Читать книгу Слеза Небес. История о редком бриллианте - - Страница 5

. Пленницы

Бред. Долгие и темные путы бреда. Кажется я вспомнила все – и детство и старую графиню, и дом в Воронцовом поле. Там гостили папа и мама. Мы разговаривали о чем-то весьма серьезном, хотя я была еще совсем мала. Они выглядели счастливыми и часто смеялись. Они все собирались поиграть со мной, но не могли. Им что-то мешало.

Папа держал маму под руку, а я была в стороне. Все время в стороне, даже когда мы все вместе отправились купить мне платья и игрушки. В конце концов я потеряла родителей из виду. Я плакала, металась, искала их, но никак не могла найти. Мне было так хорошо и спокойно, когда я видела их лица, но они вдруг пропали. Я точно знала, что больше не увижу их никогда.

Очнулась я от ощущения теплой руки на своей коже. Кто-то влажной тряпицей вытирал мне лоб и я снова куда-то плыла. Над головой простирался шатер, сквозь который проглядывало солнце. Его раскаленные лучи насквозь пронзали ткань и впивались, точно когтями, в мою больную голову. И еще было очень неудобно. Спина онемела. Я попыталась пошевелиться, но тут же застонала. Движение отдалось в голове и боль стала совсем уж необъятной, а я-то думала, что сильнее уже болеть не может.

– Очнулась, кажется очнулась, – возрадовалась Феклуша, Слава Богу, а я-то уж решила, совсем плохи дела!

– Патише, – перебил ее мягкий женский голос, и тотчас же надо мной склонилась немолодая полноватая женщина, черты которой были мне отчего-то смутно знакомы.– У нее типер балит галава и с ней нильзя громко гаварит. Но она пришла в сибя. Типер ее можно будит вылечит. Главное, чтобы ее глаза харашо видели. Вы, барышня, харашо видите миня? – теперь она обращалась ко мне. Ее бездонные темные глаза были полны участия, .– Вы можете не отвечат, а только показат глазами.

Ага! Где-то что-то в этом роде я уже слышала. Это было кондитерсокой. Мы пытались показать окружающим, что мы влюбленная пара, а на самом деле…. Летов! Черкесы! Женщина в красной накидке!

Кажется я часто заморгала, и моя собеседница догадалась, что я взволнована.

– Типер я панимаю, что вы харашо видите, барышня. Я спакойна. Вам нужна выпит ликарство и паспат.

Лекарство! Что это за лекарство? Я перевела вопросительный взгляд на Феклушу.

– Надо, барышня, – живо заговорила она, но под взглядом смоляных глаз черкешенки заговорила спокойнее. – Упали вы с лошадки-то. Хорошо шею не сломали, а мозги-то они на место встанут. Сотрясли вы их немного, но это ничего, бывает.

Тут я все вспомнила. Черкес собирался выстрелить в Валентина. Я должна была ему помешать, и стала выкручиваться, пытаясь высвободиться и тогда … Степь, елочной игрушкой скользнула на пол и раскололась вдребезги. Я ничего не смогла сделать и Валентина больше нет.

Я почувствовала, как слеза ползет по моей щеке, щекочет ухо, а из груди уже готовы вырваться сдавленные рыдания. Но мои слезы вытирают чем-то теплым и мокрым. Потом я слышу повизгивание и знакомая, любимая до боли собачья морда утыкается мне в ладонь. Рыдания, правда, уже счастливые, вырываются все-таки из моей груди и я, кажется, снова теряю сознание.

      Так, продираясь сквозь темные путы бреда и многочисленные потери сознания, перемежающиеся то детскими воспоминаниями, то известиями о новой нашей действительности, потихоньку я приходила в себя, пытаясь составить хоть какое-нибудь представление о том, что же произошло.

Даже на беглый взгляд, происходящее казалось мне чрезвычайно опасным и даже чудовищным. Нас похитили и везли неизвестно куда. К тому времени, как я первый раз пришла в себя, мы ехали уже три дня и две ночи. Ночевали прямо в степи под охраной всадников. Костра не разжигали, чтобы не привлекать внимания. Если на пути попадались казачьи разъезды, говорили, что везут заболевшую черкешенку на родину. Феклушу настращали, и она даже не пыталась подать голос, что не мудрено. Черкесские кинжалы всегда были наготове, а она, хоть и неробкого десятка, да не из тех, кто будет действовать безоглядно.

Варда, женщина, которая была приставлена к нам, оказалась весьма доброжелательной. Она настраивала нас смириться с тем, что мы теперь добыча и должны вести себя смирно, хотя сама ни разу не проявила по отношению к нам ни малейшего признака непочтительности или презрения, какое чаще всего выказывают к пленникам. Больше того, она ухаживала за мной, отстраняя иногда даже Феклушу и давая понять, что тяжелые телесные раны известны ей куда более и что уж она-то точно знает, что с ними делать в том или ином случае. Именно ее заботам я обязана тому, что к концу первой недели нашего путешествия недуг мой стал отступать. Однако же только благодаря присутствию Феклуши я не испытывала чувства одиночества и не была беззащитна.

Феклуша рассказала, что там, в казачьем гуляй-городе, она вдруг проснулась от громких и резких возгласов. Сознание ее спросонья было столь спутанным, что даже когда она увидела, как меня кто-то поднял на руки и понес, сперва подумала, что это сон или видение. И только обнаружив, что меня нет рядом, вскочила, и собиралась закричать, но ей тотчас же зажали рот, как и мне.

Тем, что в лагере все-таки поднялся переполох, мы обязаны Валентину. Все остальные – пастухи, собаки, овцы, – преспокойно спали и ничего не слышали вплоть до того момента, пока он не залаял. Тогда уж казаки всполошились, но догонять похитителей невесть откуда прибредших девиц, не стали. Оно и понятно, кто их знает зачем пришли …

Однако же Феклуша как-будто видела всадника позади, но ехал он никак не со стороны гуляй-города, а куда делся, и вовсе не известно. Саму Феклу, также как и меня, перебросили поперек лошади. Уж это верно, в подобном состоянии невозможно ничего рассмотреть как следует.

Уже к полудню того дня, когда нас похитили, мы доехали до небольшого сселения, где Феклушу пересадили, а меня переложили в кибитку, в которой мы и продолжили путь. В этом селении к нам и присоединилась Варда. Ее делом было врачевать мои раны и примирить нас с положением пленниц.

Варда быстро нашла общий язык и с Феклушей, и с Валентином, который с первых дней стал жаться к ней и спать у нее на коленях. Должно быть, она пробуждала в нем воспоминания о Марфе Самсоновне, которая вполне могла сравниться с Вардой обширностью форм. Думаю, задремывая на коленях у своей новой знакомой, он вспоминал теплую оседлую жизнь с изобилием «Собачьей радости», с исполнением любых прихотей, и еще к тому же не лишенную «острого словца», которым время от времени развлекал его друг Дорик.

Дорик был у нас запретной темой. Потому что он стал нашей потерей. Утомленный дневной жарой и длинным переходом, он мирно и крепко спал в час, когда кипели страсти. Что станет теперь с нашей «говорливой» птицей, как сложится ее судьба? Может, она достанется какому-нибудь пастушонку, который за умеренную плату будет показывать ее другим мальчишкам, и тогда жизнь его еще наладится, он будет иметь успех и останется сыт и весел.