что-то дерзкое и даже обидное для этого господина, но, стоило мне посмотреть прямо ему в глаза, какие-то невероятно синие и искристые, как язык словно прирос к небу. Право же, я совершенно не понимала, как себя вести.

Мой собеседник производил впечатление человека куда более светского, чем Тулумбасовы. Вдобавок, в нем чувствовался тот самый лоск, какой, по моим тогдашним представлениям, мог быть присущ только разве легкомысленным соблазнителям. От таковых, по правилам Анны Тимофеевны, барышне следовало держаться подальше. Старая графиня убедила меня, что у подобных господ нет сердца и совершенно пустая голова.

Однако же взгляд незнакомца, острый и вместе проникновенный, заставил меня усомниться в справедливости этих суждений. К тому же лоб его бороздила аккуратная морщинка, что никак уж не вязалось с отсутствием ума.

Он улыбался. Совсем беззлобно и это весьма располагало. Я припомнила, что за ужином этот человек сидел рядом с главой семейства и они весьма увлеченно разговаривали о Брахмапутре, что меня удивило, ведь хозяева собирались путешествовать по Европе, а вовсе не в Индию.

– Вот как! – наконец выдавила я, понимая, что молчать далее совершенно неприлично, – Вы меня успокоили. Я опасалась, что песик охотится за мной.

– Право, нет! – поспешил уверить он и снова воззрился на Валентина, – но, знаете, такса ведь охотничья собака… Я, видите ли, даже просил Марфу Самсоновну уступить Валентина мне. Да где там! Она вообразить себе не может, как это ее любимец будет бегать по лесу, и выманивать лис из нор.

Тут он ласково потрепал собаку за ухо.

–Так ведь, пес?

Валентин утвердительно тявкнул, будто и впрямь понимал, о чем идет речь.

– Вижу, вы большой друг здешних хозяев, – проговорила я, совершенно осмелев,– значит, вам может быть известно, где можно покормить песика, пока у него нет возможности поохотиться самому.

– Думаю, вам не стоит этого делать, не посоветовавшись с хозяйкой. Однако не затягивайте. Посмотрите, как у него выделяется слюна. А теперь разрешите откланяться. Сергей Сергеич ждет меня.

С этим словами незнакомец указал на дверь, что была прямо возле нас, и постучался. «Войдите», – ответили тотчас и он немедля отворил дверь и вошел. Я подумала, что за дверью находится кабинет хозяина дома. Ну что ж, должно быть у незнакомца есть куда более важные дела, чем наши.

– Ну что пес, идем искать хозяйку.

Однако Марфа Самсоновна явилась сама. Она тяжело поднималась по лестнице.

– Марфа Самсоновна!

– Потом, детка, – строго сказала купчиха. – Все потом.

И, вслед за знатоком такс, имени которого я так и не узнала, скрылась в кабинете Сергей Сергеича. Обиженный ее невниманием Валентин, вздохнул и возлег возле двери. Я попыталась сдвинуть его с этой позиции, но тщетно. Валентин не проявил интереса ни к колбасками, ни к кусочками мяса, принесенным мною с поварни. Урчал, но с места не двигался. Преданный пес изо всех сил демонстрировал верность хозяевам и ни на шаг не отходил от кабинетной двери.

Когда я уж совсем отчаялась, Валентин вдруг навострил уши и воззрился на дверь. Кто-то приближался к ней с той стороны. Пес заурчал, то ли в предвкушении встречи, то ли пытаясь высказать неудовольствие, уж не знаю. Я мучалась вопросом, следует ли мне поскорее удалиться, дабы хозяева не подумали, что я подслушиваю, или все-таки остаться на месте, ведь я не успею еще спуститься и на несколько ступенек, как дверь откроется. Тогда мое отступление будет иметь вид бегства, что тоже весьма нежелательно, ибо может навести на какие-нибудь подозрения.

Не решаясь предпринять ни то, ни это, я наклонилась к Валентну. Такса заинтересованно потянулась к моему запястью, которое и без того изрядно ныло. Отшатнувшись, как раз в тот момент, когда дверь кабинета отворилась, я налетела на господина-знатока-такс-и- охоты.

– И все-таки относительно Брахмапутры вы, Сергей Сергеевич, не правы. Вот увидите! Пожалеете еще! – Такими были его слова, когда он выходил. – Впрочем, прощайте и доброго пути!

Столкнувшись со мной, незнакомец обернулся. Всего лишь на секунду на лице его отразилось изумление, потом в глазах мелькнул интерес. Недолгое время он изучающе меня разглядывал, отчего я неловко себя почувствовала. Он сразу все понял, тотчас откланялся и очень быстро ушел. Его порывистые движения не оставляли сомнения в том, что он покидает дом купцов Тулумбасовых, пребывая в досаде и раздражении.

К моему изумлению, Валентин больше не пожелал возлежать у дверей хозяйского кабинета и засеменил на своих коротеньких лапках следом за незнакомцем. Не успела я оглянуться, как такса уже была в саду. Призывный лай доносился именно оттуда, но когда я выбежала на крыльцо, парадные ворота, только что выпустившие экипаж, уже захлопнулись, а объект моего внимания сиротливо плелся по садовой дорожке к дому.

Признаться, тогда я совсем плохо знала собачьи повадки, поэтому поведение Валентина меня нисколько не насторожило. Я не придала совершенно никакого значения случившемуся, ведь Марфа Самсоновна еще не успела выдать мне свои знаменитые инструкции насчет содержания таксы.

Сии инструкции были сообщены мне поутру на следующий день, так как накануне вечером хозяйка была слишком расстроена. Я сразу поняла, что расстройство ее произошло от кабинетного разговора о Брахмапутре, и была до крайности озадачена. Почему эта далекая индийская река стала источником (простите за каламбур) столь серьезных треволнений? Быть может , гость предлагал Марфе Самсоновне и Сергею Сергеевичу ехать в Индию, а вовсе не в Европу и утверждал что красоты Востока, включая и Брахмапутру, куда более предпочтительны, чем технические новшества и достижения старых западных стран. Я остановилась именно на таком объяснении, хотя оно вызывало серьезные сомнения.

Впрочем, у меня вовсе не было досуга для того, чтобы подумать над этим предметом. Предстояло усвоить бесконечные пункты инструкций, научиться чистить клетку, не раздражая попугая, кормить и выгуливать собаку, заучить признаки недомогания обоих подопечных, а также способы устранения оных недомоганий. Кроме того, от меня потребовали прилежно записать фамилии и адреса ветеринаров, у которых можно лечить животных, а также тех, у которых ни в коем случае нельзя. Под диктовку Марфы Самсоновны, держащей на коленях вальяжно разлегшегося Валентина, я целый час выводила каллиграфическим почерком адреса ветеринарных аптек, названия и адреса магазинов, где можно покупать лекарства, корм и игрушки для собачки и «райской птички», а также аптек и магазинов, подходить к которым строжайшим образом запрещается.

Помимо этого, мне еще предстояло познакомиться с истопником, который будет приходить сюда зимой и протапливать особняк, чтобы поддержать его в жилом состоянии в отсутствии многочисленных слуг, которых теперь рассчитали.

      Дабы хозяева мои были веселы и беззаботно проводили время, не переживая об оставленном недвижимом имуществе и домашних любимцах, мне следовало писать им письма, либо телеграфировать, если нужно сообщить что-то срочное. И вот еще что! Как только я получу от Тулумбасовых известие, что они возвращаются, я должна немедленно дать знать господину Корфу, чья контора по найму домашней прислуги находится на Пречистенке, чтобы он успел подобрать хорошего повара, садовника, кучера, да троих горничных.

И вот настал день отъезда. Марфа Самсоновна в десятый раз поцеловав Валентина, отдала его мне с рук на руки, ласково пожурила «райскую птичку» за плохой аппетит, сотый раз повторила все свои указания, как писаные, так и совершенно новые и, наконец, уселась в наемный экипаж. Все прочие чада и домочадцы, рассевшись также в наемных экипажах, с большим нетерпением ждали ее погружения. Марфа Самсоновна властно махнула рукой, и вся компания направилась на вокзал.

Когда топот копыт отдалился, меня окутала какая-то непробиваемая тишина. На минуту мне показалось, что я нахожусь в коконе, отделяющем меня от огромного мира. Я невольно зажмурилась. Эту звонкую тишину нарушало только биение моего собственного сердца, учащенное дыхание Валентина, да шелест веток в саду.

– Ну что, барышня, – я невольно вздрогнула, – теперя мы с тобой тута полные хозяева! Что скажешь?

Это был старый садовник дед Филипп.

– А тебя, дедушка, разве не уволили? – недоверчиво спросила я.

– Уво-олили, – протянул дед, неопределенно кивая, – дак как меня уволить, хоша бы и захотели. Меня коли даже и уволишь, дак я все одно тута остануся. У меня другова дома-то нет. Из крепостных мы, значится. Тута я родился еще при барах. Тута вырос, тута всю жизню и живу. Кажное деревцо тута знаю.

Искренне говоря, меня это даже обрадовало. Мне никогда не доводилось оказаться на положении хозяйки такого большого дома и, что греха таить, я побаивалась сделать что-то не так. И потом, я беспокоилась, что всякие рассказы о привидениях в старых домах может быть вовсе и не сказки. Дед Филипп конечно плохая мне защита, но все-таки живой человек.

– А ты бы, барышня, чайку испила. Теперь на воле-то все тебе можно.

– Спасибо, не хочется пока.

– Ну, как знаешь, а я пойду.

С этими словами дед пошагал на поварню. Шел он прямо, как истинный господин. И дверь распахнул не робко, а широко, будто и впрямь был здесь господином.

Я же отправилась в свой флигелек и по дороге все силилась припомнить, говорила ли мне Марфа Самсоновна или кто-нибудь другой, что дед Филипп тоже тут останется или не говорила. И все мне казалось, что ничего подобного я ни от кого не слышала. Может, подумалось мне, для них это само-собой разумеется. Раз садовник всю жизнь прожил здесь и был неотъемлемой частью дома, может и не стоило это особого внимания. Однако же, по моим представлениям, хозяева должны были об этом упомянуть. Ведь вполне понятно, что оставлять в огромном доме одинокую девицу без всякого попечительства, было бы весьма неосмотрительно.

Дальше я задумалась над тем, можно ли назвать деда Филиппа попечителем, внушающим доверие, но ни к какому умозаключению прийти не успела, так как над ухом послышалось знакомое «пррреступление». Это был сигнал к кормлению «райской птички», которая не любила, чтобы о ней забывали. Услыхав знакомый призыв, оживился и загрустивший было Валентин.

Покормив животных и не углядев у них никаких признаков недомогания, перечисленных в инструкциях, я решила подняться в библиотеку, раз мне «тута теперь все можно». Библиотека находилась в правом крыле Большого дома. Так я стала называть сам дом, в отличие от моего флигелька, который на ближайшие два года сулил стать мне пристанищем.

Парадную дверь особняка заперли и заколотили досками, но для истопника и прочих хозяйственных нужд существовал черный ход, коим мне и надлежало пользоваться. Ключи от черного хода мне были оставлены и при этом многожды повторено, что без крайней нужды (каковой мог быть только пожар, спаси Господи) я не должна давать их ни одной живой душе. Самой же мне входить в Большой дом не возбранялось, но лишь днем, чтобы не носить с собой свечей, от которых могут пойти искры. Входя, я должна тотчас запирать дверь изнутри и никого, кроме истопника, мне водить с собой не разрешалось. Не разрешалось также отпирать дверь, если поблизости был кто посторонний (ума не приложу, кто).

Что же до библиотеки, то ее, ради моего удовольствия, оставили вполне доступной. Шкафы не занавесили чехлами, и приставные лесенки не убрали в хозяйственные помещения, как это предполагалось сделать. Мне стоило лишь заикнуться, что я вовсе не против была бы почитать от скуки, и Марфа Самсоновна согласилась, что это вовсе не грех, а очень даже правильно. Вслух она рассудила, что должно же быть у меня какое-никакое занятие, иначе потянет девку со двора, а от этого ничего хорошего ждать нельзя.

Оказавшись первый раз в опустевшем большом доме, где еще утром раздавались десятки голосов, хлопали двери, слышались шаги, витали запахи, я невольно поежилась, но тотчас отогнала все грустные мысли. Душу грело одно только осознание того, что совсем рядом в саду ждет меня маленький уютный флигелек, который я могу назвать своим домом. Когда я думала об этом, делалось хорошо и спокойно, тем паче, что огромная библиотека Тулумбасовых отлично могла скрасить одиночество. Я решительно зашагала в ее направлении.

Старинные дома екатерининских времен хороши обилием окон. Благодаря им свет, хоть и достаточно робко, проникает в дом даже если задернуты шторы. В этой таинственной полутьме я добралась до библиотеки без приключений, если не считать разыгравшейся моей фантазии, нарисовавшей какие-то невероятные картины в тот момент, когда я запнулась на лестнице. Рассмотрев хорошенько причину, я увидела битые кирпичи и тут же вспомнила что в кабинете Сергей Сергеича перекладывали печь. Должно быть в спешке о них забыли. Что ж, впредь нужно быть осторожнее или перенести куда-нибудь эти кирпичи. Но не теперь. Теперь мне не терпелось получше ознакомиться с библиотекой.

Солидное собрание книг вполне заслуживало отдельной большой залы. Здесь нашлось даже несколько старинных фолиантов, которые заперты были каждый в своей витрине. На столике перед диваном высилась целая горка творений новомодных авторов, некоторые из них были еще не разрезаны. Это все были романы, и, по большей части, на русском или на французском.

Присев на диван, я заглянула в одну из книг, да так и не заметила, как завечерело. Оторвалась я от чтения только услыхав, как с улицы меня кто-то кличет. И голос этот вовсе не деда Филиппа, а мелодичный и звонкий. Женский голос. Гадая, кто бы это мог быть, я выбежала во двор и, не успела еще запереть дверь черного хода, как передо мной предстала деревенская девушка редкостной красоты.

– Ой, – говорит, – здрасьте. А я-то уж обыскалась.

– А ты кто ж такая будешь?

– Как кто? Фекла я. Кухарка ваша теперь буду.

Только тут я и припомнила, что Марфа Самсоновна обмолвилась в первый же день моего появления в доме, что из деревенского имения выписана для меня кухарка. И точно именем Фекла! Да было это мною услышано случайно, так как говорилось не мне, а, кажется, одной из невесток Марфы Самсовновны в ответ на ее вопрос, как же, мол, буду я управляться с хозяйством сама. В суете, предшествовавшей отъезду, хозяйка видно о Фекле совсем позабыла.

– Да как же ты вошла? Я и стука-то не слышала.

– Дак дедушка открыли. Впустил, а потом и говорит, иди, мол, ищи ее сама, чай она не барыня, чтоб я ей про тебя докладывал. Вот я и хожу тут, кликаю.

– Да давно ль ходишь? – допрашивала я, пропусив мимо ушей «не барыню».

– А солнышко еще высоко было.

– Стало быть, часа два?

– А то и боле того. А вы барышня благородная, сразу видать, – отметила вдруг Фекла. – И даже, думаю, не купеческих будете, а самых что ни на есть благородных?

– Отец мой из дворян. А зовут меня Ангелина. Ангелина Николаевна Звягинцева.

– Фекла Шорина, – церемонно поклонилась моя визави.

И тут же пояснила:

– А хозяйство тутошнее я уж знаю. Бывала, значит. Так что, может чайку справить?

– А, пожалуй. Да и перекусить бы не помешало.

– Вот и дело, барышня. Вы мне укажите, куда вещички бросить, а там уж я мигом.

Появление Феклы меня несказанно обрадовало, и я вовсе успокоилась насчет деда Филиппа. Ведь если забыли про Феклу, которую нарочно наняли, то нечего удивляться, что не упомянули про него.

Фекла мне сразу понравилась. От нее веяло какой-то основательностью и силой, да и красота девушке досталась поистине замечательная. Сложена она была, как на заказ. Истинно русская статная фигура, а лицо румяное и белое. Темно-русые косы покоились на высокой груди. Но более всего хороши были глаза – большие серые понятливые в ореоле густых черных ресниц.

Я поселила Феклу в маленькой комнатке рядом с моей спальней. Не успела она появиться в своей комнатушке, как тут же принялась что-то поправлять и прихорашивать. Мне нравилось, что она вовсе не смущается моим присутствием.

Из цветного матерчатого узелка вынула Фекла икону Казанской Божьей Матери, писаную простым деревенским писцом, да поставила на полочку. Засветила лампадку, часто перекрестилась, молитву прочитала. Вещички свои нехитрые уложила в шкаф, да из круглой коробочки, где верно раньше лежали леденцы, достала нитку алых бус. Принарядилась для московского житья.

Проходя мимо, она и в моей комнате порядок навела: расправила покрывало на постели, подняла диванную подушку с пола, вынула из вазы старый засохший букет и деловито прошествовала на поварню. Часу не прошло, как стол был накрыт к ужину и самовар пыхтел на низеньком столике у дивана.

Благодаря Фекле, дни мои потекли в полной безмятежности. Кроме ведения домашнего хозяйства в нашем маленьком флигельке, она была всегда мне помощницей во всех делах с таксой и «райской птичкой». Но на этом Феклина деятельная натура не успокаивалась. Она вскопала несколько грядок в саду и посадила зелень, она ходила на рынок и каждый раз торговалась так, что мясники отдавали ей лучший товар по бросово низким ценам, она поила старого деда Филиппа каким-то отваром от ревматизма, и повеселевший дед стал звать ее дочкой. В жаркие полдневные часы они нередко болтали на поварне про свойства всяких лечебных трав, про разные отвары, примочки и настои.

Так прошла неделя, потом десять дней. Я уже почти свыклась со своим новым житьем и, более того, начало оно мне казаться таким привычным, будто я всю жизнь свою вот так прожила. На одиннадцатый день произошло событие. У ворот позвонил колокольчик. Это был рассыльный из телеграфной конторы Шварца, который протянул мне телеграмму.

Разумеется, она была от хозяев. Они прибыли в Тоскану и остановились в Ливорно. Разместились они в гостинице, но подыскивают подходящий особнячок. В телеграмме сообщался адрес, на который следовало писать письма, а также напоминалось, что написать и отправить письмо следовало немедленно. Кроме того, упоминалось про Феклу и деда Филиппа, а вот относительно жалованья, сказано было только про Феклу. Деньги, мол, были вперед за два года уплачены ее отцу Платону Шорину, деревенскому кузнецу. Вот и все.

Письмо с подробным отчетом о жизни Валентина и Дорика я самолично отнесла в почтовую контору вечером того же дня. Следовательно, ночью я уснула с совершенно спокойной совестью и всякие дурные сновидения или кошмары не имели никакого права меня мучить именно в эту ночь. Однако же именно в эту ночь спала я очень беспокойно. Намного беспокойней обычного.

Измучившись вконец, я решила выйти в сад, в надежде, что свежий ночной воздух быстро сморит меня. Потянув шаль, что висела на спинке кровати, я задела что-то на тумбочке у изголовья и это что-то, как потом оказалось, жестяная коробка из-под печенья, с грохотом упало на пол. Валентин, чей сон был грубо прерван, возмущенно залаял, побудив Дорика произнести свое коронное «пррреступление». Ойкнув, я попыталась нащупать свечу, но переполошенная Фекла, прибежавшая из соседней комнаты, уже успела отдернуть штору на окне.

– Батюшки! – отпрянув от окошка, она прижала ладонь к губам.

– Ты чего?

– Там кто-то есть, – зашептала Фекла, – указывая в сторону дома.

Тут же вспомнив все наказы хозяев никого не впускать, я бросилась к окну так стремительно, что чуть было не свалила Феклу с ног. Между тем, лай Валентина перерос в тревожное рычание. Ошибки быть не могло – в саду действительно кто-то был. Этот кто-то шел в сторону дома, но наш тарарам, заставил его остановиться и поспешно шмыгнуть в кусты. Все же я успела разглядеть чью-то спину.

– Это не дед Филипп, – прошептала я немеющими губами.

– Точно не он, – подтвердила Фекла.

Валентин тем временем отчаянно рвался в сад. Все попытки успокоить собаку, не привели ни к чему. Пришлось нацепить на него поводок и выйти. Только отворилась дверь, пес помчался к кустам, в которых скрылся незнакомец, и мы поневоле побежали за ним. В кустах прыти у него поубавилась. Видно, он сбился со следа. Немного покружив и порычав для устрашения, он вернулся к нам, дожидавшимся его в десяти шагах от опасного места. Все вместе мы поплелись к дому. Сон отрезало напрочь, и мы все трое встретили рассвет на крыльце, и то благо, что летом он наступает рано.

С восходом солнца мы совершенно осмелели и даже отважились дойти до привратницкой, чтобы порасспросить деда Филипа, не впускал ли он кого этой ночью. Разбуженный в четыре утра старик, имел вид жалкий и сначала был вовсе не любезен, но, услышав про наши ночные злоключения, и сам встревожился не на шутку.

– В участок надо, – убежденно поговорил он, и, обращаясь ко мне, добавил, – это, барышня, по твоей части, как ты из образованных. Нам ведь что – может поверят, может скажут, спьяну привиделось, а образованной барышне поверят.

В полицейском участке я была самой первой посетительницей. Однако пристав Дзюбенко, которому еще две недели назад представил меня лично Сергей Сергеевич, тотчас распахнул для меня двери кабинета. Вздохнув с облегчением, я немедленно поведала ему о ночных злоключениях. Впрочем полковник отнесся к рассказу моему с большой долей скепсиса.

Как выяснилось полковник Дзюбенко имел весьма преувеличенное представление о расстроенных женских нервах. Его предположения начинались с дурных снов, вызванных чтением чувствительных романов, и это, заметьте, на ночь, и заканчивалась неким затмениями рассудка, вызванными переменой погоды. Вскользь упоминались шалости бездомных мальчишек, что охочи до яблок (какие яблоки в мае?!), а также проделки резвых молодых людей, что охочи до ясных глаз, ну, и так далее.

– Впрочем, – не преминул заметить пристав, – Сергей Сергеевич сам мне сообщил, что ничего ценного в доме нет. – Но потом вдруг добавил, – Разумеется, мадемуазель, кроме вас.

Мне осталось только вздохнуть и ответить ему, что он совершенно меня убедил в полной безопасности вверенного мне владения. Побежденный моей кротостью, пристав все-таки пообещал мне, что городовой ночью будет ходить возле наших ворот значительно чаще и значительно ближе к ним. Кроме того, мне был дан совет нанять сторожа с колотушкой, и этому совету я уже готова была последовать, но мне помешало одно обстоятельство, которое ждало меня по возвращении домой.

Когда я говорю «обстоятельство», должна заметить, что я даже не совсем уверена можно ли назвать обстоятельством того самого господина, который был дружен с моими хозяевами и рассуждал с ними о Брахмапутре. Именно он прохаживался у наших ворот и явно кого-то поджидал. Признаться, я не сразу подумала, что меня.

Однако, стоило мне подойти поближе, он так спешно взял меня за локоток и в таких красивых выражениях заверил, что рад нашей встрече, что совершенно меня обескуражил.

– Простите, – замотала я головой, – что вам от нужно? И, пожалуйста, отпустите меня! Я городового позову.

Должно быть, знакомый незнакомец счел тон мой довольно решительным, потому что он сразу отпустил меня и спешно проговорил:

– Простите, я… доселе не представился. Павел Петрович Летов меня зовут. Не надо городового. Мне вам нужно очень важную вещь сказать. Мы с вами знакомы, ну, вспомните, виделись у Тулумбасовых.

Его голубые глаза смотрели вполне искренне и даже безмятежно. От высокой ладной фигуры веяло силой и рыцарским благородством. Прав Дзюбенко – чувствительные романы до добра не доводят! Одним словом, внешность господина Летова показалась мне внушающей доверие и, слегка пожав плечами, я ответила, что прекрасно все помню.

– Вот и отлично, – проговорил он примирительно, и снова притянул мою руку, – нам нужно поговорить. Но не на улице. Здесь есть неподалеку одно заведение. Вполне приличное для барышни хорошего воспитания.

– Но о чем, позвольте?! – возмутилась я, чувствуя, как едва зародившаяся симпатия покидает меня, – Да не тащите меня, не о чем мне с вами разговаривать!

– Виноват.

Он отпустил мою руку.

– Ну, хорошо, вот что поймите, милая барышня, за домом следят. Да-да. И не делайте таких удивленных глаз. Поверьте, то, что случилось сегодняшней ночью, может повториться опять.

– Ч-что случилось? Откуда Вам известно. Вы что? Это ВЫ были?

– Я – не я. Не стану говорить об этом здесь. У вас на выбор только два варианта. Либо вы пускаете меня в дом, и мы спокойно говорим там, но это ведь строго-настрого запрещено, не так ли? Либо вы соглашаетесь идти со мной.

Что ж, выбор, и правда, небольшой.

– Отчего ж нельзя поговорить здесь? – ухватилась я за соломинку.

Павел Петрович улыбнулся и показал глазами на будку чистильщика обуви на противоположной стороне улицы.

– Вы смеетесь надо мной, – запальчиво сказала я

– Разумеется! Как и те, что наведывались к вам в сад сегодня ночью.

– Ну, хорошо.

Я позволила господину Летову взять себя под локоток, и мы медленно побрели в сторону Никитских ворот. Посторонние вполне могли подумать, что мы парочка, ну ни дать, ни взять.

Заведение, в которое привел меня мой новый знакомый оказалось действительно вполне приличным для благовоспитанной барышни. Хотя бы уже потому, что, входя, я встретила обеих своих родственниц. Они очень сухо раскланялись со мной, однако ж спутника моего изучили взглядами досконально. Должно быть, он принял нас за подруг, потому что улыбался им с той же безмятежностью, что и мне несколькими минутами раньше.

– Ну вот, – мстительно произнесла я, устраиваясь за столиком, – теперь если вдруг со мной что-нибудь случиться, то два свидетеля покажут, что видели меня с высоким голубоглазым господином.

– Думаю, так они не скажут, – спокойно парировал он, – а просто назовут мое имя, и мне конец.

– Вы самоуверенны!

– Я достаточно часто бываю в обществе…

Ну-ну! Ваша взяла, господин Летов. Я-то в обществе не бываю вовсе. Разве только в обществе попугая и таксы….

Вслух я сказала довольно сухо:

– Так я слушаю вас.

– Может быть, сначала закажете что-нибудь?

– Совсем нет! Я не для этого сюда пришла.

– Ошибаетесь, мадемуазель! Сюда все приходят для этого. Любезный! Принеси шоколад, пирожных, миндального печенья и коньяку для меня.

– Прекрасно, – горячилась я, – я съем ваше печенье и пирожные, запью это все шоколадом, и что? Ну, вы же не этого хотите! Так чего?

– Для начала узнать, как вас величать. Неудобно как-то все время называть вас барышней.

– Ангелина Николаевна Звягинцева.

– Очень мило. Однако мне было бы приятнее, если бы вы протянули мне при этом ручку.

– Вы что, – опешила я, – вы что за мной пытаетесь ухаживать?

– А эта мысль вам кажется совсем уж невероятной?

Я готова была вскипеть, но он успел предвосхитить мою вспышку. Подняв руки, он сказал, что сдается и, придвинув свой стул поближе к моему, заговорил.

– Улыбнитесь мне. Поверьте, нам все-таки лучше выглядеть влюбленной парой. А сейчас посмотрите мне за спину. Та яркая дама в красном со смоляными волосами смотрит на нас?

Невольно выполнив его указание, я обнаружила, что дама не просто смотрела, она пожирала нас глазами.

– Не отвечайте, кивните, – диктовал он.

Я утвердительно затрясла головой.

– Как по-вашему, она может нас слышать?

– Н-ну, думаю, что нет.

– Хорошо. Теперь к делу. Смотрите на меня с восхищением и, что бы я не сказал, воздержитесь от проявления эмоций. Так вот, вы слышали о Брахмапутре?

– Реке?

– Алмазе.

– Нет. Никогда.

– Я совершено уверен. Он хранится в доме. Я же просил вас не проявлять свои эмоции так бурно.

– Простите. Н-но Сергей Сергеич…

– Знаю, он заверил всех, что ничего ценного в доме не оставил, кроме вас, конечно… Согласен, это довольно пошло и не тянет на каламбур, но похоже он прав…

– Ничего не поняла! Что вы имеете в виду? – проворчала я, оставляя без внимания его нарочито неловкий комплимент.

– Что я имею в виду? А вот что: Сергей Сергеич, хорошо зная, что за камнем охотятся и что в дороге обеспечить его сохранность будет куда труднее, не взял его с собой, а оставил в доме в тайнике.

– А, это все он вам сказал, – сообразила я, вспомнив тот самый день, когда меня озадачили разговоры о Брахмапутре.

– Нет. Не сказал. К такому выводу пришел я сам. Не спрашивайте меня как, но это точно.

– И что же, этот алмаз? Он… он очень ценный?

Его взгляд выразил полнейшее удивление. Впрочем, даже не удивление. Так, пожалуй, мог бы посмотреть школьный учитель, если бы его ученик в конце целого года обучения не смог назвать ни одной буквы алфавита.

– Вы что, на самом деле ничего не знаете о Брахмапутре?

– Ни-че-го.

– О, это крупный камень, около ста карат. Да если б только это! Чистейшей голубой воды… Понимаете, ни одного вкрапления!

– Потому и называется Бра…

Он приставил ладонь к губам, повелевая мне замолчать, и указал взглядом на проходящего мимо с усатого господина. Господин вел под руку пышную пожилую даму. Они присоединились к давешней даме в красной накидке и громко заговорили на неизвестном мне языке.

– Это они нас учуяли, – убежденно и как-то озорно сказал Летов.

А у меня мурашки забегали по коже. Должно быть, все мое отчаянье отразилось в глазах, когда я сообразила, что эти люди – горцы. Павел Петрович сразу понял, что мне теперь уж стало не по себе.

– Ну, Ангелина Николаевна, не волнуйтесь уж так-то. Вы ведь под защитой самого полковника Дзюбенко.

– Да, – согласилась я, но голос мой прозвучал совсем неуверенно. – Только вот не пойму почему… этим людям так непременно нужен камень Тулумбасовых. Есть же другие. И потом, могли ведь они попросить Сергея Сергеевича. Он бы продал, если уж так нужно….

– Мне нравится ваше ребячество. Видите ли, дорогая мадемуазель Звягинцева, если ты болен камнем, то он для тебя один во всем свете. Это как полюбить красивую женщину. Она точно маяк в ночи. Мучишься ревностью, повсюду ищешь встреч! А в данном случае, поверьте мне, предмет увлечения истинно достойный. Кроме того, для горцев он имеет свое особое значение. По преданию его принесла в их страну некая принцесса, сосватанная их правителем в Персии.

– А вы его видели?

– Приходилось.

– Как же он попал к Сергей Сергеичу? – спросила я, невольно косясь на столик с красной дамой.

Уловив это, Павел Петрович вопросительно поднял брови. Но я поспешила его успокоить. По моим представлениям горцы вели себя совсем неплохо, а то, что разговор их был слишком громким, давало нам возможность без особых опасений продолжить свою беседу, тем более что она становилась все интереснее.

– История совсем давняя. Где-то в шестидесятых годах некий молодой офицер, участвовавший в очередной компании на Кавказе, присвоил драгоценный камень. Да так ловко, что свидетелей тому не было. Горцы долго искали обидчика, но, в конце концов, напали на след.

– И это был какой-нибудь родственник Сергей Сергеича?

– Ну, нет. Тогда это было бы слишком просто. Слушайте и, пожалуйста, не прерывайте меня. Так вот, когда черкесы напали на след, обидчик был уже в сырой земле, но у него остались вдова и сын. Прямых улик, на основании которых можно было бы потребовать у наследников камень, не нашли, но предприняли несколько попыток покопаться в квартирке вдовы. Все они запротоколированы полицией. Впрочем, вдова оказалась не промах, горцам отыскать камень не удалось. Тогда они затаились и стали ждать. Прошли годы, подрос сынок того офицера. Этот оказался мотом и игроком, да таким, что не заметил, как встал на край долговой ямы. И вот уж было совсем туда попал, да тут случилось неожиданное – деньги нашлись сами собой. Маменька оплатила все его долги, а главный кредитор, как вы догадываетесь, ваш благодетель…

– Сергей Сергеевич?

– Сергей Сергеевич,– кивнул Летов, – вдруг совершенно снял свое требование и заявил, что претензий к ответчику более не имеет.

– И они подумали…

– Согласитесь, доказательство вполне резонное, если учесть, что вдова перед тем еле перебивалась на небольшую пенсию, а тут вдруг такие деньги. Долги-то были нешуточные.

– Стало быть, теперь они считают, что камень у Тулумбасовых?

– Именно так.

– Но почему все уверены, что Сергей Сергеич не увез камень в Европу? Вы же сами говорите, что он как любимая женщина….

– Ну, вот, я думаю, потому и не увез. Поверьте старому бродяге, путешествуя куда труднее уберечь имущество, чем сидя на одном месте. Скорее всего, эти люди, – тут он кивнул на столик, где восседала дама в красной накидке, – Тулумбасовых тоже без внимания не оставляют.

– Послушайте, господин Летов, но мне-то что делать?

– Вам, сударыня, следует, как и прежде смотреть за собачкой и…– он поднял вверх указательный палец, – не выбегать в сад посреди ночи в одной ночной рубашке.

– А вы… Так это все-таки были вы?

– Большой жизненный опыт не позволят мне полагаться на обещания полковника Дзюбенко.

– Ах, мой небольшой, признаться, тоже.

На том мы и разошлись. Вернее, следуя правилам игры во влюбленных, Павел Петрович проводил меня до самых ворот и, нежно поцеловав ручку, удалился. Думаю, мой вид тоже вполне соответствовал спектаклю, ибо, ошарашенная, я вообще не могла вымолвить ни слова, а только молча взирала на свой «предмет» и в конце пути, чуть не забыла, как было условлено, послать ему воздушный поцелуй, но вовремя опомнилась.

Только затворились за мною ворота усадьбы, как мысль огромной сокрушительной силы пришла мне в голову. «Зачем ему-то это нужно?»

Ну, действительно, зачем? Зачем Павлу Петровичу бродить ночью по саду и караулить бриллиант. А может он просто зубы заговаривает? Сам же собирается выкрасть камень, ведь совершенно ясно, что ему известно куда больше, чем он рассказал. Он знает про тайник, и может быть он даже знает, где этот тайник. А вдруг тайник не в доме, а в саду или на поварне? Или даже…даже во флигеле?

Я не из робких, но сердце мое ушло в пятки, а воображение быстро нарисовало высокого усатого мужчину в бурке и папахе. Мужчина пронзал мое горло кинжалом. Ну, уж нет!

Сбежать? А вдруг господин Летов только того и ждет, что я сбегу, чтобы без помех, выкрасть камень. Все-таки убивать человека, должно быть, малоприятно. Нет, все это как-то очень уж…..

Но может быть сам Сергей Сергеич поручил ему присматривать за домом, не вполне полагаясь на меня? За домом и за бриллиантом. Нет, не сходится. Павел Петрович сказал, что только по каким-то особым приметам понял, что камень остался в доме, а сам Сергей Сергеич уверил его в обратном. И для чего вообще Павел Петрович сказал мне об этом разнесчастном бриллианте? Мне, судя по всему, об этом знать не полагалось. Жила бы я себе спокойно, в полном неведении. Есть бриллиант – нет бриллианта, мне все равно. Ах, вот если б взглянуть на него хоть разочек!

– Ангелина Николаевна! Да уж в себе ли вы? – Фекла, оказывается, давно уже пыталась со мной заговорить.

– Знаешь, Феклуша, сказала я, продираясь сквозь свои спутанные мысли, – похоже, теперь спать нам придется по очереди.

В огромных серых глазах застыл вопрос.

– А может вообще нам лучше спать днем, – продолжила я, чем совершенно повергла Феклу в недоумение. – Видишь ли, в доме, кажется, осталась очень ценная вещь, за которой могут …

Фекла всплеснула руками:

– А и пусть, Ангелина Николаевна! Это ведь дело хозяйское. Хотели, оставляли, хотели, брали с собой. А я гляжу, идете вы сама не своя, да еще белая точно мел. Я уж испужалась, что может тот черкес, что вам сделал…

– Какой черкес, Феклуша?

– А такой! Вы только за ворота, а тут и черкес. Говорит, повидать барышню. Мы-то и отвечаем с дедом Филиппом, мол, нету дома барышни, ушла по делам. А он-то все норовит в ворота протиснуться. Насилу с дедом выдворили его. Поди, опять придет. А я-то и на рынок не пошла. Боязно. Может вчерашнего погрею, а то схожу…

Мысль, что что-то нехорошее может случиться с Феклой, побудила меня согласиться на «вчерашнее». Но что будет дальше? Мы ведь не сможем совсем отказаться от выхода за ворота. Нам нужны будут продукты, медикаменты, всякая всячина для Дорика и Валентина, да и для нас с Феклой. Вылазки нам делать придется. Ничего не оставалось, как серьезно поговорить с Павлом Петровичем. Он ведь ясно дал понять, что ночью обязательно к нам наведается. Следовательно, днем надо выспаться, а ночью устроить засаду.

Спать после бессонной ночи хотелось нестерпимо. Я откинулась на спинку дивана. Последней мыслью моей было, не забыть спросить у Павла Петровича, зачем все-таки ему это нужно.

После дневного сна и обеда, который Фекла умудрилась сделать вполне съедобным и даже сытным, я ходила какая-то квелая и, как не пытался Валентин вернуть меня к жизни, все больше уходила в себя. Мысль о предстоящей ночи обдавала меня холодом. Ночь же неотвратимо приближалась, и не было никакой возможности остановить это приближение хоть на секунду. За ужином я уже куска не могла проглотить и только выпила немного чаю. Фекла укоризненно покачала головой, но убрала со стола молча.

Часов в девять Фекла напоила чаем деда Филиппа. Он всегда перед сном пил чай на поварне. Потом дед Филипп прошел к себе в привратницкую, и вскоре оттуда донесся храп, похожий на рычание крупного зверя. В наступающих сумерках звуки эти показались мне зловещими.

Я сидела на крыльце и пыталась вникнуть в суть любовных перипетий, описанных в романе господина Золя, но как-то не могла представить себе героя-любовника иначе, чем в бурке и с усами. Его обожаемая возлюбленная мне рисовалась в образе принцессы с бриллиантом в том месте, где обычно индийские женщины рисуют себе родинку. Правда, иногда горец был почему-то очень похож на Павла Петровича, а возлюбленная вдруг снимала красную накидку и превращалась в меня. Совершеннейший бред!

Фекла присела на крыльцо рядом со мной и принялась было шить, но все чаще клевала носом. Взяв с нее слово, что она явится ко мне на подмогу по первому зову, я отослала ее спать.

Вечер был теплым, хотя на небо то и дело набегали тучи. Я опасливо смотрела на них. Нехорошо, коли ночь выдастся безлунной.

Валентин возлежал у меня в ногах, Дорик дремал на насесте. Идиллия, да и только. Я попыталась прогнать давящую душу тревогу и сосредоточиться на романе господина Золя, но не слишком далеко продвинулась в этом своем намерении. Мысли мои то и дело возвращались к предстоящей ночи. К тому же начало смеркаться и стало плохо видно. Отбросив книгу, я решила пройтись.

Осторожно высвободив ноги из-под спящего Валентина, я встала и чуть не полетела с крыльца. У меня за спиной «райская птичка» произнесла свое единственное слово «преступление», и средь вечерней полутьмы оно прозвучало зловещие. Впрочем, оно же навело меня на мысль. «Интересно, – подумала я, – как Павел Петрович попадает в наш сад? Может у него сговор с дедом Филиппом? Или сам Сергей Сергеич приказал пускать Летова в любое время?» Может быть, но не мешало бы проверить, что там с забором. Напрасно я не сделала этого днем.

Наступивший вечер казался вполне мирным. Свежий ветерок овевал кусты и кроны деревьев, в траве стрекотали кузнечики, в ветвях заливались соловьи. Нет, надо быть совершенно сумасшедшим, чтобы в такой вечер отправиться грабить дом вместо того, чтобы гулять где-нибудь в полях или сидеть с возлюбленной на белой скамейке у пруда, прислушиваясь к лягушачьему бормотанию…

Но что это? Я отчетливо услышала торопливые шаги и поспешила схорониться в кустах. Шаги стихли, но послышались голоса. Они доносились с другой стороны дома, или мне это только показалось. Я прислушалась, но ни слова не разобрала. Зато хорошо уловила стук молотка. Что-то грохнуло, потом зазвенело разбитое стекло. Кажется кто-то сбил ставень и разбил окно.. Надо бы посмотреть, кто эти люди.

Раскудрявившиеся кусты сирени огибали задний двор сплошной полосой. Под их сенью вполне можно было пробраться на ту сторону дома, не привлекая внимания грабителей. Я перекрестилась и решительно шагнула вперед, но прошла всего несколько шагов, когда невидимая рука вцепилась в запястье. На подбородок легла властная чья-то ладонь, отнимая возможность хоть как-то изъявить несогласие с подобным обращением. Сердце затрепыхалось пойманной птичкой.

– Ай-ай-ай, Ангелина Николаевна, – раздалось за спиной, – вы же обещали мне не бегать ночью по саду.

– Уф, – выдохнула я, – это вы? – И совсем глупо добавила, – А я знала, что вы придете.

– И вы решили, что не явиться на свидание к возлюбленному дурной тон?

– Ах, мне сейчас не до шуток. Вы слышали? Кто-то проник в дом.

– Вы что же хотите накрыть его на месте преступления?

– Нет, ну я думала… э… может городового позвать?

– Просто поразительно! Вы верите в городового, как четырехлетнее дитя верит в Деда Мороза.

– А что мне еще остается делать?

– Для начала положитесь на умного и сильного мужчину, который у вас в данный момент под рукой.

– Да что вы мне зубы заговариваете! Ведь они же уйдут!

– Не раньше, чем доберутся до бриллианта.

– Вы думаете, они знают, где тайник?

– Они найдут его, можете быть совершенно уверены.

– Ну а что же мы тогда стоим? Слушайте, вы или заодно с ними или я вас не понимаю!

– Ну, хорошо. – Он пристально посмотрел в сторону дома, – видите?

Желтый огонек мелькал в окнах, пробиваясь, сквозь неплотно прикрытые шторы.

– Они идут в сторону кабинета Сергея Сергеевича.

– Тайник там. И сделан он наспех перед самым отъездом. Груду камней, вынутых из стены, так и не унесли с лестничной площадки перед кабинетом. В кабинете на ковре остались следы, что ведут к портрету государя. Только человек напрочь лишенный наблюдательности не поймет, что тайник нужно искать там. А уж горцы, поверьте, куда наблюдательнее нас с вами.

– Но послушайте…

– Вы хотите спросить, почему мы тут стоим. Мы просто не хотим быть погребенными под грудой битых кирпичей и обломками балок. Видите ли, при всех положительных сторонах горцев, они довольно нетерпеливы и не станут тратить время на подбор кодов к сейфу, что спрятан в тайнике. Вы, надеюсь, помните тот железный ящик, который притащили во время ужина?

– Ну и что?

– Они взорвут дверцу, будьте готовы зажать уши минут через пять.

– И вы так спокойно говорите об этом!?

– Ну, видите ли, любезная Ангелина Николаевна, если они не сделают этого в сегодняшнюю ночь, они это сделают в следующую или двумя ночами позже, а может быть и днем. И кто знает, может быть тогда рядом с вами не будет меня…

– Вы все шутите. Смотрите, свет в кабинете!

– Да, я заметил. Скоро грохнет, так, что не забудьте зажать уши. И давайте отойдем подальше от дома, на всякий случай. Если эти ребята не правильно рассчитали количество динамита, они взорвут целое крыло. Не хочется быть задетым обломками.

Мы отошли и превратились в ожидание. Но взрыв все равно прогремел неожиданно. Он был похож на вопль гигантской совы. Задребезжали стекла, что-то посыпалось. Мне даже показалось, что пошатнулся дом.

– Ну вот, что я вам говорил, – самоуверенно заявил Павел Петрович, – они все-таки перестарались. Теперь стойте здесь и не отходите ни на шаг. Он рванулся к дому, но вдруг остановился и повернулся ко мне.

– Надеюсь, у вас есть ключи от черного хода?

– Есть, но я не могу отдать их вам. Мне запрещено…

– Думаю, разбитые окна снимают с вас этот зарок.

Ключ висел на шнурке у меня на груди. И достать его было секундным делом, но могу ли я доверить его постороннему. Обстоятельства конечно были не самые обычные…

– Ну, смелее, – строго сказал Летов, – Не заставляйте меня лезть в дом через окно. У нас слишком мало времени. Сейчас сюда явятся их соплеменники, и тогда точно ничего не получится.

Я вздохнула и отдала ключ. Летов еще раз повторил, чтобы я не двигалась с места, и шагнул в темноту.

С минуту было совсем тихо. Потом я увидела белую фигуру, мечущуюся по саду, Это была Фекла, За ней, не отставая ни на шаг, бежал Валентин.

– Фекла! – позвала я, – эй!

Но она не слышала, и мне пришлось выйти из укрытия. Сначала, увидав меня, она отшатнулась, но потом вздохнула с облегчением и заголосила:

– Ой, барышня, а я-то не чаяла вас в живых! Да кто стрелял-то?

.– Это взрыв был.

–О-ой, – Фекла прикрыла рот ладонью, – что делается! А я проснулась от грохота. Собачонка лает. Вас нет нигде. Попугай свое талдычит. Темнота. Так что делать-то?

– Ждать.

Ждали мы не долго, впрочем, не того, чего дождались. Послышалась перестрелка, топот ног, что-то сыпалось, падало. Валентин сдобрил какофонию заливистым лаем. Потом снова задребезжали стекла, и кто-то выпрыгнул прямо из окна второго этажа. Мы затаились. Пес и тот сменил лай на утробное рычание. Откуда-то со стороны слышалось бормотание, но разобрать его мы не могли.

– Ангелина Николаевна, – кажется Павел Петрович сделал над собой значительное усилие, – подойдите же!

Я бросилась на голос. Летов полулежал на траве, опираясь на локоть. Со стороны могло показаться, что он просто решил немного передохнуть после долгого пути. Однако, когда он снова заговорил, голос его выдал – это был голос человека, испытывающего серьезные физические мучения.

– Слушайте меня и сделайте все в точности. Промедление грозит смертельной опасностью для всех!

– Каких всех? Ничего не понимаю! Что с вами? – Я наклонилась и увидела, что пиджак на его правом плече пропитался кровью,.– вы ранены!

– Не смертельно. Слушайте же. Они сейчас придут. Вам надо уходить. Бежать. Уезжайте! Есть у вас разрешение на выезд заграницу?

– Нет!

– Скверно! Бегите на юг, на север, в болота, в степи, но не оставайтесь в Москве. Питер я вам тоже не советую.

– Но я ничего не сделала! Зачем мне бежать?

– Это как раз поправимо. Могу я попросить вас об услуге? Вижу, что могу. Вот здесь, – он показал взглядом, – с левой стороны во внутреннем кармане. Я не могу пошевелить рукой. Ну же, смелее.

Я нерешительно отогнула пиджак на его груди.

– Да берите же! В этом узелке, пропитанном кровью, завернуто одно из красивейших сокровищ в мире.

Я непроизвольно отдернула руку.

– Берите, черт вас возьми! Мне сейчас не до сантиментов.

На этот раз я повиновалась.

– Слушайте. Я все продумал. Собирайтесь немедленно. Поезд на Ростов уходит в три десять утра. Успеете. Там пересядете на другой – Ростов- Владикавказ и доедете до Кавминвод…..

– Вы что? Вы посылаете меня прямо к тем людям, которые меня могут убить из-за этого камня? Ну уж, дудки! Разбирайтесь с ним сами!

Я решительно положила Брахмапутру обратно в тот же карман, откуда его извлекла.

– Послушайте, – сказал он уже более миролюбиво. – В Пятигорске у меня есть друг. Он вас укроет. Поверьте, никому не придет в голову вас у него искать. В конце концов, выбора у вас все равно нет. Сейчас сюда придут люди, а они придут, потому что слишком долго нет тех, кого они послали за камнем. Все их соплеменники погибли при взрыве или ранены. Камня в тайнике они не найдут. И участь, которая вас ждет, может оказаться плачевной. Лучше послушайтесь, и бегите.

– А вы?

– Я выберусь и присоединюсь к вам в Пятигорске. Запомните. Подножие Машука. Дом полковника Израилова. Скажите, что от меня. Но если меня долго не будет, советую Вам пробираться в Новороссийск. Ваши благодетели теперь в Италии, так лучше доберитесь до них морем.

Я смотрела на него во все глаза. Ну, разумеется, совсем простая задачка. Сесть на пароход и, считайте, что вы уже в Италии…

– Скажите,– заговорил господин Летов совсем уж тихо, с большим трудом выдавливая слова, – вы умеете плавать?

Совршенно некстати мне припомнился песчаный берег Финского залива и мама, которая пеняла отцу на то, что он делает из меня сорванца… Да, я умела плавать, и подтвердила это кивком головы.

– Постарайтесь договориться с капитаном, чтобы взял вас горничной, и обещайте, что с палубы нигде не сойдете. В итальянском порту упадите за борт. Достигнете земли вплавь, вот вы и в Италии. Там доберетесь до Тулумбасовых. Откуда было их последнее письмо?

– Из Ливорно.

– Ну, так до встречи в Тоскане, дорогая моя мадемуазель Звягинцева. Но не теряйте ни минуты. Да, камень возьмите. И еще, – я даже в темноте видела, как заблестели его глаза, и мне показалось, что он вздохнул, – лучше поменяйте документы. Предоставьте это полковнику. Он сделает для меня. Ну вот, теперь возьмите камень и идите.

Я повиновалась, но только в первой части, что же касается второй, то я отошла всего на несколько шагов и оглянулась. Павел Петрович пополз в сторону забора, а потом исчез, словно прополз под ним. Спустя несколько секунд послышался стук лошадиных копыт о мостовую, громыхнули колеса. Он уехал. Должно быть, его ждала пролетка. Стало грустно. Потом меня охватила паника.

– Феклуша!

– Ой, барышня! Да что ж теперь будет?

– Собирай вещи! Уезжаем!

Те двое суток, которые занял путь в Ростов-на-Дону, я сама не верила, что я это я. Наскоро собрав свои пожитки и, прихватив собаку и попугая, мы с Феклой, которая несмотря ни на какие уговоры, не хотела оставаться, выбрались из усадьбы Тулумбасовых. До вокзала мы добирались пешком, так как в каждом извозчике видели недруга. На вокзале облегченно перевели дух, но ненадолго.

Поездом я ездила всего три раза в жизни, и только между Питером и Москвой. Первый раз случился, когда меня привезла из Петербурга старая графиня, но я была так подавлена кончиной родителей, что совсем ничего не помню. Второй раз уже в семнадцать лет. Анна Тимофеевна вдруг надумала навестить свою питерскую приятельницу, а меня взяла с собой. Думаю, не последнюю роль в этом сыграло наличие у приятельницы взрослого сына. Однако молодой барин моей благодетельнице чем-то не понравился, и мы снова вернулись в Москву. Вот и все мои путешествия.

Я не имела ни малейшего представления о том, где взять билет и как отыскать нужный поезд. Фекла знала об этом и того меньше. Если бы не милейший вокзальный служащий, мы бы, пожалуй, уехали совсем не в ту сторону, хотя, возможно, это было бы к лучшему.

Так это или не так, но поездом в три десять мы с Феклой отправились в Ростов. Валентин и Дорик были при нас. Надо сказать, что за это мне пришлось солидно заплатить, но расставаться с Валентином и отправлять его в собачий вагон, вовсе не входило в мои планы. В одном из пунктов инструкции Марфа Самсоновна упоминала, что нужно всегда ограничивать контакты Валентина с посторонними собаками, так как от них он может заразиться, чумкой, например, или другими собачьими болезнями.

Нарушать инструкции Марфы Самсоновны с самого начала было вовсе неприлично, да и мне спокойнее, когда Валентин крутится где-то поблизости. Милейший вокзальный служащий устроил и это. Мы ехали в отдельном купе спального вагона первого класса со всем нашим зверинцем вместе. Признаться, я даже не пожалела о заплаченных сверху пяти целковых, хотя Фекла и пыталась укорить меня за то, что я сорю деньгами.

Денег у нас было, по моим представлениям, не так уж мало. Я посчитала себя вправе распорядиться на свое усмотрение всей той суммой, которую Марфа Самсоновна оставила мне на хозяйство. Часть денег я положила на стол в привратницкой. Деда Филиппа будить не стала. Проснется, все увидит и сам поймет, что к чему. Остальную сумму, включая деньги, предназначенные Марфой Самсоновной для безбедного существования Дорика и Валентина, я, разумеется, взяла с собой. Если еще учесть, что жалованье мне тоже было уплачено за два года вперед, я вполне могла позволить себе не только отдельное купе, но и отдельный поезд. Так я себя успокаивала относительно пяти целковых. И правильно делала, потому что других причин для беспокойства у меня было предостаточно.

Во-первых, я понятия не имела, сколько времени будет идти поезд, когда мы приедем в Ростов, и как часто оттуда ходит поезд на Владикавказ. Если, к примеру, раз в две недели, то, что мы будем делать, покуда дождемся этого поезда. Спросить обо всем у милейшего вокзального служащего я просто не успела.

Во- вторых, я хорошо понимала, что наше исчезновение из дома Тулумбасовых вполне можно оценить, как ограбление с бегством и, следовательно, чтобы не выглядеть отъявленной негодяйкой, необходимо послать весточку хозяевам в Европу, и чем раньше, тем лучше. Они ведь ждут, что я буду писать им письма почти ежедневно, и любой перерыв будет расцениваться нехорошо.

И, наконец, в-третьих, как я буду кормить пса, если он привык только к своим самым удивительным в мире консервам «Собачья Радость», производимым неким английским фабрикантом и поставляемым специально в клуб московских заводчиков такс. На день отъезда этого добра оставалось вовсе немного и все, что было, я взяла с собой. Валентинова еда была заказана, но привезти ее должны были только послезавтра, увы, уже после нашего отъезда. Два-три дня мы еще продержимся, но что потом?

С Дориком было не намного проще. Ему вовсе не подходили абы какие зернышки. Он клевал только чистейшую смесь из семи злаков и очень сердился, когда еда не соответствовала его вкусу. Грозное слово «преступление» не сходило тогда с его уст, если так можно назвать попугаев клюв.

Во избежание этой пытки, мы с Феклушей, взяли с собой весь запас попугайской еды. Что и говорить, почти весь наш багаж состоял из различных принадлежностей туалета Дорика и Валентина, их еды, их кормушек и их игрушек. Наших вещей было совсем немного. Главным образом, по той причине, что у нас вообще вещей почти не было.

Была и четвертая проблема. Валентина нужно было выводить. Такса создание до крайности живое и резвое. Кроме того, что ей нужно, простите, отправлять естественные потребности, ей еще нужно много двигаться. Иначе она изведет всех суетой и требовательным лаем и тогда нас выкинут из поезда, невзирая на доплаченные сверху пять целковых.

С самых первых минут нашего пребывания в поезде я боялась именно этого. Но Валентин неожиданно оказался на высоте. Я давно подозревала, что собаки обладают недюжинным умом и понятливостью, но самообладание, граничащее с самоотверженностью, которое проявил Валентин, тронуло меня до глубины души. Он терпел все трудности и лишения, только изредка поскуливал и взирал на нас с таким неимоверным доверием в глазах, что даже Фекла, которая предлагала оставить «зверинец» в Москве, призналась, что руки бы на себя наложила, если б это невинное создание кто-нибудь обидел.

Так в полном согласии и душевной гармонии, мы и добрались до города Ростова, целы и невредимы. Почуяв себя на твердой земле, Валентин весело замотал хвостом и пару раз удовлетворенно тявкнул. Дорик, чистивший на тот момент перья, оторвался от своего занятия и с интересом огляделся по сторонам. Очевидно, картина его вполне удовлетворила, потому что свое единственное слово, он в ход не пустил.

На вокзале мы узнали, что поезд на Владикавказ уходит тем же вечером. До отправления еще было время, и я вполне успевала отправить письмо Тулумбасовым. Разыскав ближайшую почтовую контору, я протянула в окошечко служащего двугривенный, прося бумаги, на что получила целую стопку желтоватых, но вполне приемлемых листов.

Письмо получилось не сразу и от стопки листов осталось всего несколько, когда я одобрила то, что написала. Этот вариант был, пожалуй, менее сумбурным, чем другие. Вот он:

« Госпоже Тулумбасовой М.С. Гостиница «Желтая канарейка», Пьяццо Микели, возле четырех мавров, Ливорно. Италия.

… Всемилостивейшая государыня Марфа Самсоновна! Чрезвычайные обстоятельства заставили меня вместе с кухаркой Феклой покинуть ваш особняк на Никитской. Валентин и Дорофей с нами. Сейчас мы уже далеко и нам ничего не угрожает, но как знать… Адреса своего я оставить не могу, потому что пока его не знаю. Всеми силами постараюсь пробраться поближе к вашему семейству, но предприятие это не простое. Не знаю, сколько времени мне потребуется. Надеюсь только, что вы будете еще в Тоскане. Если же не судьба… Не исключено, что, по возвращении в Москву, вы найдете жилище свое не в лучшем состоянии. Причину, я думаю, Вы поймете. Если бы не это, никакие силы не заставили бы меня покинуть дом и отступить от взятых на себя обязанностей. Кланяюсь Сергею Сергеевичу и всем домочадцам Вашим. Надеюсь, что все здоровы.

Нижайше кланяюсь вам. Верная Вам, но гонимая судьбой Ангелина Звягинцева»

Запечатав письмо и передав его почтовому служащему, я почувствовала некоторое облегчение. Теперь можно было вернуться на вокзал. Стрелки часов подходили к шести по полудни. Поезд уходил в семь. На этот раз пройти в вагон нам никто не помог. Строгий проводник знай твердил свое: «с собаками нельзя».

Ему вторил седовласый и очень чистенький старичок-пассажир, этакий блюститель нравственности. Он с укоризной поглядывал на нас с Феклой, а узрев Валентина и Дорика, вперился весьма внимательным взором в наших питомцев. Под его укоризненным взглядом проводник совершенно укрепился в осознании собственной правоты и мертво стол на своем. Я почти плакала, предлагала деньги, уверяла, что животные у нас смирные, все было напрасно. Что ж, видно придется Валентину посидеть немножко в саквояже.

Мы отошли в сторонку, дабы скрыться за широкими юбками торговок, восседавших посередь площади. Краснощекая баба, у которой отбою не было от покупателей заметила нас и, подмигнула, идите, мол, мне за спину. Расправив поневу и гордо приосанившись, точно английская королева на троне, она величественно подавала покупателям снедь. Вокруг, на перевернутых вверх дном деревянных ящиках, покрытых вышитыми рушниками, стояли лотки со всякой всячиной.

Чего там только не было! Горка румяных пирогов, прикрытая полотенцем от назойливых мух, моченые яблоки на жестяной тарелке, пряники, вокруг коих жужжали неотвязные осы, соленые огурцы в пузатом бидоне. Под старым дубленым тулупом укрывалось горячее в глиняных горшочках, которое, судя по тому, как часто торговка ныряла рукой под полу, более всего пользовалось спросом проезжающих.

– Харчи, харчи, – непрестанно твердила она, косясь исподволь на наши маневры и обращаясь теперь непосредственно к нам, – деточки, харчи! Картохи с курой, пирожки с потрошками, берите!

Фекла внимательно посмотрела на торговку, но обратилась ко мне.

– Ангелина Николаевна, наши-то припасы уж все закончились. Не взять ли чего?

Хотя Феклуша говорила негромко, торговка тотчас повернулась к нам и радушно развела руками.

– Берите, деточки, – зареготала она сердобольно, поправляя сползающий плат, – за копейку отдам, хоча и все свежее, нонешнее. Днесь спроворила…

– Нет-нет-нет, – запротестовала я, доставая кошелек с монетами, предназначенными на текущие расходы, и вручая его Феклуше, – заплати как полагается…

Фекла, метнулась к торговке и, важно раскланявшись, принялась расспрашивать про товар. Я тем временем раскрыла саквояж и попробовала усадить в него Валентина. Пес не возражал.

Оказавшись в сумке, он сжался комочком, но вдруг его бархатистые уши задрожали, а ноздри с шумом стали втягивать воздух. Сие возбужденное состояние тотчас подсказало мне причину собачьей покладистости, столь Валентину несвойственной. Еще сегодня утром в саквояже находились удивительные консервы «Собачья Радость», от которых теперь осталось одно лишь воспоминание, возбуждаемое плохо выветрившимся запахом.

– Феклуша, – окликнула я звонким шепотом, – купи чего-нибудь для песика.

Фекла понятливо кивнула и быстро окинула взором товар. Спустя небольшое время она вернулась к нам обвешанная свертками и возвратив мне кошелек, гордо заявила, что и двадцати копеек не истратила.

С независимым видом мы прошествовали мимо проводника и, предъявив плацкарту, оказались наконец в вагоне. Здесь мы первым делом освободили Валентина. Он, тихонечко взвизгнул и лизнул меня в нос. Однако радоваться было рановато. В дверь постучали.

К счастью, мы не успели захлопнуть саквояж. Валентин немедленно юркнул внутрь, чем растрогал нас с Феклой до слез. Мы обе кинулись к сумке, чтобы закрыть ее и пребольно стукнулись лбами. Услыхав жалобное ойканье, проводник ввалился без позволения, но, застав нас в неловких позах, пробубнил извинения и отступил.

Когда поезд тронулся, я впервые за последние три дня почувствовала сильный голод. То-то же, – заулыбалась Феклуша, раскладывая свои приобретения на свежем полотенце. Отдав дань простой, но необыкновенной вкусной пище, мы наконец-то перевели дух. Стало вдруг так хорошо и покойно. За окном в спускавшихся сумерках проплывали величавые пейзажи. Огромное розово-желтое небо, словно узорный плат, растянутый между сизыми горами, трепетало над бескрайней степью, разлившейся старым потемневшим золотом.

Просто удивительно! По дороге в Ростов я ни разу не посмотрела в окно. Было совершенно не до того, а теперь…. А что теперь? Куда мы едем? Зачем? Что ждет впереди? Кто это там из поэтов говорил про лист, оторванный ветром от дерева и гонимый по свету? Сейчас я очень хорошо представляла себе, каково этому листу. И еще, я, как наяву, услышала слова Павла Петровича «лучше смените документы».

Сердце екнуло. Письмо! Я расписалась в почтовой квитанции своим настоящим именем. Впредь надо быть осторожнее.

Для Валентина Фекла купила жаркое из утки.      Рассудив, и вполне резонно, что коли уж такса охотничья собака, предназначенная для того, чтобы гоняться по лесам и болотам за всяческим зверьем, значит, к этой пище его приспособила сама природа.

Пес, плохо знакомый с дичью в первозданном виде, сначала отпрянул от предложенного ему обеда, но потом голод, вкупе с аппетитным запахом жаркого побудили-таки его попробовать новую еду. Уж понравилась она ему или нет, не знаю, но поскольку, больше ничего не было, он не капризничал.

– Смотри, как уплетает!– умилялась Фекла, – так глядишь, и позабудет эту свою «собачью радость».

– Вряд ли. Он ее с детства употреблял.

– Вот бедный пес.

– Это отчего?

– Да уж больно мышами пахла эта его «радость», – прыснула Фекла

– Вот ты придумала! – укорила я, впрочем, тоже невольно хохотнув.

Откровенно говоря, мне запах «Собачьей радости» тоже не нравился, но ведь собака к ней привыкла. Возможно, для нее это было чем-то вроде устриц или икры для человека. Ведь собаки не употребляют ни того, ни другого, и им наверняка кажется, что это гадость, но хозяин ее ест, что с него взять…

В общем, на первый раз все сошло благополучно. Сытый Валентин удовлетворенно растянулся на моей подушке. Завтра попробуем повторить. Вот интересно было бы узнать, из чего все-таки состояла «Собачья радость»? Коварный британец никогда не писал на банках об их содержимом, должно быть надеялся удержать монополию на этом рынке. Кстати, может быть в Пятигорске есть клуб заводчиков такс, тогда вопрос питания собаки можно будет хоть как-то решить.

Успокоенная приятной мыслью, что все сыты и довольны, я уютно задремала рядом с Валентином. Фекла тоже сморилась и быстро уснула. Никаких тревожных звуков ни она, ни я не слышали. Уставшая, я не почувствовала даже, что собака тычется в меня мордой. Сколько это длилось, не знаю. Проснулась я как-то вдруг, ощутив что поезд стоит, а поскуливания Валентина переросли в стон. Без сомнения, собаку следовало вывести на улицу. Я накинула Феклину шаль, спрятала пса под нее и, полусогнутая выскочила в тамбур.

– Что за станция? – бросила я проводнику.

– Тихорецк, барышня.

– Задержите поезд. Меня тошнит!

Высочив из вагона и растолкав, по-моему, несколько человек, я бросилась к ближайшим кустам, и там выпустила свое сокровище на траву.

Только бы поезд постоял еще немного. Только бы у проводника хватило такта не подходить. В такие минуты даже не понимаешь, тянется время или бежит. Я умоляла собаку поскорее покончить со своими делами, и умоляла небеса, чтобы поезд застрял здесь не меньше чем на час.

Поскольку я то и дело опасливо посматривала в сторону поезда, то тотчас увидела, что из вагона вышел какой-то человек. Он махнул рукой новостному мальчику, а когда тот подбежал, купил у него газету. Однако возвращаться в вагон не спешил, долго прохаживался по перрону и кажется бросал взгляды в нашу сторону. Удалился он только тогда, когда станционный служащий отдал сигнал к отправлению поезда. Что ж, видимо и нам пора.

Я снова спрятала Валентина под платок и поспешила в вагон.

– Лучше, барышня? – С некоторой долей участия справился проводник, наблюдая, как я согнутая в три погибели бреду к себе.

– Кажется отпустило. А когда следующая станция?

– В шесть утра.

Подумать только! Целых шесть часов терпеть бедной собачке!

– Заперло Валентина,– пожаловалась я Фекле, сонно таращившейся на нас, – что делать-то будем?

– Смотри! И вот кто-бы подумал, собака, а нежная какая!

– Это он от «Сабачьей радости» занемог, вернее, от ее отсутствия.

– Вот верно вы говорили, барышня, привык он к ней. А смотри, дышит-то как. Ему бы попить.

– Ты права, Феклуша. Поди, попроси у проводника воды.

На воду Валентин набросился жадно. Потом у него внутри что-то заурчало. Потом, и того хуже, собаку вырвало.

– Батюшки-светы! – вскричала от неожиданности Фекла, до этого водившая знакомство только с дворовыми псами, не обладавшими нежным организмом. Поморщившись, она принялась за уборку, приговаривая, что впредь Валентина не подпустит не то что к уткам, ни к какой вообще птице.

– Как же его кормить? – недоумевала я, – ведь если мы не раздобудем эту разнесчастную «радость», он с голоду умрет.

Валентин уже и сейчас лежал пластом и жалобно стонал в полудреме. Я взяла его на руки и почувствовала, как обмякло толстенькое тельце, словно он был тряпичной игрушкой, изрядно потрепанной несколькими поколениями детей. От этого мне вдруг стало совсем не по себе. Я подумала, что если что-то случится с собакой, то Марфе Самсоновне бесполезно будет объяснять, что я пыталась спасти бриллиант. Думаю, из них двоих, она без колебаний выбрала бы Валентина.

У нас же получалось, что спасая побрякушку, мы губим живое существо! Хозяева меня не простят! Да и я сама себя не прощу! Я готова была разрыдаться от желания вернуть все назад. Уж тогда бы я не позволила уговорить себя на эту авантюру. У Валентина было бы сколько угодно «Собачьей радости», ешь – не хочу. Спали бы мы сейчас все спокойным сном в маленьком уютном флигельке, и были бы спкойны и веселы.

Ну, это, конечно при условии, что никто посторонний не ходил бы по ночам в саду, не устраивал взрывов в доме и не искал бы драгоценностей. Нет, наши благодетели, хоть и добрые люди, но поступили неправильно. Зачем они оставили в Москве этот камень? Хотя, как там сказал Павел Петрович? «Поверьте старому бродяге, путешествуя гораздо труднее сохранить …».

Я невольно вскрикнула, и видимо очень громко, потому что Фекла от неожиданности взялась за сердце.

– Уф, барышня, уморите ведь! Чего это вы?

– Я вдруг вспомнила про этот сверток. Ну, тот, помнишь, который мы получили от Павла Петровича!

– Это в ту ночь, что был переполох?

– Именно.

– Так тут он, в картонке.

– Покажи скорее!

Фекла покопалась в шляпной картонке, которую мы использовали для разных существенных мелочей, необходимых в дороге, и вынула сверток. Все это время мне было не досуг его рассмотреть. Теперь, осторожно уложив Валентина на свою подушку, все равно этой ночью не спать, я взяла в руки виновника нашего бегства.

Сверток был наспех сооружен из носового платка, который когда-то возможно сиял белизной, но теперь был пропитан кровью и в неверном свете лампы имел пугающий вид. Все же, разворачивая его я не чувствовала абсолютно никакой дрожи в руках, так как вовсе не предполагала, что блестящий осколок может произвести на меня сильное впечатление.

Однако камень, размер коего был едва ли вдвое меньше куриного яйца, вопреки ожиданиям, ошеломил меня. Вырвавшись наружу из своего тесного укрытия, брильянт словно взорвался, осыпав нас снопом искр и заставляя жмуриться. Казалось, свет, от него исходящий, пронзает стены, дверь, потолок и освещает весь вагон и даже целый поезд, что он взвивается над ним и, подобно вспыхнувшей зарнице, подсвечивает степь, далекую вершину горы и улетает высоко в небо, рассеиваясь звездами по его влажной черной глади.

– Невероятно, – только и смогла проговорить я.

– Да, барышня, дело тут нешуточное… – вымолвила следом за мной Фекла.

– А мы его … в шляпной картонке…

– Так в спешке-то куда его было девать, поди, в чемодане не лучше…

– Точно, не лучше, Фекла. Куда ж нам его спрятать?

– А скажу я вам, барышня, никуда его не спрячешь, лучше как на себя, – и она даже указала, где именно нужно спрятать сокровище, приложив всю пятерню к груди.

– А вдруг выскользнет?

– Да оттуда-то как же он выскользнет? Чай удержится.

Я неуверенно расстегнула верхние пуговицы блузы и критически оглядела место предполагаемого нахождения бриллианта… Фекле-то хорошо говорить, у нее такая пышная грудь, что и в десять раз больший камень можно спрятать. Мне, правда, тоже жаловаться не приходилось, но все-таки.

– Кладите, кладите барышня. Только не наклоняйтесь низко. Вот вам платочек свеженький. Заверните, да поглубже туда за корсет запихните каменюку эту, так и вовсе спокойно будет.

Я попробовала.

– Мне он там мешает.

– Дайте поглядеть. А вот я тут вам сейчас клепки чуть посвободнее сделаю. Снимайте-ка корсет-то. Да дайте я помогу. Ой, смотрите, опять проснулся болезный-то наш. Пить, поди, хочет…

Вот так, в заботах о собаке да в трудах праведных и прошла ночь. Мы еще бодрствовали, когда сквозь неплотно прикрытые шторы в окно заглянули серые предрассветные сумерки. В шесть утра действительно была остановка на станции Армавир, где мы купили парного молока у подошедшей к поезду молочницы. У разносчика сладостей с лотка приобрели свежих, еще пышущих жаром печи, булочек, а у шустрого белобрысого мальчишки – вареных раков и несколько штук сушеных лещей. Фекла сказала, что это можно положить впрок. Хлеба, мол, не просят.

– А чем еще в Пятигорске этом встретят нас, Бог знает. – Философски заметила она, – свой-то запас карман не тянет.

Я как-то сразу с ней согласилась. Все-таки Фекла несравнимо лучше разбиралась в хозяйственных вопросах, чем я.

Как только Валентин приподнял голову, мы предложили ему молока, которое Фекла предварительно разбавила водой, авторитетно пояснив, что в деревне так делают для малых детей, не то живот скрутит. От молока Валентин не отказался, но выпил совсем чуть-чуть и снова повалился на мою подушку, отчего тревога наша возобновилась с удвоенной силой.

День совсем быстро вступил в свои права. Солнце выкатилось откуда-то из-за горы и засияло новеньким пятачком, слепя глаза. Виды, которые открывались из окна, сразу покорили нас яркостью красок и новизной, ведь ни Фекла, ни я не были до той поры в южных краях. Все чаще в окнах поезда попадались казачьи станицы. А там бабы, козы, коровы, босоногие ребятишки, мужики с косами, лопатами или другим каким-нибудь инструментом. Все пролетавшее мимо казалось каруселью из пестрых живых картин.

По коридору засновали пассажиры. Без конца слышалось шарканье ног и голоса.       Фекла сидела у столика и, подперев рукой подбородок, то ли смотрела в окно, то ли дремала. Я тоже вдруг ощутила, как меня клонит ко сну. Нужно бы выпить крепкого чаю, тем более что время шло к завтраку.

– Вы бы, барышня, молочка-то попили парного, – словно угадав мои мысли, предложила Фекла.

– Чаю хочется или кофе. На следующей станции пойду в трактир.

– Да на что ж в трактир? Чай добро пропадает!

– А ты сама попей, Феклуша. А я тебе еще чего-нибудь принесу…

– Да и плюшки есть! Чего мне еще?

– Ну, как скажешь.

К следующей станции мы подъехали, когда на дворе было уже позднее утро. Я вышла на перрон, предварительно осведомившись у проводника, сколько поезд будет стоять и услышав, что не менее получала, решительно направилась к станционному вокзалу, где непременно рассчитывала отыскать трактир. И отыскала. Правда он был совсем маленький и какой-то неуютный, но скатерти на столах выглядели вполне свежими.

В трактире было довольно людно. Несмотря на то, что многие успели позавтракать в Армавире, проезжая публика предпочитала коротать время за трапезой. Я долгое время осматривалась в поисках свободного места, пока наконец не увидела, как приятный кругленький господин торопливо отцепил салфетку и поднялся. Когда он, опираясь на тросточку, двинулся к выходу, я решилась посягнуть на его место. Проходя мимо, приветливый господин приподнял слегка шляпу, давая понять что его поспешность объясняется исключительно желанием услужить.

Уже усаживаясь, я увидела, что он забыл на столике газету. Уж не предлог ли это для того, чтобы вернуться? Однако во время завтрака мне пришла в голову мысль, что, судя, по помятости газеты, галантный господин ее, пожалуй, уже изучил, и оставил за ненадобностью. Я же положила на нее глаз по той простой причине, что совершенно не могла предположить, как поведет себя желудок Валентина в дальнейшем. Газета может понадобиться. Поэтому, отзавтракав, я, ничтоже сумняшися, захватила ее с собой.

Стоило мне войти в свой вагон, как я услышала шум, крики и даже вой. Сердце мое оборвалось. Вой, без сомнения, доносился из нашего купе. Как долго это продолжалось, не знаю, но толпа восхищенных слушателей собралась уже существенная. Слово «восхищенные» я, разумеется, ставлю в кавычки. В целом это была довольно живописная группа, состоящая из наших соседей по вагону. Во главе ее, разумеется, был проводник. Когда я подошла, он громко стучал в нашу дверь. В ответ на этот стук, собака взвизгивала и подвывала все сильнее. Я бы никогда не подумала, что такое маленькое и ослабленное болезнью тельце может брать столь высокие ноты.

Что же заставило Валентина так напрягаться? Что еще могло случиться с бедным псом?! Я, как могла, растолкала пассажиров и, на глазах у изумленной публики, оттолкнула проводника.

– Феклуша! Что у вас там происходит? Открой!

– Беда, барышня, – подала голос Фекла, – песик-то совсем расхворался и плачет.

Услышав про песика, проводник изменился в лице. Публика возмущенно рокотала про безобразие и беззаконие, а возникший, словно джин из бутылки, старичок-блюститель, как и следовало ожидать, принялся читать мне мораль.

– Высажу! На первом же полустанке высажу! – взревел тут проводник. Взревел очень громко. Многие дамы вынуждены были зажать уши.

А Валентин тем временем продолжал скулить.

– Да открой же, Феклуша.

– Да как же я открою, если они и вовсе его сейчас перпугают. Он ведь нежный какой, не то, что иной человек.

– Обещаю тебе, я никого не пущу.

Феклушино молчание прервал вдруг фальцет старичка.

– Откройте немедленно! Я ветеринар! Собаку необходимо немедленно осмотреть специалисту!

Вряд ли Феклуша в точности знала, что такое ветеринар, но речи старичка подействовали, и дверь отворилась. Все любители совать нос в чужие дела тут же этим воспользовались, отчего на пороге образовлось столпотворение. Старичку-ветеринару пришлось продираться сквозь плотную толпу. К счастью, сие обстоятельство не повлияло на его рвение оказать помощь страждущему существу. Проскользнув между внушительных размеров господином и пышной дамой, он устремился к Валентину, который беспомощно стонал у Феклуши на руках.

Проводник, удостоверившись в наличии вышеупомянутого песика, пригладил ус и заявил, что он вынужден донести по начальству и что нам надо собирать вещи, так как за несоблюдение правил поведения в спальных вагонах первого класса, пассажир подлежит высадке на ближайшей станции.

Тем временем старичок-блюститель, перевоплотившийся в ветеринара, очень ловко осмотрел Валентина

– Так издеваться над породистой … хорошей породистой собакой! – Приговаривал он. – Чем вы его кормили? Объедками со своего стола? Безобразие!

– Пррреступление! – неожиданно согласился с ним Дорик, чем заставил отшатнуться от нашей двери любопытствующих посторонних.

После этого я с удовлетворением ее захлопнула.

– Да, – тем временем продолжал доктор, – это не Англия! Вот в Англии к собакам относятся почти также ответственно, как к людям! Даже лучше, чем к некоторым людям!

Я не смела ему возражать. Хотя, не злорадства ради, а лишь только для того, чтобы восстановить истину, заметила, что если б Валентин не был приучен к «Собачьей радости» английского, кстати, производства, может он вовсе бы не расхворался от самой обычной еды.

Доктор на секунду оторвал взгляд от Валентина и взглянул на меня поверх очков.

– Вы, вероятно, образованная барышня, – сделал он вывод, – сейчас вас высадят, а они это непременно сделают, уж будьте уверены,… Так вот, найдете аптеку. Я вам рецепт напишу.

– Да это куда же нас высадят! Нам, чай, в Пятигорск!

Слова ветеринара как громом поразили Феклушу, которая почему-то не приняла в серьез более раннее заявление проводника такого же примерно содержания. Всплеснув руками, она вопросительно уставилась на доктора. Однако на Феклушу доктор никак не отреагировал, продолжая свои манипуляции с Валентином, и, надо отдать ему должное, собака немного успокоилась и задышала ровнее.

– А сейчас, – скомандовал он, – принесите, сударыня, воды и растворите в ней вот этот порошок.

Под его серьезным взглядом, я даже не решилась перепоручить задание Феклуше и только тихонечко напомнила ей, что нужно собирать вещи.