Читать книгу Слеза Небес. История о редком бриллианте - - Страница 4

Нас действительно высадили, невзирая на пол, возраст и наличие больного. Под взорами пассажиров, которые из возмущенных уже превратились в сочувственные, мы гордо прошествовали к выходу. Я несла на руках Валентина. Фекла волокла багаж и клетку с Дориком. Нас не провожали улюлюканьем, как того должно быть ожидал самодовольный проводник, державшийся поближе к выдворившему нас «начальству». Напротив, чувствительные дамы смахнули платочками не одну слезу пока мы, сиротливо стоящие на станции, не скрылись из виду.

Итак, поезд ушел, а мы остались. Я огляделась. Собственно говоря, место, где мы очутились, трудно было даже назвать станцией. Я имею в виду, станцией в том же смысле, в котором станций был Ростов или тот же Тихорецк.

В Ростове нас встретил красивый вокзал и большая мощеная площадь, где суетились сотни людей. А тут посреди вытоптанной лужайки возвышалась глиняная избушка, отличавшаяся от прочих стоящих в отдалении только наличием большого медного колокола, который часто издавал какие-то нездоровые звуки, потому что местная детвора, принимала его за игрушку.

Потемневшие медные бока колокола зияли вмятинами. Деревенские сорванцы и теперь норовили метнуть в них камень-другой. Впрочем, они тотчас же разбежались во все стороны, как только из избушки вышел большой лохматый человек и пригрозил им палкой.

Увидав нас, человек, который наверное был станционным служащим, потерял интерес к ребятишкам. Сначала он зажмурился, словно не веря своим глазам, но потом, решил рассмотреть это диво поближе и, пошатываясь, подошел. Сразив едким запахом, издал неясный звук и вопросительно уставился на нас, мол, кто такие будете?

Встревоженная Фекла, потянула меня в сторону, но я отмахнулась. Надо же было узнать, где мы, как попасть в Пятигорск или хотя бы на станцию Кавминводы, и где остановиться на то время пока не придет другой поезд. Все это конечно мог знать только станционный служащий, хотя, честно говоря, данный субъект совсем мало напоминал такового.

Вот, например, как мил и любезен был московский вокзальный служащий. И вполне приемлемым, с точки зрения внешних приличий, казался уже наш злобный проводник. Этот человек напоминал нашего проводника разве только усами. В остальном он больше походил на деда Филиппа, еще не пившего чаю, только казался чуть помоложе.

– Простите, любезнейший, – обратилась я к нему, – а когда следующий поезд на Владикавказ?

– Чаво?

– Поезд, говорю, когда еще пойдет?

– Дак, поезд… Поезд ушел только что. Вот так, мамезеля. Ушел, опоздала, значит.

– Милостивый государь, я и так знаю, что он ушел, я только что с него сошла. Я хочу знать, когда будет другой?

– Это как же, – не понял служащий и вопросил в пространство, – с этого сошла и спрашивает, когда другой?

– Другой. Меня с этого высадили. Мне нужен другой.

– Другой. Высадили. – В пьяной голове начало что-то проясняться. – А другой туда или оттуда?

– Да туда,туда!

– Туда куда? Туда туда или туда туда?

– Туда! – я указала вслед ушедшему поезду.

– Угу! – в голове служащего совсем прояснилось. – Туда нынче не будет..

Собственно этого и следовало ожидать.

– Но когда же будет?

– Это не знаю. Вот начальство придет, тогда буду знать, а сейчас никак нет.

– Может быть, вы подскажете, где можно подождать ваше начальство?

– Подождать, это можно.

– А сколько ждать?

– Да кто его знает.

– Ну, через сколько он придет?

– Дак это, чаво через сколько? – служащий смотрел на меня настороженно и даже враждебно.

Фекла снова потянула меня прочь.

– Пойдемте, барышня. Может, у кого другого спросим, нешто у этого чего узнаешь?

– Чавой-то это? У каго у другова? – недовольно покосился на нее служащий, но вдруг взор его потеплел, и он с интересом заскользил глазами по феклиному стану. Потом он даже приосанился и сделал неловкую попытку выглядеть орлом. – Я тут всего один и есть, себе голова! У кого у другова? У Митрича что ли? Да Митрич нынче, как рыбалить пошел с утрева, так и нету… Я тут себе сам начальство! Вот вам и так!

– Да нам, в общем-то, и не нужен ваш Митрич, – примирительно заметила я, – нам бы знать, когда поезд, да устроиться где-нибудь подождать. Да вот еще аптека где тут у вас?

– Это ты про что?

– Что вы имеете в виду?

– Это вот ты, мамезеля, про чего сейчас толкуешь?

– А! Про аптеку! Ну, где продают лекарства.

Тут Фекла дернула меня за рукав.

– Что вы, барышня, не все деревенские слово такое знают, аптеку эту. Тут ведь больше досужие старушки хвори лечат. Я, чай, сама деревенская, так знаю.

– А что ж нам делать?

– Это вы уж Митрича ждите, – махнул рукой служащий, окончательно сраженный непонятным словом.

– Ну что ж нам до вечера ждать?

– А почем я знаю, может он только завтрева придет? У нас до завтрева поездов не случится… А может и до опослязавтрева… а может…

Эти рассуждения мне совсем не понравились, и теперь я уже сама решила уйти прочь, пока мы не услышали что-нибудь такое, что может нас окончательно расстроить и выбить из колеи.

– Смотри, Феклуша, вон там река. Может он где-нибудь поблизости этот Митрич.

– Да и правда! Пойдемте, барышня.

Под любопытными взорами деревенской ребятни, шмыгавшей между ближними кустами, мы поплелись к реке.

День разгорался. Южное солнышко припекало все сильнее. Валентин, недовольно заурчал, когда солнечный луч скользнул по его мордочке. Сонный Дорик, который один только не чувствовал особого дискомфорта, так как нигде не разлучался с собственной клеткой, наконец проморгался и огласил мир своей коронной фразой, давая понять, что его пора кормить.

– Ну, чего раскричался, – проворковала Феклуша, – сейчас вот сядем в теньке у речки, да и насыплю тебе, и клюй себе на здоровье.

Нам повезло. Берег реки с нашей стороны был пологим, и густая мягкая трава подходила близко к отмели. За нами по пятам следовала вся босонога братия, что обреталась доселе на станции. Мальчишки прятались по кустам и старались не выдать себя, но треск сучьев и шорох веток, сопровождавшие их передвижение, не оставляли сомнений в том, что ребята где-то поблизости.

Видя, как Фекла гнется под тяжестью багажа, ведь у меня на руках по-прежнему был Валентин, тоже причем нелегкий, я решила, что пора сделать привал и скомандовала остановку.

– Вот и славно, барышня, – обрадовалась Феклуша, – чего силы-то тратить…

Я вопросительно посмотрела на нее.

– А что, поди теперь до самого Пятигорска придется пехом-то пилить, коли поезд этот не придет…

– Не может быть! Придет когда-нибудь.

– То еще не известно, остановится ли он здесь. Вот около нашего соседнего села тоже поезд ходит. Да часто ходит, только возле Неклюдовки, это село наше значит, он раз, а то и другой в месяцу останавливается. А Неклюдовка-то, она не меньше будет, чем тутошнее село.

– Ой, Фекла, не порадовала ты меня! Может здесь все по-другому. Из Неклюдовки твоей наверное и другие дороги есть, ну, столбовая например, а тут края не такие обжитые. Здесь никак иначе передвигаться нельзя, только поездом.

– Ну, вот поглядим.

С этими словами, сопровождаемыми глубоким вздохом, Фекла принялась кормить попугая. Я же, соорудив для Валентина постель из одеяла и своей нижней юбки, уложила его поудобнее и прислушиваясь к шелесту прибрежного камыша, принялась раздумывать, как в этих краях можно найти такое удивительное заведение, как аптека. Но, раздумывай – не раздумывай, а по всему выходило, что нужно ждать Митрича, который ушел на рыбалку.

Дабы как-то скрасить ожидание, я решила просмотреть газету, что прихватила в трактире. Феклуша затянула «По Дону гуляет казак молодой…». Видно, здешние места навеяли. Попугай оживленно щебетал, переговаривался с какой-то местной пичугой. Валентин сопел во сне. Доктор сказал, что под действием порошков он еще поспит часа три-четыре. Оставалось надеяться, что за это время Митрич появится во вверенном ему заведении.

Прислушиваясь краем уха то к возне ребятишек в кустах, то к Феклушиному пению, я развернула газету. Газета была ростовская и называлась «Губернскими ведомостями». Скучные официальные новости никогда не вызывали у девушек особого интереса и я, как, и все особы женского пола, начала просмотр с конца.

Брачные объявления, хм, недурно… Далее следовали анонсы театральных спектаклей. Я глубоко вздохнула. Вот бы сейчас в театр! В ложу старой графини! И чтоб давали что-нибудь веселое из Доницетти, например или Россини. Когда мне теперь доведется побывать в театре?

Хотя, может статься, когда мы доберемся до Италии, возможно Тулумбасовы пригласят меня в оперу в качестве благодарности за спасенное сокровище. Ух! Что-то я замечталась. Объявления закончились и я без особого интереса перевернула листок. Большой заголовок «КУДА ТЕЧЕТ БРАХМАПУТРА?» заставил мое сердце забиться сильнее. Статья под ним совсем пригвоздила меня к месту. Вот, что в ней было написано:

« Прошлой ночью из особняка промышленников Тулумбасовых в Малой Никитской улице был украден ценный бриллиант редких качеств, известный миру под названием Брахмапутра. По сведеньям, полученным полицией от очевидца происшествия, грабителям удалось проникнуть в особняк при пособничестве молодой особы, бесприданницы, бывшей воспитанницы графини З., проживавшей в особняке из милости. Всем хорошо известен добрый нрав и безупречные поведение покойной графини, которой неоднократно приходилось терпеть злобные выходки этой молодой особы. После смерти графини ее племянницы старались всячески удерживать родственницу от греховных наклонностей, но, увы. Порок был так силен в ней, что даже они, своим положительным примером, не смогли совладать с ним. Не в их силах было удержать падшую родственницу от бегства. Бегства, имевшего целью обретение свободы, дабы девица могла предаться низменным страстям.

Личность и приметы преступницы хорошо известны московской полиции, благодаря предусмотрительности самого С.С.Тулумбасова, который, уезжая в длительную поездку за границу, препоручил охрану своей усадьбы неусыпному стражу порядка полковнику Дзюбенко. Весьма вероятно, что он не надеялся на честность обманом вторгшейся в семью девицы. И был прав, девица, выкрав сокровище, сбежала.

Не обошлось и без курьеза. Согласно показаниям свидетеля, имя которого, по понятным причинам, не разглашается, девица взяла с собой хозяйскую собаку-таксу и ручного попугая. Что сие могло бы означать? Хитрый прием или привязанность воровки к животным? Теперь дать ответ весьма затруднительно. Однако нет сомнений, что сии подробности помогут вскорости поймать преступницу. Полиция готова начать сыск, как только в местный участок поступит заявление хозяина сокровища…»

Далее сообщались еще какие-то сведения о пропавшем бриллианте, потом излагалась история о том, как он попал к Тулумбасовым. Все это я читала уже как во сне. Только смогла про себя отметить, что нашему происшествию был отведен целый разворот. Потом посмотрела на дату. Статья была перепечатана в «Губернские ведомости» из «Московского телеграфа» за 30 мая, сегодня 2 июня. Значит, уже почти целых четыре дня весь мир считает, что Ангелина Звягинцева воровка! Мало того, она еще греховная и падшая! Чего еще можно ожидать от бесприданницы?

Но кто же тот очевидец? Нужно ли долго искать? Летов! Это он! Он уговорил меня взять этот разнесчастный камень, он подбил меня на бегство, он даже указал маршрут… Так-так-так. Зачем? Зачем он это сделал? Чтобы там я попалась в лапы его товарищу полковнику Исраилову. Они наверняка действуют вместе. Схватят нас, голубок белых, и…

– Барышня! – Оказывается, Фекла окликала меня уже не первый раз. Сейчас она подошла и села рядом.

– С вами неладное что-то. Вы сами с собой говорите, и глаза у вас точно остекленели.

– Да? Это ничего. Пройдет.

– Али заболело что?

– Да нет. Это газета так подействовала.

– Да бросьте вы! Врут, поди-ко?

– Врут, Феклуша.

– А вы не верьте. Вы вот рыбки поклюйте. Зря что-ли мы лещиков этих прикупили? С голодухи-то во всякие россказни поверишь. Вот я вам сейчас почищу.

Я машинально взяла у Феклы кусок сушеной рыбы, да так и застыла с ним, снова провалившись в свои мысли.

Зачем, ну, зачем он это сделал? Ведь мог бы спокойно скрыться, не посвящая меня во все эти ненужные подробности. Однако, нет, не мог! Не мог, потому что понял, я почувствовала неладное. Не зря же он уговаривал меня не выходить в сад ночью, а я вышла, да еще в самое неподходящее время. Что ж ему оставалось, как не заморочить мне голову? Он и заморочил, убедив в том, что помогает защитить имущество Тулумбасовых. При этом он смог еще извлечь немалую выгоду. Потому что, под сим благовидным предлогом, он получил ключи от черного хода.

Все для него складывалось преотлично. Оставалось только взять бриллиант и сбежать. Однако бриллиант пришлось отнимать силой. Завязалась перестрелка и Летова ранили. К тому же, прыгая из окна, он повредил себе что-то. Полагая, что в таком состоянии он не сможет уйти от орлов полковника Дзюбенко, которому «препоручили дом», Летов отдал камень мне и отправил меня в Пятигорск, в самое логово… И что с нами там сделают, еще не известно. Вот как оказывается!

Видно, самой судьбе было угодно, чтобы его злодейский замысел потерпел неудачу. Нас спас Валентин, пожертвовав при этом собой!

– Феклуша, – поговорила я полушепотом, – слушай, в Пятигорск нам нельзя.

Феклуша открыла рот от изумления.

– Нельзя, говорю тебе! Там нас ждут! Там нам будет плохо! Там нас могут …

Я не смогла закончить фразу, потому что слово «убить» мой язык выговаривать отказывался.

– Да чего с вами сделалось-то, не пойму, от газеты от этой!? Вы, барышня, словно сама не своя. Чего там такое про этот Пятигорск окаянный написано? Дайте-ка погляжу. Я чай грамотная.

Фекла взяла газету и стала по слогам читать статью, но дальше первой строчки не ушла. То ли запала у нее не хватило, то ли новость огорошила ее, не припомню. Только я была этому рада, потому что дальше про вашу покорную слугу была написана сущая неправда.

Понятливая и сообразительная Фекла и так догадалась, что нас объявили воровками. Дальше уж я ей сама растолковала, что очевидцем происшествия, на которого ссылается газета, не мог быть никто другой, кроме как человек, назвавший себя Павлом Петровичем Летовым. Фекла всплеснула руками.

– Подумай! А с виду приличный человек! Я еще тот раз, как полгода назад служила у хозяев по болезни одной их прислужницы, часто его замечала. И он все с хозяином, да с хозяином. То на веранде сидят, то по парку гуляют, а то и в кабинете запираются. Разговоры все у них умные, ничего не поймешь, что говорят. Но говорят по-нашему, это точно…

– Стало быть, Летов был у Тулумбасовых свой человек?

– Сергей Сергеич и Марфа Самсновна в большой с ним дружбе, это точно… Дворовые сказывали, что сынок он одного близкого товарища хозяина нашего и тоже фабрика у него и, мол, не одна, а целых пять…

Вот оно что! И зачем же вам вся эта авантюра, господин Летов, ежели вы и без нее богатый наследник? Просто в голове не укладывается…

– Что же будем делать, Феклуша?

– А что, барышня, делать? Пожуем да подумаем. Вон как мальченята-то из кустов глазами зыркают. Ну-ка, пошли, пошли отсюда! Чего вам? Ишь, не уходят. Да чего вам, спрашиваю?

– А нам, тетенька, – раздался из ближнего куста мальчишеский голос, – петуха вашего посмотреть охота!

– Петуха? Ах, вы, голь перекатная, да какой это вам петух? Это, чай, попугай!

Мальчишки захохотали. Видно такое слово тут тоже было внове.

– Ну, запугая этого, можно?

– Ишь, вам! Идите, говорю!

– Да что ты, Феклуша, пусть посмотрят. Идите сюда, ребята. Что, не видели такого?

– Неа, – раздалось из кустов на разные лады, – да мы отсюда поглядим. Нам чего подходить-то, мы, чай помешаем.

– Да идите, не бойтесь, коли, барышня разрешает, – пригласила и Фекла.

Из кустов высыпали мал-мала меньше пропыленные деревенские ребятишки. Опасливо приближаясь к нам, они любопытными глазенками пытались охватить сразу все диковинки – и яркую тропическую птицу, и спящего зверька, невиданной породы, и не по здешнему одетых «тетенек». Между прочим, Дорик не преминул продемонстрировать свои познания человеческого языка и разразился единственным своим словом, чем окончательно привел мальчишек в восторг.

Ребята долго рассматривали птицу, а потом заинтересовались Валентином, и их никак не мог привести в равновесие тот факт, что это остроносое, лопоухое и коротколапое существо – собака.

– А чего она у вас спит все время?

– Хворает он.

– Так вы его на травку пустите. Собаки-то они сами все свои травы знают. Сам вылечится.

Марфа Самсоновна тоже об этом упоминала. Однако теперь Валентин не в силах даже встать на лапки, не то что заниматься поиском лечебных трав.

– Тогда может и издохнуть, – со знанием дела заявил шустрый востроглазый мальчишка, которого другие называли Петрухой.

– Вот нам бы лекарство купить.

– А это в город надо. Там продаются. Там особая лавка есть. Ее немец один держит, так мы с бумажками туда ездим.

– Это те бумажки, которые доктор дает?

– Ну, знамо дело.

– А какой здесь город рядом?

– Так он не рядом, верст может шестьдесят отсюда Ставрополь-город.

– Далеко. Пешком не дойти.

Ребята снова засмеялись.

– Да кто же по степи пешком ходит? Вот уморили. На то кони есть.

– А где б нам достать? Мы сами издалека, никого не знаем тут!

– В станице можно достать. А вас и видно, что вы не местные. Вон, рыбу и то чистить не могете, Ишь, искромсали, точно коршуны. Давайте чтоль почистим вам, голодные поди…

Такая простота была мне внове, но сразу пришлась по душе. Время пролетело очень быстро. Пока мы разговаривали, проснулся Валентин. Ребята сразу стали подкидывать ему травки и коренья, которые он сначала без особого интереса, но потом все более решительно стал обнюхивать и даже грызть.

– Смотри, ищет, – комментировали мальчики.

Мне казалось то же самое. Я наблюдала за собакой, не сводя глаз. А ребята и рады стараться! В течение нескольких минут в изголовье Валентина образовался маленький стог, на который он самолично переполз со своей импровизированной кроватки. Закопавшись в траве, он продолжал вновь и вновь что-то обнюхивать, выискивая необходимую сущность. Я было поверила, что вот-вот чудодейственное средство будет найдено, но внезапно наша идиллия была нарушена.

Послышался гул голосов со стороны реки и, через некоторое время на берегу появилась стайка женщин с плетеными корзинами в руках. В корзинах белело полотно. Видно, деревенские бабы пришли полоскать белье.

– Батюшки! – заголосила одна из них, с силой бухнув корзинку оземь и подбоченившись, – Федька! Петруха! Вон вас где носит! А кто батьке будет помогать? Вот я сейчас возьму хворостину! Лукерья, гляди-ко, тут и твой Васька. Смотри, вон он!

– Ах ты, сорванец, а я тебя ищу, – вторила Лукерья,– Ну-ка, геть отсюда до дому, не то я тебе уши надеру!

В унисон Лукерье закричали другие бабы, и ребятишки наши кинулись врассыпную. Когда они разбежались, взорам деревенских мадонн открылось зрелище доселе невиданное. Я, конечно же, имею в виду нас четверых. Меня, Феклу, собаку и попугая.

Женщины разом смолкли и, как одна, поставив на бережок свои корзинки, уперли руки в бока. Я невольно залюбовалась ими. Статные, пышногрудые, с какой-то безупречной осанкой и осознанием собственного достоинства в глазах и в повадке. Переглянувшись между собой, они степенно подошли поближе и, встав плотной стеной, во все глаза нас рассматривали. Я же подумала: «Интересно, знают ли в этих краях про цирк?» Потому что если знают, вполне могут принять нас за циркачек.

Мысль эта вернула меня из неведомых далей на речной бережок. Опомнившись, я вскочила и поспешила поздороваться.

– Бывайте здоровы, – услышали мы в ответ, – а вы кто ж такие будете?

– А мы мимо тут ехали, да с поезда сошли.

– Городские, – отметила очень красивая темноволосая с огромными голубыми глазами казачка, – с Ростова чтоль?

– С Москвы, – пояснила Феклуша и тут же по-свойски приступила к ним с разговором, – ой, бабы, помогите. Ехали мы, а собачонка наша прихворнула. Так нас этот ирод окаянный с поезда снял. А нам еще вона куда добираться. На станции говорят, мол, поезда долго не будет, так, где б нам остановиться? Уж помогите, крещеные, чай отблагодарим.

Признав в Феклуше свою, казачки разговорились. Расспросили у нее, кто мы и откуда, подивились непонятной болезни «собачонки» (да что-то она у вас на крысу похожа), посочувствовали нашим мытарствам и повели в станицу, где и устроили на постой к одинокой старушке Матрене Карповне, да велели доложиться атаману, он, мол, здесь хозяин.

Матрена Карповна, женщина лет под шестьдесят, с едва тронутым морщинами лицом, высокая и дородная, встретила нас радушно и сразу стала называть детушками.

– Сама-то пятерых родила, – пояснила она, – да все девки.

Потом вздохнула и продолжила:

– Замужем давно мои дочки. А я вот уж с десяток лет одна живу. Вдовею, детушки.

Сказав это, она развела руками. Вот, мол, мое достояние. И для чего оно мне, одинокой?

Курень Матрены Карповны производил впечатление весьма основательного строения. Он куда больше был похож на жилище купца средней руки, нежели на крестьянский дом. Расположение усадьбы казалось весьма выигрышным, ибо оная занимала место на небольшом возвышении возле речки, и несколько в отдалении от прочих, но все же не на краю села.

С балясника, опоясывающего постройку по четырем сторонам, хорошо просматривалась вся станица Доброслободская, от саманных крытых соломой хаток, громоздящихся как попало на окраине, до самой что ни на есть сердцевины селения, обозначенной приземистою церковью и приложенной к ней складной розовой колоколенкой, что лебедью плыла над базарной площадью и окружавшими ее богатыми хоромами зажиточных казаков и местного начальства.

Курень нашей хозяйки был попроще. Одноэтажный, кряжистый, он словно вещал о собственной надежности, и именно такое впечатление произвела на нас сама Матрена Карповна, гостеприимно показавшая нам дом.

Три небольшие комнатки, шли по кругу от одного входа до другого, а крайние выходили в большую общую горницу, поделенную надвое осанистой беленой печкой. В небольшой отгородке самодержавно царствовала Матрена Карповна. Здесь деловито пыхтела печь, пахло свежим хлебом и пряными травами, что были пучками развешаны по стенам. Во всем чувствовалась уверенная рука домовитой и проворной хозяйки.

Иная, большая часть, отведена была под столовую. Большую часть оной занимал длинный семейный стол, вокруг которого стояли несколько табуретов и даже два венских стула с гнутыми спинками. Над столом парила керосиновая лампа с красивым абажуром. Резные поставцы в углах веселили глаз кружевными салфетками и пестрой замысловатой посудой. В обрамлении ярко-голубых оконных переплетов буйствовала герань, что ни окно, то плошка или две.

И в каждой комнате – божница с лампадкой. Все чинно, да ладно.

Для проживания бабушка Матрена выделила нам светелку, в которой когда-то жили ее дочки, и, как только мы устроились, позвала к столу. Сначала накормила щами, да кашей, а после взорам нашим явилось лукошко с черешнями и абрикосами, которые хозяйка прозывала желтыми сливами.

За обедом мирно текла неспешная беседа. Матрена Карповна дивилась виду наших питомцев, мы расспрашивали про станицу и ее обитателей. На тот час к нам и наведался атаман. Пришел он в полном казачьем обмундировании – синие штаны с лампасами, белая косоворотка, сабля на боку. Знатные усы топорщились на верхней губой. Словом, выглядел атаман довольно грозным и внушительным, несмотря на относительно невысокий рост и сухощавое сложение.

Обглядев нас с Феклушей досконально, он развел руками.

– Да как же вас занесло-то?

– А ехали мы, да в окно смотрели. Места ваши нам понравились. Решили пожить здесь немножко, – затараторила я, предвидя, что Феклуша сейчас опять будет сетовать на судьбу и нехорошего проводника, который нас высадил

– Стало быть, будете гостевать.

– Будем.

– А чем же заниматься станете?

– Да разным. Вот завтра нам бы в город съездить. В Ставрополь. Нам в аптеку надо больной собачке лекарство купить.

Атаман посмотрел на меня недоверчиво и перевел взгляд на Феклу, словно спрашивал, в уме ли я.

– А, это так!– Поспешила заверить Феклуша. – Собачка у нас уж очень редкая, заграничная. Это для больших господ такая собачка. Они с ней тешатся, а мы, значит, нянькаемся с ней, пока господа в отъезде.

– Ну, у господ-то всяко бывает, – согласился бывалый атаман, – я-то и в городе Питере служивал, так уж нагляделся.

– Да вот и оно, – подвела итог Фекла.

– Ну, у меня завтра оказии не будет. Может опослязавтрева будет, а завтрева нет. А то на лихого коня, да по степи! А, бабка Матрена, ты, поди, любила смолоду погарцевать на лихих-то?

– А что было, то было! – отмахнулась наша хозяйка,– а ты к ним, Дорофей, не вяжись. Пусть себе делают, что хотят, а с ними и мне повеселее, – проговорила она каким-то неподходящим ей звонким, почти девичьим голосом.

– Ишь, тоже Дорофей, – шепнула мне Фекла и покосилась на нашего Дорика.

Признаться, именно на него смотрел сейчас и атаман.

– Это что же у вас такое?

– Птичка. Попугай.

– Ишь, пугай, вот выдумали.

Он подошел поближе к клетке. Но Дорик, как известно, не очень одобрял близкий контакт с незнакомцами, что и доказал мне в первый же день нашего знакомства. Не успела я предупредить атамана, как попугай со всей своей птичьей непосредственностью хватил его в ладонь, приблизившуюся всего только на какую-нибудь секунду.

– Дорик!

– Смотри, чудо какое, – атаман болезненно скривился, – и правда пугай.

– Пррреступление! – Шипела райская птичка, требуя отхода атамана на дальние позиции.

– Дорофейко! – укоризненно проговорила Феклуша.

– Чего? – не понял атаман.

Феклуша прикрыла рот рукой.

– Так это она не вам, – поспешила я исправить положение.

– Каму! – ярость атамана нарастала.

Я глазами указала на клетку.

– Смотри, пожалуйста, чтоб петуха, да человечьим именем, тьфу!

С тем он и вышел. Бабушка Матрена поглядела на захлопнувшуюся дверь и засмеялась. Мы невольно ее поддержали.

Тем же вечером, сидя на крылечке, как вошло у нас с Феклой в привычку еще в Москве, мы рассуждали, что делать дальше.

– В Пятигорск этот и правда нельзя, – согласилась наконец Фекла позевывая. Дневные хлопоты, связанные с устройством на новом месте изрядно ее утомили. Да и бабушке Матрене она сразу начала помогать по хозяйству. Вместе они что-то пололи на огороде. Потом Феклуша взяла приставную лесенку и полезла на черешню снять верхние ягоды. И как ее на все хватало?

– Да, Фекла, закрутило нас с тобой, точно в водовороте. Знаешь, я думаю, здесь нам надо пожить недельку-другую, а то и подольше. Затаимся, а там поглядим. Может в Новороссийск пойдем, а там на корабль. Так Летов советовал.

– Вот опять вы про него, барышня. Сами ж говорили, что он нарочно нас в ловушки заманивает.

– Может ты и права. Да только Новороссийск совсем другое дело, Феклуша. Там легче затеряться. Вот только время надо выждать, время…

Я посмотрела на Феклу. Она уже дремала, прислонять к дверному косяку. И то верно, утро вечера мудренее.

Мне показалось, что я проснулась очень рано. Ночью Валентин возился и поскуливал. Два раза пришлось его выводить, вернее, выносить из дому, потому что он совсем ослаб. Но, оказавшись на улице, вместо того чтобы сидеть и тужиться, он снова водил носом, искал свое лекарство и, в конце концов, даже что-то нашел. Я видела, как он жевал травинку. Потом он услун, прижавшись ко мне теплым боком. И вот теперь его рядом не оказалось. Странно.

Я вскочила с постели. Феклуши и Матрены Карповны тоже нигде не было.

Я выбежала было во двор, но тотчас подалась назад. С улицы меня было видно, я же в дезабилье, а станица уже ожила. Народ сновал взад-вперед. Деловитые молодайки несли на коромыслах ведерки с водой. Мужички погоняли лошадок, которые тянули телеги с тюками шерсти. Вечером Матрена Карповна сказала, что в станице есть большая фабрика, где моют шерсть. Спрятавшись за занавеской, я выглянула в окошко. К дому подходил атаман. Я кинулась одеваться, и, как уже вошло у меня в привычку, быстро проверила, на месте ли наше злополучное сокровище.

Проскользнув внутрь блузки и застегивая на ходу юбку, я выскочила в переднюю. Атаман все же приметил, что в одеянии моем что-то не так и, приличия ради, отвернулся. Я бросила взгляд в маленькое зеркальце, что висело в простенке. Ничего такого.

– Здравствуйте, – проговорила я, давая понять, что вполне готова к визитам.

– Бывайте здоровы! Я вот что, барышня скажу, может я конечно чего не понимаю, хоша тоже в Питере живал… Но неприлично у нас девке в поре ходить простоволосой. Чай, не жалмерка…

– Ой, простите.

Моя шляпка лежала в поле зрения и я, пригладив волосы, надела ее.

– Вот так! Ну что, есть оказия?

Он с сомнением посмотрел на меня в шляпке. Наверное хотел еще что-то сказать, но передумал. Я догадывалась, что в его глазах много потеряла, но что делать! Все-таки я московская барышня, как ни крути. Вот поживу здесь немного, узнаю здешние обычаи, тогда другое дело, а сейчас, какой с меня спрос?

– Нету оказии! – сказал он сурово.

Потом указал за окошко. Пояснил сердито.

– Вон шерсть повезли! Думал… Да куда вам! Двадцать пять верст в телеге. Э-эх! Ладно. Завтра утром на рассвете жди, будут тебе дрожки. Только уж, будь любезна, барышня, ты уж встань, чтоб я ребят зря не гонял. А то, знаю я вас городских – спите до обеда. Встанешь? Нето ребята в поле уедут. Косьба, понимашь.

Я пообещала, что встану, непременно встану. Сама пожала плечами, мне казалось, что было часов семь, не позднее. Потом я узнала, что в деревне – это уже разгар дня.

Когда атаман ушел, я побежала разыскивать своих. И всех нашла в бане. Оказывается, песика нашего все-таки прорвало, и он, хоть и успел покинуть дом, да перепачкал и себя, и двор, и даже крылечко. Феклуша с бабушкой Матреной успели уже навести порядок, и отмывали теперь самого виновника. Он был так слаб, что почти не сопротивлялся.

– Вот горемычный, – вздыхала Фекла. – чем будем кормить-то, барышня?

– Может молока дать?

– А отрубями покормите, – посоветовала наша хозяйка, которой Фекла уже изложила всю историю мытарств Валентина.– Ишь, слабенький какой! Отруби-то они силу дадут. Забегает еще.

Отмытому Валентину предложили молока и отрубей. Признаться, на отруби я смотрела очень скептически, но он, вопреки ожиданиям, не отказался, и, хоть особенно, не налегал на это новое блюдо, но поел немного. Молоко он выпил с жадностью и, не отходя от миски, уснул.

Бабушка Матрена смотрела на нашу возню с собакой с интересом, смешанным с мягкой укоризной. Сказала, что обеим нам надо уж заводить малых детей, да «нянькаться». Потом добавила:

– Ох, детушки, а истоплю-ка я вам баньку! Чай с дороги-то и помыться и постираться охота!

– Вот уж какое большое спасибо! – возрадовалась Фекла.

Мне тоже эта мысль понравилась. На том и порешили. Устроили банный день. После того Фекла решила затеять стирку, а так как большого гардероба у нас с собой не было, то Матрена Карповна пораскрывала сундуки, да достала оттуда свои наряды, что носила в молодости.

Признаться, никогда бы не подумала, что в крестьянских сундуках могут храниться такие сокровища. У нас глаза разбежались. Были тут и бархатные поневы, отороченные атласом, и шелковые кофты, расшитые бисером и стеклярусом, и кички, отделанные самоцветными камнями и несколько, как их назвала Матрена Карповна, парочек. Каждая парочка состояла из юбки, по преимуществу темных тонов, по низу которой шла цветная оборка и кофты такой же расцветки, что и оборка. Кофты были в талию и стягивалась сзади бантом или пуговками.

Как надела Феклуша такую парочку, так и глаз от нее отвести стало нельзя. Казацкая одежда, как влитая, села на ее высокой статной фигуре.

– А что ж с вами делать, барышня? – задумалась Матрена Карповна, – уж больно вы тоненькая. Вот разве поищу кубелек, что в девках носила. Может он сгодится?

Я без всякого привередства согласилась на кубелек, хотя совершенно не преставляла еще, что он такое. К слову сказать, мне давно уж хотелось померить какой-нибудь русский наряд. С тех самых пор, как старой графине пришла в голову мысль пойти на выставку Маковского. Вот уж где насмотрелись мы на разряженных в пух и прах боярынь да боярышень. Картины одна одной краше. Как тут не загореться желанием примерить что-нибудь эдакое, в национальном стиле.

– Вот, – проговорила Матрена Карповна, разгибаясь над сундуком, – погляди-тко, барышня.

На вытянутых руках она держала небесного цвета сарафан, но не обычный косоклин, а слегка приталенный и с небольшими рукавчиками, доходившими, должно быть, не больше, чем до локтя. От самого верха лифа и до подола отрезной юбки, сшитой в роспашь, шли мелкие серебристые пуговки. Горловинка и низ рукавов разубраны были замысловатой вышивкой. К кубельку еще прилагалась белейшая сорочка тонкого льна. Глаза мои загорелись.

– Красота какая, Матрена Карповна!

– Ну, надевай, барышня,– удовлетворенно проговорила хозяйка.

Кубелек был хорош и почти впору. Чуть широковат, но только из-за того, что талия моя была затянута в корсет.

– Подумай! Мне ведь годков пятнадцать было, как ходила в нем. Вот уж ты тоненькая барышня! Да только бы ты сняла эту свою штуку, чай у нас не город, ни к чему она.

Я сама чувствовала, что на мне из-за корсета что-то не так распределяется. Сверху получалось узковато, а в талии мешковато. Но если на мне не будет этого панциря, то куда я дену бриллиант. Какая-то досада шевельнулась у меня в душе. И свалился же этот камень мне на голову!

– Да и сняла бы я его с удовольствием, да не могу! – В сердцах проговорила я, чем не на шутку озадачила Матрену Карповну.

– Ну, стало, так тому и быть. Собирайтесь-ка детушки в церковь! Чай пора уже, а то опоздаем! Вот я тебе, барышня, сейчас полушалок дам, прикроешься. Да платочки наденьте, детушки.

Подходя к церкви, Матрена Карповна, которая шла впереди, с достоинством раскланялась со всеми знакомыми, а знакомы тут были ей все поголовно. На их вопросительные взгляды, направленные на нас, Матрена Карповна не отвечала. Молча поводила головой, да гордо приосанивалась. Сама она нарядилась в темно-лиловую с черной атласной отделкой парочку, да в атласную кичку, которую назвала шушуном. И все это так было ей к лицу, что хозяйка наша помолодела, и теперь язык не поворачивался назвать ее бабушкой.

Отстояв вечерню, мы тем же порядком, Матрена Карповна впереди, а мы следом, отправились домой. Днем я видела, утята так шли за утицей. Мне стало смешно и отчего-то очень легко на сердце, спокойно, как никогда раньше. И не верилось, что за корсажем у меня лежит какой-то невероятный бриллиант «редких качеств», а сама я прячусь от преследователей, и что обо мне написано в «Московском телеграфе» такое, что и вспоминать не хочется.

Как только я подумала про этот разнесчастный камень, сразу принялась озираться по сторонам. Глядь, а идет нам наперерез высоченного роста детина. Вид у детины, правда, вполне благообразный, даже я бы сказала прилизанный. Гладко выбритый подбородок, брючная пара, волосы зачесаны назад. Поклонился он нам, да и говорит:

– Позволь, Матрена Карповна, с твоими свойственницами познакомится. Уж больно они пригожие, а я бы их на гуляние пригласил. Вон уже затевается.

С теми словами он махнул в сторону церкви. Там на площади, и правда, раздавались звонкие голоса девушек, а потом вдруг полилась песня.

– Здравствуй, Корней, – степенно ответствовала наша хозяйка.– Ишь, какой ты нынче! Хорош! Да девкам моим все одно не пара, хоша они мне и не свойственницы. Были бы свойственницы, не отпустила бы с тобой, а так не пускать не могу, а ходить не присоветую. Ты у нас тут человек новый, да уж нехорошо себя показал. Пьешь да балуешь.

– Да я больше не буду, Матрена Карповна! Я вот ее, – он указал на Феклушу, – как увидал, так и решил, больше-то уж не баловать.

– Да где увидал-то?

– А на станции. Как приехали, так и повидал, значит. И уж больно она мне по душе пришлась.

Вот оно что! А я-то думаю, отчего мне знакома эта огромная фигура. Так это тот самый лохматый мужик, похожий на недовольного деда Филиппа. Сильно же он изменился с тех пор, как встретился нам на станции! Что же это он не сватается ли к моей Феклуше? А она-то почему молчит? Стоит, словно кол проглотила.

– Вон ты о чем говоришь-то! – Всплеснула руками, словно развела повисшую тишину, Матрена Карповна. – Да разве, добрый человек, так делается?! Ты в дом зайди, поговори, себя покажи, а там видно будет. Кто же на ходу такие разговоры говорит?

Так хозяйка наша зазвала к себе еще одного гостя. Трезвый Корней оказался куда каким разговорчивым. Рассказал он нам, что сам не местный, а из Ростова. Учился там в реальном училище, а потом, как построили оттуда железную дорогу до Владикавказа, устроился работать на станцию. Живет в домике при станции. Местные девки его не жалуют. Потому что сызмальства только казаков прочат себе в мужья, а всех иных и за мужиков не считают. Вот он и разбаловался на водочку, оттого что обидно. Ну и что, что не казак, зато силой бог не обидел. Куль муки одной рукой поднять может и не крякнет даже.

Мы Корнею посочувствовали и потихоньку от хозяйки нашей согласились, что, как ни хороши казаки, а все же и кроме них парни еще имеются, и даже не хуже. Соглашалась, право слово, больше Феклуша, потому что я в вопросах деревенской жизни не чувствовала пока себя большим авторитетом, да и проголодавшийся и соскучившийся Валентин потребовал моего непосредственного присутствия при своей особе.

Наутро меня подняли до первых петухов. Матрена Карповна, уже полностью одетая, трясла меня за плечи и ласково говорила что-то. Я уж хотела было повернуться на другой бок, да вспомнила, что обещала атаману непременно подняться спозаранок. Вот уж не думала я, что это так рано будет.

– Вставай, вставай, дитятко. Вон уж едут. Копыта, слышь, стучат. Это за тобой, а то и глаз продрать не поспеешь, как тут будут.

Фекла была рядом. Держала наготове кубелек и сорочку. Выстиранные накануне мои вещи просохли только уже поздно вечером, и выгладить их мы не успели. Потому ехать придется в той одежде, что любезно предоставила мне Матрена Карповна. Признаться, я испытывала некоторую неловкость по сему поводу, но выбора все равно не было.

Не успела я сделать и глоток молока, как в дверь постучали. Матрена Карповна тотчас бросилась к двери впустила в избу молодых казаков в полном боевом обмундировании. Они были даже при саблях, и я еще подумала, зачем это, но спрашивать ничего не стала.

Собиралась я, снова и снова повторяя Фекле, что нужно делать с Валентином в том или ином случае. Казаки торопили, предупреждая, что если сейчас не поспешим, можем не вернуться назад до того времени, как станицу запрут на ночь, тогда придется ночевать в степи. К такому повороту я была не готова и потому, не завязав как следует ботинок, выскочила за дверь. Фекла, многократно повторяющая, что ничего не забудет и все сделает в точности и бабушка Матрена, уговаривавшая казаков везти меня с бережением и осторожностью, устремились за мной.

Едва Матрена Карповна успела поставить на сиденье повозки узелок с пирогами и набросить на меня шаль, мы покатили.

Миновав рогатки и станичную заставу, выехали в поле, где у краев синеющего горизонта виден уже был огненно-красный бок просыпавшегося солнца. У меня захватило дух, и остатки сна как рукой сняло – такое это было величественное и прекрасное зрелище. Прежде мне не приходилось встречать рассвет, но если бы даже и пришлось, думаю, в городе, где я всегда жила, я бы не смогла увидеть ничего подобного.

Раскинувшийся над степью небосвод жил своей жизнью, бесконечно меняя цвет. Из темно-синего он стал вдруг бледно серым, а после налился нежной голубизной, заполнившей со временем все четыре стороны света. Голубизна эта казалось норовила вытеснить из картины все другие цвета и только у самой кромки неба на востоке, сливаясь с полем колосьев, немного отступала, обретая сиреневые и розовые оттенки. Я словно оказалась в диковинной сказке про жар-птиц, прилетевших чтобы раскрасить предрассветную мглу пестрыми своими перьями.

Между тем, повозка наша набирала скорость, и я очень скоро поняла, почему Матрена Карповна так усердствовала, уговаривая молодцов везти меня осторожно. По-моему, даже на поезде мы ехали медленнее. И очень хорошо, что на завтрак не было у меня ни минуты. Не знаю, как выдержала бы я эту скачку в противном случае. Желудок и без того сводило на ухабах.

Прежде чем сесть в повозку, я рассчитывала прикорнуть по дороге, но теперь, чуть только закрыв глаза поняла, что сделать этого все равно не смогу, ибо трясти начало так, что голова моя вполне могла отвалиться от плеч, если ее не держать в строго вертикальном положении.

Зато в Ставрополь мы приехала часов в десять утра. Лавка немца, который продает по бумажкам лекарства, нашлась весьма скоро, да и немец оказался вполне симпатичным человеком по фамилии Брункин. Над входом так и было написано «Аптеке г-на Брункина». Когда я протянула ему рецепт, он кажется заинтересовался любопытным несоответствием между моим костюмом и манерой выражать мысли.

– Будьте любезны, – умоляла я,– сделайте лекарство как можно быстрее!

– Да-да, – согласился он, поигрывая кустистыми бровями, – быстро! Это будет можно быстро. Приходите через два часа, и все получите.

Стало быть, у меня было предостаточно времени для того, чтобы отправить письмо Тулумбасовым Найти почтовую контору не составило труда. Усевшись поудобнее на жестком, продавленном диване, я перенесла на бумагу то, что уже придумала дорогой.

«Г-же Тулумбасовой М.С. Гостинца «Желтая канарейка». Пьяццо Микели, возле четырех мавров. Ливорно, Италия. Либо передать по указанному оной адресу.

Милостивая государыня Марфа Самсоновна! Спешу заверить Вас, что я не в бегах, как Вам, возможно, это представляется. Я лишь пытаюсь укрыться и укрыть нечто принадлежащее Вам и Вашему семейству от тех, кто предпринял попытку завладеть этим силой. Сама я имею одно намерение – добраться до вас и отдать то, что взяла. Взяла не по своему желанию, а по воле обстоятельств.

Спешу сообщить Вам, что все мы здоровы. Валентин и Дорофей переносят путешествие хорошо. Надеюсь, что у вас все благополучно.

А.З.»

Я решила не писать Марфе Самсоновне о болезни Валентина, потому что это сильно осложнило бы ситуацию и не лучшим образом повлияло бы на ее отношение ко мне. Кроме того, я свято верила в силу медицины и в то, что господин Брункин обязательно изготовит лекарство, которое поможет собаке преодолеть недуг.

Господин Брункин выполнил свое обещание. Спустя два часа я действительно ушла из аптеки с пузырьком в руках. К пузырьку веревочкой был прикреплен мой рецепт. Тыча в него, аптекарь мне показал, что там написано, как употреблять лекарство. Бросив взгляд на бумажку, я убедилась, что так оно и есть, и совершенно успокоенная удалилась.

Теперь осталось всего лишь вытерпеть несколько часов изматывающей тряски, и мы дома. Но оказалось, что тряска это далеко еще не все, тем паче, что возницы мои, получившие фору по времени, ввиду того, что аптекарь не копался, а быстро выполнил свою работу, умерили пыл и не гнали лошадей, как поутру.

Поначалу все было прекрасно. Я даже кое-как прожевала один пирожок. Примерно час я с интересом рассматривала местные пейзажи, и они вовсе не казались мне однообразными, несмотря на то, что вокруг была ровная степь, редко где тронутая пахарем. Ни фабричных дымов, ни верстовых столбов, ни суетящихся людей. Только небо, солнце и поле.

Вдруг на горизонте показалось облачко пыли. Возницы мои увидели его раньше и, оба, не сговариваясь тронули рукоятки сабель. Не могу сказать, что это сильно встревожило меня, но я, как-то помимо воли, стала пристально вглядываться в это облачко. А оно все приближалось.

Переглянувшись, казаки подогнали коней. И, в одночасье, величавое спокойствие пейзажа сменилось обрывочными фрагментами солнца, неба и поля, которые прыгали перед моими глазами, перемешиваясь друг с другом в самых причудливых сочетаниях. Так мы ехали с полчаса, однако расстояние между нами и пыльным облаком все сокращалось. Спустя некоторое время стало ясно, что это облако не какое-нибудь явление природы, как бывает, например, в Северо-Американских штатах, а лишь следствие поднимаемой копытами дорожной пыли. Похоже, нас преследовали.

Возницы переговаривались отрывочными фразами. Из них я поняла что мы, действительно, пытаемся оторваться от кого-то, кого «в этих местах уж давненько не бывало». Это навело меня на мысли о черкесах, о взрыве в доме Тулумбасовых, о газетной статье, что перепечатана из «Московского телеграфа» в «Ростовские ведомости». И, вот только теперь, сердце мое сжалось и подпрыгнуло не менее резво, чем наша телега на ухабе.

Нас нашли! Эта мысль первой пришла мне в голову после минутного замешательства. Нашли и теперь….. Ох, какое счастье, что со мной нет Валентина, Дорика и Феклуши! Нас бы всех тогда изрубили в куски, а так только меня…. О, ужас! Ну почему я не оставила Феклуше этот злополучный камень? Впрочем, не найдя его у меня, они вполне могут заявиться в станицу и разыскать там остальных. Хотя нет, станицу казаки надежно охраняют. Так заведено исстари, еще со времен первых переселенцев…

Уж скорее бы показалась наша Доброслободская. Ведь не станут же с нами расправляться ввиду казачьих караулов.

– Сколько нам еще ехать? – Окликнула я возниц, но мой голос, потонувший в топоте копыт, показался комариным писком. Я и сама-то еле его расслышала, но у казаков ухо было чутче, чем у оперного дирижера. Мне даже ответили. И этот ответ «терпи, барышня долго еще», брошенный через плечо, меня совсем не порадовал. Слова резанули слух и пробежали холодком по спине.

Я с ужасом смотрела, как быстро сокращается расстояние между нашей повозкой и всадниками. Теперь уж я сама могла убедиться, что люди, догоняющие нас, именно горцы, а не кто-нибудь другой. Я отчетливо видела белые лохматые шапки и яркие бешметы.

Их было трое. Они летели как птицы. Они казались приросшими к седлам. Лошадь и человек словно слились в единое какое-то существо, а развевающиеся позади темные бурки довершали мифический образ, делая его крылатым. Мне вспоминались то Кентавр, то Пегас. И что только не приходит в голову в такие моменты!

Один из всадников, дав коню шпоры, оторвался от своих и, описав полукруг, пошел нам наперерез. Конь его был так силен и легок, что бежал, казалось, и вовсе не касаясь земли. Если б не такие критические обстоятельства, загляденье, да и только! Я вжалась в стенку повозки. Что же сейчас будет?!

Казаки взяли левее, но тут наперерез нам вырвался еще один всадник. Нас прижимали со всех сторон. Дабы избежать столкновения, возница ослабил вожжи. Не значит ли это, что мы сдались? Может быть теперь уж всякое сопротивление бесполезно, ведь нас все равно догонят. Ну что ж, раз конца все равно не избежать, следовало принять его достойно. Я села прямо и стала ждать.

Третий всадник был уже совсем близко. Я чувствовала тяжелое дыхание его лошади и видела хлопья пены, повисшие на ее шее и груди. Какое-то время я только и видела, что эту пену и раздутые лошадиные ноздри. Они шли прямиком на меня. Они поглотили весь мир. Они и были единственной важной вещью во всем мире. Только бы не упасть в обморок. Только бы не сплоховать. Рук и ног я уже не чувствовала. Может так будет легче умирать…

Как ни странно, я ощущала       на себе пристальный взгляд приближавшегося всадника. Для чего он смотрел? Должно быть принимал решение, как со мной поступить.

Наконец он подъехал совсем близко, и, вытянув шею, точно гусь из-за плетня, смерил меня взглядом. Мне показалось, что на лице его тут же отразилось разочарование, взгляд потух и охотничьего азарта в движениях больше не ощущалось. Он весьма пронзительно гикнул и что-то закричал.

Товарищи его отреагировали молниеносно. Они принялись кружить вокруг нашей повозки, теперь уж без всякого стеснения меня разглядывая. И, чем дальше, тем явственнее на их лицах отражались те же перемены, что и у их соплеменника.

Все это время горцы не переставали отрывисто перекрикиваться резкими гортанными голосами. Должно быть, переговаривались и пришли наконец к согласию, потому что вдруг все, как один, повернули коней в ту же сторону, откуда прискакали и, быстрее ветра, умчались прочь, до небес взбивая дорожную пыль, серым шатром повисшую над нами.

Не помня себя от радости, я кинулась обнимать-целовать казаков. Они же весьма были удивлены и смущены немного. Оставшуюся дорогу возницы мои только и делали, что строили предположения, пытаясь объяснить непонятный случай и сошлись на том, что черкесы теперича уж не имеют намерения бесчинствовать, а только пугают проезжих для того, чтоб не забывали, кто тут были хозяева до них.

Я не стала их разубеждать, хотя и догадывалась об истинных причинах мирного исхода дела. Горцы разыскивали городскую барышню, которая увела у них из под носа бриллиант и сбежала, а в повозке обнаружили обыкновенную станичную жительницу в кубельке и платочке. Местная одежда вкупе с ярким южным солнцем, которое изрядно ко мне приставало, и успело уже несколько огрубить черты лица, способствовала совершенному моему преображению. Таковой Ангелину Николаевну Звягинцеву пожалуй и близкие знакомцы не узнали бы, не только горцы, видевшие прежде издалека и мимоходом.

Казалось бы, сущие мелочи. Фекла накануне засиделась с Корнеем и не отутюжила мои вещи. По этой причине я отправилась в город в девичьем платье нашей квартирной хозяйки. И всего то! А между тем, обстоятельства эти весьма существенно повлияли на весь дальнейший ход событий. Вот, выгладила бы Феклуша платье, я бы несомненно его надела и, что тогда? Думать про это не хотелось, тем более что совсем рядом полыхнули во внезапно набежавших сумерках огоньки долгожданной станицы.

Воскресными днями станица жила, как единый организм. Утром спозаранку все шли в церковь, а потом на широкой торговой площади устраивали воскресный базар. И чего тут только не было. Рыба, мясо, овощи, ягоды, сладости. Но этим местных было не удивить. А вот торговцам, что пожаловали из Ростова, было полное раздолье. Они привозили ткани, как тут говорили, мануфактуру. Тут были и ситцы, и шелка, и добротные шерстяные материи, а, кроме того, всякая тесьма, кружево, ленты, стеклярус, позумент, бисер и много еще чего. Горожане привозили также различные сладости – пряники, конфеты, леденцы, да сладкую вату. Всего было вдоволь. Зазывалы так кричали на торжище, что на всех концах станицы слышались их пронзительные голоса.

– Пойдемте, детушки, собирайтесь, – сказала нам бабушка Матрена и вручила каждой по плетеной корзинке.

Сама она тоже взяла корзинку, но не порожнюю, как наши, а полную слив. Сливы она собиралась продать городским, а у них прикупить чаю, да материи на рубаху, что собиралась пошить внуку в подарок. Да еще чего Бог пошлет.

На торжище было весело и шумно. Солнце, несмотря на ранний час, палило уже вовсю, и Валентину было жарковато. После выздоровления пес не отходил от меня ни на шаг и теперь бежал в тени, которую отбрасывала моя юбка. Мы с ним порядочно поотстали от бабушки Матрены и Феклуши, а те, увлеченные всеобщей базарной суетой, про нас кажется забыли. Придется нам с Валентином делать покупки самостоятельно.

Потолкавшись немного возле сладостей, мы приобрели конфет, печенья и сладкой ваты. Потом решили поискать зернышек для Дорика, и пошли блуждать по рядам. Здесь под шатрами было уже прохладнее, и Валентин бежал довольно резво, туго натягивая поводок, который я держала накоротке.

Во      зле прилавка с сукном, я невольно притронулась к ярким рулонам добротной материи. Углядев это, приказчик тут же принялся расхваливать товар. Я чуть было не поддалась не его уговоры, да вовремя припомнила, что лишние вещи мне теперь ни к чему и поспешила отойти подальше.

– Валентин! – окликнула я.

Пес был на своем месте. Сидел себе в пыли, а возле него топталась небольшая дворняга. Абсолютно белая с острой мордочкой и пушистой шерстью. Валентин, высунув язык, зачарованно смотрел на нее. Дыхание его участилось, но осанка оставалась гордой. Ничего не скажешь, порода дает о себе знать.

– Пойдем, – позвала я и слегка потянула поводок.

Он послушно поднялся и поплелся за мной, но беспрестанно оглядывался. Когда я кинула взгляд через плечо, то сразу увидела ее, эту дворнягу. Она неторопливо шествовала позади нас. Мне это не понравилось. Я прибавила шагу и вскоре наткнулась на Феклушу, которая была занята покупкой орешков.

– Охти! – воскликнула она от неожиданности, и затараторила, между тем аккуратно укладывая в корзинку газетный сверток,– а я уж думала вы, Ангелина Николаевна, на базар идти передумали. Я хотела тут быстренько, да вас пойти искать, а вы тут как тут! Да вон какая толчея-то сделалась. Надо уж уходить с нашим болезным-то, не затоптали бы.

– Ты подержи его Феклуша, – ответила я, передавая Фекле поводок, – мне еще нужно что-нибудь Дорофею найти. Наши запасы подходят к концу.

– А идите вон туда, барышня, – указала Фекла на соседний ряд. Там мужичонка канареек продает, так и корм тоже у него есть.

Мужичонку я нашла быстро, а так как торговаться я вовсе не умею, без промедления все купила и поспешила назад к Фекле и Валентину. И пришла вовремя. Феклуша палкой отгоняла белую дворнягу от нашего сиятельного песика. Та огрызалась и наступала на Феклу, а Валентин, не привыкший к подобным сценам, по причине благородного происхождения и светского воспитания, заливался громким лаем. Насилу удалось его успокоить и увести с места побоища. Однако белая следовала за нами по пятам. Должно быть, она так и будет преследовать нас, пока мы не уйдем с базара. Впрочем, мы свои покупки сделали.

Оставалось разыскать Матрену Карповну. И мы, поозиравшись, приметили ее около прилавка с материями. Она, как и собиралась, выбирала отрез ткани на подарочную рубашку. Внука она ждала в следующем месяце. Теперь-то он жил в Петербурге и служил в казачьем корпусе, да накануне прислал письмо, что недели на две приедет, так бабушка Матрена собиралась к его приезду подарок и пошить.

Рассказывая про внучка, Матрена Карповна частенько приговаривала, что уж «больно надо поскорее казака оженить» и, между прочим, хитро поглядывала на Феклу. Мне она напрямую несколько уж раз сказывала, что не очень ей нравится, что к Феклуше «похаживает эвтот Корней». Я пожимала плечами, вмешиваться в Феклушины личные дела казалось мне не очень-то политичным.

Бабушка Матрена не спешила. Разглядывала товар так и эдак, да все норовила прицениться к тому, что подороже. Как только мы подошли, стала интересоваться мнением, «гожа такая мануфактура, али нет». И все больше на Феклушу поглядывала, ждала, что скажет. Та смущалась и оттого вовсе ничего толкового посоветовать не могла. Пришлось мне взять выбор на себя, иначе мы еще долго бы там стояли, а меня все больше беспокоило болезненное любопытство белой дворняги, подкрепленное ответной склонностью Валентина ее поощрять.

Стоило нам остановиться на минуту, как собаки сходились и принимались обнюхивать друг друга. Матрена Карповна, увидав эту сцену, сразу все расставила по своим местам.

– Ишь, как любются, – подивилась она, – точно ведь люди. Это видно ждать Дорофею вскорости пополнения. Да ведь какие щенята будут от вашего кобелька, еще не известно.

– Почему Дорофею? – Невольно поежилась я.

– Так это его Белка! Пойдемте уж, не то увидит, крику будет! Он Белку эту соблюдает, точно девку красную.

Лично мне нисколько не хотелось слышать, как кричит атаман, и потому я без всякой корректности потащила Валентина прочь. Белка следовала за нами, как приклеенная. Она так и проводила нас до самого дома, а когда мы захлопнули калитку, еще немного постояла и в глазах ее отразилась вселенская тоска. Валентин призывно затявкал, приглашая подругу в дом, но Белка видно хорошо поняла, что захлопнутая калитка вовсе не означает, что остальные обитатели дома также обрадуются ей, как сиятельный песик Валентин.

Постояв еще немного, она убежала и, как раз вовремя, потому что в окошко я увидела, что в сторону нашей хаты направляется атаман и вид его отнюдь не миролюбивый.

Вечером, когда я рассказывала бабушке Матрене, как печь французский пирог с фруктами, в дверь постучали, и на пороге появился нелюбезный хозяйке Корней. Был он возбужден и, несмотря на отсутствие приглашения, шагнул в горницу и уселся на лавку. Матрена Карповна поджала губы, но, вопреки ожиданиям, обратился Корней не к Феклуше, а ко мне:

– Видишь ли, Ангелина Николаевна, дело тут такое, что и не знаю, как начать. Да что-то кажется мне, что неспроста все это и случайности тут никакой и вовсе нет…

– Да что такое, Корней. Ты спокойно расскажи все по порядку.

Он слегка задумался.

– Да вот нынче-то поезд пришел из Ростова. Так он с него и слез. Да видно, что не купец, не приказчик и не чиновник какой с проверкой нагрянул, а вовсе другой человек.

– Да какой человек?

– Вот и вопрос, что за человек?

– Да говори уж толком, – кипятилась Фекла.

Корней собрался с духом и приступил к повествованию.

– Сошел он с поезда и, значит, ко мне. Потому, мое дежурство. Хитро так смотрит, щурится и говорит. Мне мол, дохтуры прописали жить в местах, где природа всякая, значит. Так, говорит, я тут мимо-то ехал, да и думаю, дай остановлюсь. Да потом и говорит, хочу, мол, снять здесь на лето дачу. Ну, я и говорю, это все к атаману, потому что мы с Митричем только лишь по станционной части, а вот по земельной это все к атаману. И рассказал, значит, как атамана-то сыскать. Он послушал, да хитро так спрашивает, в глаза не смотрит: а, что, говорит, здесь поди уже дачники-то есть? Мне, мол, нужно это… общество, значит. Ну, чтоб дамы, да господа. А я, кроме вас, Ангелина Николаевна, дам-то так близко никогда не видел. Да возьми ему и скажи, что есть, мол, одна мамезель, только очень худая.

– Вот охальник, – вступилась за меня Фекла, – да зачем же ты ему про нас сказал?

– А вот нечистый попутал, Ангелина Николаевна! Уж ты прости!

– Да что ты, Корней, сказал и сказал. Зачем же извиняться. Может человеку и правда не с кем словом перемолвится, он и ищет себе приятелей.

– Вот и я так подумал, – обрадовался Корней и хлопнул себя пятерней в могучую грудь, – только…. Взгляд у него нехороший, Ангелина Николаевна, да и видишь ли, расспрашивать он сразу про вас стал. И про вас и про собачонку вашу и про птицу тоже, как ее звать-то забыл.

– И что ж ты, ирод, все выложил, – встревожилась Фекла, – вот же змей подколодный!

– Нет, – замахал руками Корней, – ни слова больше-то не сказал – ни про собачку, ни про птичку вашу, а он-то к атаману пошел, так-то вот.

– А он что, – протянула я, чувствуя как холодок начинает подниматься у меня по спине, – он сам спросил про собачку и птичку или ты ему о них сообщил?

– Кажись, что сам. Нет, вот этого не помню. Только он все говорил, мол «дама с собачкой». А это ж вы и есть, Ангелина Николаевна! Это уж не спутать.

Больше я от Корнея ничего не добилась, как не пыталась. Излив свое повествование на нас, он спел свою лебединую песню. Впрочем, подробности были излишни. Ясно, что нас кто-то искал. По внешнему виду, этот кто-то вполне походил на Летова. Корней сказал, что приезжий довольно высокий господин, темный, с маленькими усиками и, при этом, по описанию выходило, что он не лишен некоторой респектабельности. Он показался Корнею «важным, как купчина, но благородным». Очень похож на Летова. Вот усы. Но, когда мы его видели в последний раз? Прошло уже три недели. Усы вполне могли отрасти.

– П-р-реступление, – не преминул выразиться Дорик.

Что-то зашевелилось в районе желудка. Но это был не страх, что-то другое.

Вечером я долго не могла уснуть. Все думала, как поступить дальше. Уйти из станицы? Куда? Где найти жилье и хоть какую-нибудь возможность заработать хлеб насущный? Наш денежный запас не бесконечен. Истратятся деньги и что тогда? Уехать в Ставрополь? Наняться там в гувернантки. Одна мысль о том, что ехать придется по степи, где, неровен час, нас могут выследить черкесы, приводила меня в ужас. Может Летов вовсе не собирается причинить нам зло. Может он просто…

А как же газетная статья? А показания свидетеля? А вся эта грязь, опрокинутая на меня? А подробности, которых никто другой не мог знать? Нет! Это точно он! Утром надо собрать вещи и, пока не поздно, уезжать. С этим решением я повернулась на бок и задремала, дав себе слово подняться с постели ни свет ни заря. Но слово я нарушила, потому что рано не проснулась. Когда я открыла наконец глаза, яркое солнце так приветливо заливало нашу светелку, что вообще не верилось, что с нами или с кем-нибудь еще может случиться что-то недоброе.

Бабушка Матрена и Феклуша уже хлопотали по дому. Их голоса доносились из горницы. Вкусно пахло пирогами. Я лениво потянулась, и собралась было повернуться к стене и подремать еще немного, как услышала стук в дверь.

– Здрасьте, бабка Матрена, – зазвенел мальчишеский голос. – Я тут к вам человека привел. Он птичкой вашей интересуется. Так просится зайти.

– А чегой-то он просится? Чай, мы никого не звали. А смотрины только невестам устраивают. Поди, Петька отсюда.

– Да не журись, Матрена Карповна. Он из городских, так наших дел не знает. А по птицам, говорит, большой знаток.

– Ну, знаток, так пусть себе знает, чего хочет. А хозяйка того запугая спит, и я ее будить не собираюсь. Вот встанет, так и спросим, можно показать, аль нет.

Петька обладал недюжинным упрямством и продолжал препираться с нашей хозяйкой. Мне же это оказалось на руку. Я тихонько, чтоб не скрипеть пружинами, встала с кровати, и на цыпочках пробралась к окошку. На тропинке перед домом действительно стоял городской господин. Довольно высокий, с аккуратными усиками, но куда толще Летова. Господин был гораздо шире в кости и даже имел плотненькое брюшко. Лица его я разглядеть не могла, но это точно был не Летов. Хвала небесам!

Тем временем, Матрена Карповна все же спровадила Петруху, и он вскоре показался на той же тропинке. Когда они выходили за калитку, навстречу им в обратном направлении прошла-таки неприглашенная Белка. Белка очень заинтересовала городского господина, и он какое-то время внимательно смотрел ей вслед. А Петька от него улизнул, не стал дожидаться, когда он налюбуется.

Признаться, я пребывала в растерянности. С одной стороны, очень даже замечательно, что Летов нас не нашел. С другой стороны, нас нашел какой-то совсем другой человек, которого я знать не знаю. И чего ему от нас нужно, тоже неизвестно. Как бы то ни было, с отъездом из станицы можно повременить. От этого решения я сразу повеселела, и, быстро одевшись, вполне довольная вышла в горницу, где меня встретили рассказом о том, что я и сама только что слышала.

– Ишь, – фыркнула Матрена Карповна, подавая завтрак, – только приехал, уж непрошенный по домам пошел. Неужто в городе-то все вот так?

– Да разные люди бывают.

– Это уж точно, – поддержала меня Феклуша.

Уже доедая невероятной вкусноты пирог, я заметила, что почему-то не вижу в поле зрения Валентина. Феклуша сказала, что сама выпустила его на двор, он просился.

– Ой! – вдруг добавила она, – а уж давненько пора бы ему вернуться.

Мы обе вскочили, как ошпаренные, и бросились к двери. На дворе никого кроме кур, да уток. Не прошло и десяти минут, как мы три раза обежали вокруг владения Матрены Карповны, включая хозяйственные постройки. Все было напрасно. Валентин пропал.

Пропал или был украден? Может не просто так приходил этот городской господин? Может он искал Валентина, а для отвода глаз спросил про Дорика? Но зачем ему наша распрекрасная такса? Что он с ней будет делать? Может ничего, может он просто любитель такс, а может как раз наоборот…

Эти предположения мы с Феклушей выдвигали на бегу, но, несмотря на сбивчивые фразы, поняли друг друга прекрасно.

– Чтож делать-то, барышня?

– Придется идти к атаману, чтобы узнать, где поселился этот «дачник».

– Покройтесь только, – настойчиво напомнила бабушка Матрена, которая присутствовала при разговоре.

И правильно сделала, что напомнила. Атаман не любил отступления от правил. И ругал меня постоянно, что бегаю по станице «простоволосая», словно жалмерка. И что такое эта жалмерка? Надо бы узнать…

«Вот, – говорил Дорофей Мироныч, припоминая мне историю с черкесами, – к чему ваши городские привычки приводят». Уж почему он считал, что горцы наехали на нас из-за отсутствия на моей голове платка, я не знаю. Однако ж я и по прошествии двух недель все еще робела к нему подходить. Но теперь обстоятельства сложились чрезвычайные. Покрыв головы, мы спешно зашагали по направлению к базарной площади.

За резным деревянным забором слышался надрывный собачий лай, перемежавшийся с возбужденными голосами. Лаяла Белка или другая собака. Но не Валентин, это точно. Нерешительно покрутив вертушек калитки, я толкнула дверцу и мы с Феклушей проскользнули внутрь атамановых владений. Возле крыльца никого не наблюдалась. Взявшись за руки, мы обошли дом, и на заднем дворе взорам нашим предстала пикантная картина, центром которой были Белка и наш Валентин, занятые заботами о продолжении собачьего рода.

Отчего-то мне вспомнилась поговорка старой графини про то, что любовь зла. В запале она любила острое словцо и, нет-нет, да повторяла ее, косясь на племянниц. Вот кого я хотела бы видеть тогда рядом, так это Анну Тимофеевну. Уж она-то бы смогла противостоять гневу Дорофея Мироновича.

Атаман, красный, точно вареный рак, время от времени пытался подойти к влюбленным, чтобы их растащить, но Белка так начинала лаять, что он тотчас же отступал и раздраженно сплевывал на землю. Стоящие вокруг работники, не решаясь и слова молвить, только посмеивались в кулаки. Видно боялись, что атаманский гнев может принять другое направление и излиться на них. Вот тут-то мы и подоспели.

После очередной неудачной попытки вмешаться в собачьи дела, Дорофей Миронович глядел нас, тут же решительно зашагал в нашу сторону.

– Видали! Ваших рук дело! Ваших! Я ее берег, точно родное дитя. Кобеля ей породистого нашел, а она! Вы посмотрите, а! Бесстыжие, вон что творят.

– Мы, Дорофей Миронович, вовсе ни при чем. Ваша собака нашего песика очень уж полюбила. Мы еще вчера пытались…

– Пытались! Поглядите теперь! Эх, да что говорить!

Мы робко оправдывались, стараясь вместе с тем найти слова утешения для атамана, принимавшего события столь близко к сердцу. Да все напрасно. Наши оправдания только раззадоривали его, а уговоры, суть которых сводилась к тому, что мол, еще не известно, может ничего плохого и не получится, и вовсе приводили в бешенство.

Так бы мы дошли до «вон из станицы и чтоб глаза мои больше вас не видели», но место боевых действий неожиданно посетила Матрена Карповна, как потом оказалось, упрежденная кем-то из соседей Дорофея Мироновича. Она одна только, имея непререкаемый авторитет в станице, и смогла отбить нас с Феклушей и потерявшего невинность Валентина, целыми и невредимыми.

Весь остаток дня наш Ромео имел вид потрясенный и мечтательный, что, однако не мешало ему несколько раз как следует приложиться к еде. Теперь, после болезни, произошедшей от отсутствия «собачьей радости», он особенно не привередничал. Ел все, включая кашу и пироги и, если давали, грыз косточки, даже такие, на которых почти не оставалось мяса. Хороший аппетит сделал свое дело. Пес изрядно покруглел. Теперь бабушка Матрена именовала его не иначе как Валенком.

– А что, – говаривала она, – маленький, круглый да гладкий, чем не валенок.

Мы соглашались, что действительно, похож. Феклуша, по-моему, тоже несколько раз сбивалась на это прозвание. Что до меня, то в моих глазах он стал собачьим Ромео. И, хотя Белка для Джульетты была несколько крупновата, слава об их романе далеко разнеслась по станице и обсуждалась в казацкой среде не менее страстно, чем шекспировский сюжет в театральных кругах.

Тем же вечером забредший к нам Корней рассказал, что слышал сам, как атаман жаловался заезжему дачнику (и этот тут как тут!), что наш «крысомордый пес» подпортил породу его белой красавице. Того и гляди, нам действительно укажут на дверь. Настроение у нас с Феклушей было невеселое. Дорик тоже хохлился на насесте. Должно быть, пора было вынести его клетку на уицу, чтобы подышал воздухом.

Я тотчас вынесла попугая на крылечко.

– Феклуша!

– Чего, барышня?

– Иди сюда, давай посидим.

– А и то правда, уж давненько не сиживали.

– Давненько. Помнишь, как бывало в Москве?

Феклуша глубоко вздохнула.

– Помню. Да чего теперь вспоминать.

– А ты не жалеешь, что со мной поехала? Ведь могла к себе в деревню вернуться.

– Могла. Да не больно мне хотелось.

– Плохо тебе там было?

– Да по всякому. И плохое было и хорошее…

– А отчего же не осталась?

– А вот меня, барышня, все словно кто толкает, едь, да едь. Дома-то, мол, и так насидишься. Вот я и поехала.

Феклуша села поудобнее, да завела свое «По Дону гуляет казак молодой». Бабушка Матрена присоединилась к ней из горницы. Потом они спели еще «То ни вечор, то ни вечор», после еще какие-то куда меньше знакомые мне песни. Когда затянули уж совсем грустную, Валентин начал поскуливать в такт, и певицы мои, рассмеявшись, решили прекратить музыкальные опыты.

Бабушка Матрена легла спать, а мы с Феклушей остались еще посидеть. Уж больно хороша была южная ночь. На небо, усыпанное звездами, куда крупнее, чем в наших северных широтах, выплыл огромный месяц, напоминавший рогатую кичку Матрены Карповны, которую она носила в молодости, а теперь хранила в особом сундуке. Деревья стояли неподвижны, ни единый листик не трепетал. Лишь ночные пичуги иногда пересвистывались, отчего задремавший Дорик вздрагивал и тоже издавал какие-то звуки. Несмотря на плохое знание птичьего языка, я была совершенно уверена, что спросонья он отвечал собратьям невпопад.

– А что, барышня, принесу-ка я орешков, что на базаре-то купили, – предложила Феклуша, на что я сразу согласилась.

Так мы и просидели до поздней ночи с орешками и воспоминаниями о прежнем житье, пока сон не сморил.

Следующие две недели прошли в относительном спокойствии. Омрачалось оно лишь тем обстоятельством, что Валентин, так внезапно возмужавший, вдруг ощутил в себе боевой дух и обнаружил повадки хищника. В этом, конечно, не было ничего удивительного, ведь такса охотничья собака. Но вот когда наш шустрый зверек стал посягать на домашнюю птицу бабушки Матрены, нам пришлось раскошелиться на плотников, которые отгородили на дворе нашей хозяйки загон, где куры, утки и прочая домашняя живность были в безопасности.

И тут уж все было наладилось, да в деревне домашней птицы пруд пруди, и разгуляться песику было где, помимо двора нашей хозяйки. Корней уже от кого-то услышал, что в народе прозвали нашего героя ощипанной лисой.

– Ну что с тобой делать, – отчитывала я своего воспитанника, – вот посажу на цепь как деревенских собак, будешь знать.

Валентин в ответ поскуливал, будто понимал. Ну, действительно, что с ним было делать?

Другим обстоятельством, осложнявшим нам жизнь, были нервировавшие Матрену Карповну посещения Корнея, который не отступился от своих жениховских планов и осаждал Феклушу все более усердно. Феклуша не говорила ни да, ни нет, а я никак не решалась спросить у нее, как она собирается с ним поступить. Матрена же Карповна все чаще и все красноречивее расписывала достоинства своего внука. Алая с голубым рубашка, сшитая для него, была положена на сундук в нашей светелке. В этом я прозревала особый умысел бабушки Матрены, которая все время давала понять Феклуше, что лучшей невесты для внука и не желает.

Обстановка накалялась. Я чувствовала, что бездействовать уже не имею права, и в один прекрасный день, когда Матрена Карповна убежала к соседке, чья невестка в обед разродилась, все-таки решилась поговорить с Феклушей по душам.

Прежде чем начать разговор, я усадила виновницу за стол. Потом неспешно расстелила газетку и высыпала не нее орехи, как это делала сама Феклуша.

Не ожидала, что буду так волноваться, но вот, поди ж ты! Руки у меня слегка тряслись, и язык был каким-то неповоротливым. Чтобы сосредоточиться, я уткнулась взглядом в газету, прямо в заголовок «Дама с собачкой» и попыталась оформить в слова мысль, заблаговременно уже обдуманную, но теперь отчего-то ускользнувшую.

– Видишь ли, Феклуша, – начала я, понимая, что молчать дольше уже невозможно, – я хочу с тобой поговорить относительно твоего будущего,…то есть твоего решения. Я сама не имею в таких делах опыта, но ведь это и так ясно, каждая девушка должна когда-нибудь выйти замуж и, – тут я замялась, невольно пробегая глазами текст под заголовком и скорее на подсознательном уровне понимая, что он почему-то для меня очень важен, – выйти замуж….замуж выйти, – повторяла я, уже не в силах оторвать глаз от заметки.

– Да не пойду я за него, Ангелина Николаевна. Вот уж давно решила, а как сказать, не знаю.

– Что, Феклуша?

– Батюшки! Да что это с вами? Говорю же не пойду! Али вы меня от себя прогнать хотите, Ангелина Николаевна?

– Я нет… Нет…

Меня, словно магнитом тянуло, к заметке, и я снова опустила глаза и уткнулась в текст.

– Ангелина Николаевна! Что вы так-то в лице переменились. Если я вам надоела хуже горькой редьки, так прогоните, только не невольте, – причитала Фекла.

Тут только я поняла, какой оборот приняло дело.

– Феклуша! Ты о чем? Я тебя не гоню. Я напротив только рада! Меня все это время только и заботило, что ты вот так запросто выйдешь замуж и оставишь меня одну одинешеньку, а мне что одной делать? Ну, только это все пустое, ты о себе подумай.

– Да уж подумала, – махнула рукой Фекла, – ну, не люб он мне. Да ведь и дело-то у нас с вами какое! Как бросишь?

– Это так, Феклуша. Дело наше нелегкое и, видно, придется-таки срываться нам с этого места и искать другое. Вот посмотри, – я указала Фекле на газету. Там опять про нас написано. Статья «Дама с собачкой». Хочешь прочту?

Феклуша кивнула и я начала читать.

Любопытное происшествие произошло вчера во владикавказском поезде. Вопреки запрету проводить собак в спальные вагоны первого класса и бдительному досмотру проводника, молодая особа умудрилась провести в купе свою собачку. Вероятно, дама забыла, что собаки имеют обыкновение подавать признаки жизни рычанием, воем и лаянием. Собачка молодой дамы не замедлила показать свои таланты и по выходе дамы из купе, начала издавать звуки, потревожившие соседних пассажиров. Согласно правилам, нарушительница была высажена из поезда на станции Доброслободская. С ней были также ее служанка и попугай. Такие действия железнодорожных властей были одобрены пассажирами, которые продолжили путь в полном спокойствии. К слову отметим, что для удобства пассажиров, в поезда, следующие во Владикавказ, нарочно добавлен специальный собачий вагон.

– Что же выходит, барышня, это и правда, что вы дама с собачкой?

– Выходит, Феклуша.

– А тот дачник, что Корней говорил, как раз про даму с собачкой и спрашивал…

– Верно, Феклуша.

– Так, стало быть, он все же вас искал.

– Он искал даму с собачкой, которая была снята с поезда на станции Доброслободская. Собачка? Он прекрасно знает, что у Тулумбасовых есть собачка и даже знает какая… Да и попугай. Ну разумеется, это не может быть простым совпадением…

– Так ведь он сюда уж являлся. Просился посмотреть попугая, помните?

– Я не просто помню, я его тогда здесь видела!

– Да ну! А не сказали!

– Не сказала, потому что ждала увидеть Летова, а это оказался не он, я и успокоилась. Как видно, рано успокоилась. Знаешь, Феклуша, почему он больше к нам не заходил. Потому что вместо таксы во дворе крутилась Белка, которая на таксу не похожа даже отдаленно.

– И он решил, что может это и не мы вовсе?

– Он решил понаблюдать. А теперь, когда вся деревня знает о любовных похождениях Валентина…

– Да Дорофей Мироныч ему сам жалился на нашего-то…

– Вот именно. Феклуша, похоже, нам пора собираться.

– Ох, похоже, пора, барышня.

Ехать решили все-таки в Новороссийск. Нашим преследователям труднее будет найти нас в портовом городе, где посторонние не очень-то бросаются в глаза. Это я так рассуждала. Но вот как добраться до Новороссийска? В Ростове на вокзале я видела расписание поездов Тихорецк – Новороссийск. Значит, пробираться нужно в Тихорецк.

Да вот незадача, поезд из Владикавказа будет только через три дня. Продержимся ли мы столько времени? Неизвестный «дачник» затаился, по крайней мере, о нем ничего совершенно не слышно. Но надолго ли это? Что-то подсказывало мне, что это затишье перед бурей. Не иначе зоил наш сидит себе тихо и обдумывает план, как половчее завладеть бриллиантом.

Нет, надо уходить. Пешком? Может быть так и лучше. «Дачник» может увидеть, как мы садимся в поезд и ему ничто не помешает последовать за нами. А потом, любой наш шаг сопровождает газетная шумиха. Может быть таков наш рок. Если же мы уйдем себе тихонечко пешком, так, как будто пошли на прогулку, этого может быть никто и не заметит. Оставалось придумать, как объяснить наше бегство нашей доброй хозяйке, ведь ей придется в одиночку противостоять станичной общественности, которая потребует отчета, куда подевались ее гостьи.

Придумывая всякие варианты, мы с Феклушей принялись собирать вещи, а так как вещей было всего ничего, то за час мы управились. Дорик, почуяв скорые перемены, суетливо щебетал в углу. Валентина я все время видела боковым зрением. Он то гонялся за голубями, то рыл носом землю, пытаясь просочиться на куриную территорию, то лаял на прохожих.

Голова моя была занята мыслью о том, что мы скажем Матрене Карповне. Ведь правды сказать я не могла, а выдумка должна быть достоверной. Да еще нам нужно было вызнать у старушки дорогу, которой местные ходили в Армавир былые времена, когда не было и в помине ни паровозов, ни железной дороги. В Армавире я надеялась сесть на поезд и доехать до Тихорецка, а уж оттуда добраться в Новороссийск.

– Барышня, а где наш-то? Только вроде был, я-то покормить его хотела, ан и нет нигде.

– Да тут бегал, Феклуша.

– Валентин! Валенок! Да где ж ты?

– Странно, – какое-то неприятное чувство шевельнулось в душе,– к обеду он всегда тут как тут. Не пробрался ли к курам? Посмотри, Феклуша.

– Да я только оттуда. Нету его. Может опять к Белке своей ушел? Разве пойти?

Феклуша стояла в нерешительности. Атаман нас не жаловал и наносить ему визиты совсем не хотелось, да ничего не поделаешь, пошли. Однако все же надеялись встретить своего песика где-нибудь по дороге. Вдруг мне действительно показалось, что я слышу его лай. Я тронула Феклу за рукав. Она прислушалась тоже.

– От речки что ли? Пойдемте, поглядим. Ан, слышите, вон и в кустиках затявкал. Похоже вроде брешет.

– Да, и там тоже. Давай ты к кустам, а я к реке.

Пробираясь сквозь ивовую поросль я все яснее понимала, что слышу голос Валентина. Но он был каким-то приглушенным, будто ему зажимали пасть. Хуже всего, что лай все время то удалялся, то приближался. У меня тогда и мысли не возникло, что кто-то столь низким способом вздумает заманить меня в ловушку.

Вернее, мысль эта пришла мне в голову именно в тот момент, когда взгляду моему предстал тот самый незнакомец, что несколько дней назад, послав к нам парламентером Петруху, топтался на дорожке перед домом Матрены Карповны. Незнакомец держал в руках вырывающегося Валентина и чувствительно давил ему на горло.

Увидев это, я остолбенела. Он же улыбнулся и даже слегка поклонился, пытаясь разыграть джентльмена.

– Я снял бы шляпу, мадемуазель, но вы же видите, что руки мои заняты.

– О! – опомнилась я, – вы нашли мою собачку. Мерси. Благодарю Вас.

И я протянула руки к Валентину, который тоже рванулся ко мне. Но не тут то было. Господин так стиснул его, что бедной собаке не оставалось ничего, кроме как взвизгнуть и визг этот походил на мольбу о помощи.

– Вы получите свою собачку, – самодовольно улыбнулся господин, – но при одном условии.

Я насторожилась. Он вел себя так просто и естественно, как будто всего лишь хотел пофлиртовать со мной.

– Я внимательно вас слушаю.

– Прекрасно, – взбодрился он, – думаю, не стоит особенно витействовать, если можно сразу перейти к делу. У вас есть вещь, которая меня очень интересует. Сколько вы за нее хотите?

– Не понимаю.

– Прекрасно понимаете.

Он вцепился в меня взглядом и даже прищурился немного, словно изучая

– Субтильная барышня лет двадцати – не более, глаза зеленые, волосы в крупный завиток пшеничнаго оттенка… Рост, собачка – все совпадает, мадемуазель! О том, что вы, украли бриллиант из дома своих благодетелей, знает вся Москва. Думаете, что сумеете скрыться? Ничуть не бывало. Вы не сможете покинуть Россию. Ваши приметы есть у каждого портового служащего, я не говорю уже о пограничных постах. Ваши стыдливые родственники, а ваши родственники действительно испытывают стыд из-за того, что не смогли удержать вас в рамках закона, так вот теперь они снабдили полицейских ищеек вашей фотографической карточкой.

– Но я ничего не крала!

– Вопрос терминологии. Некоторые называют это просто – взять то, что плохо лежит. В вашем воровском мире тоже есть своя философия. Итак, я предлагаю вам деньги. Хорошие деньги. Это будет сумма достаточная для того, чтобы приобрести маленький домик где-нибудь в провинциальном городке и прожить там несколько лет, не испытывая нужды. Соглашайтесь.

– Простите сударь, но все это не входит в мои планы.

– Ну да! Вам, мадемуазель, конечно хочется в Париж! Но, вынужден вам сказать, деточка, что Париж и Лондон должны подождать. Отсидитесь в России. Года через три поезжайте куда глаза глядят. Сумма, которую я предлагаю, вполне вас обеспечит.

– А если я откажусь?

– Не откажетесь. Что вы будете делать с камнем? Блуждать по степи? Скрываться в маленьких городках? Поймите, вас ждут скитания. Жизнь, к которой вы не привыкли. Стоит ли она того? Вы молоды и красивы. Выходите замуж, поезжайте за границу, покупайте там шляпки, тряпки, всяческие украшения. Ну, зачем вы ввязались в мужскую игру? Поверьте, вас здесь задавят как котенка. Далеко не все будут миндальничать с вами как я.

Раздувающая ноздри лошадь тотчас же всплыла в моем воображении. Эти уж точно не стали бы миндальничать. Может незнакомец прав. Мне следует избавиться от камня и жить в свое удовольствие.

Но как я смогу посмотреть в глаза Тулумбасовым? Да и деньги, которые мне предлагает этот господин, по праву принадлежат им. Смогу ли я спокойно жить на эти средства и не испытывать угрызений совести? Конечно же нет. Да и Сергей Сергеич не смирится с пропажей бриллианта и станет его искать. Тогда мне тоже придется прятаться и скитаться. Нет, уж лучше скитаться с чистой совестью. Тем более что мое первое письмо уже вполне могло дойти до Тулумбасовых и они наверняка предпринимают какие-то действия, чтобы оказать мне помощь.

– Я вижу, вы задумались, мадемуазель? Это благоприятный знак. Предполагаю, что вы склонны все-таки принять мое предложение. Не так ли?

– А если вы все-таки ошибаетесь?

– Ну, если вы так упрямы и не думаете о себе, то пожалейте, по крайней мере, это очаровательное существо.

Он красноречиво сдавил Валентину горло. Тот даже завизжать не смог.

– Не смейте, – я бросилась к нему, и попыталась его ударить. Однако мой удар был для него, что для слона дробина. Он засмеялся и, схватив мою руку, пребольно выкрутил ее.

– Не хотите отдать по-хорошему, возьму силой! Сами напросились, мадемуазель.

Его голос раздался совсем близко у меня над ухом и прозвучал зловеще. Я дернулась, чтобы высвободиться, но тут же острая боль пронзила предплечье. Он дернул выкрученную мою руку, притягивая меня к себе.

В то же самое время Валентин, пользуясь тем, что хватка незнакомца ослабла, не преминул укусить обидчика. Незнакомец вскрикнул и, отшвырнув собаку, схватился за ранку на шее, куда угодил мой прекрасный пес. Однако меня он не отпустил, а напротив, придя в себя от первой боли и оторвав руку от укуса, схватил обеими руками за плечи и теперь уж больше не пытался казаться джентльменом.

Несмотря на мое сопротивление, он порвал на мне блузку и разодрал шнуровку корсета. Я защищалась, как могла, но что мои слабые девичьи силы против крупного мужчины. Я извивалась змеей, когда он просовывал свои противные толстые пальцы под планку корсета, пытаясь выудить оттуда сокровище. Валентин то скулил, то лаял, носясь возле нас и норовя ухватить незнакомца за пятку.

Все было напрасно, он уже почти победил. Однако, пытаясь высвободиться и производя совершенно немыслимые телодвижения, я выронила драгоценный сверток в траву. Увидав его, негодяй наклонился и тут вдруг внезапно осел, завалился набок, а после рухнул всей глыбой на земь.

Тяжело дыша, я смотрела на эту обмякшую глыбу и недоумевала, откуда взялись кровавые потеки на набриолиненных волосах и отчего глаза незнакомца выкатились из орбит, а руки, несколько раз опивав беспомощные круги, раскинулись по сторонам, точно сей неприятный человек собирался заключить кого-то в объятия.

Рядом стояла Феклуша со сковородником.

– Батюшки! – Завопила она, выронив утварь и с ужасом разглядывая дело рук своих, – уби-и-ила! Батюшки-светы!

– Феклуша, – пыталась я ее растормошить, – Фекла! Ты же меня спасла! Эй, опомнись! Да не кричи так.

– Ох, барышня, да ведь смертоубийство какой грех-то!

– Не кричи. Жив он. Вон шевелится. Надо уходить. Камень ищи. Я его тут где-то выронила.

– От ведь, – всплеснула руками Фекла, и бухнулась на колени прямо в траву. – Слава тебе, матушка пресвятая Богородица, что спаса мя от смертоубийства.

Я же тем временем пыталась разыскать сверток, упавший в траву. Где-то тут он должен быть. Неужели незнакомец, падая, накрыл его собой. Подвинуть внушительного господина нам не под силу, да он, чего доброго, еще очнется. Делу помог Валентин. Просунув свой острый нос под объемное тело, он выудил из под него нашу потерю вместе с клочком франтоватого пиджака.

– Пойдем, Феклуша! Нам нужно уйти из станицы до того как этот негодяй придет в себя.

Феклуша встала с колен и, еще раз бросив взгляд на раненого и убедившись, что он дышит, медленно поплелась за мной. На полпути она остановилась, постояла немного, а потом пошла обратно. Я сочла это последствием испуга и уже хотела отправится вслед за ней, чтобы уговорить и успокоить, но Феклуша только забрала сковородку, которую оставила на месте побоища, и бодро догнала меня.

– Солнышко-то высоко еще, барышня, – проговорила она скороговоркой, – далече уйдем до сумерек-то.

Дома нас ждала радостная бабушка Матрена. Соседская невестка разрешилась мальчиком и она, Матрена Карповна его приняла не хуже любой повитухи. Ради такого случая, ввечеру нас всех приглашают на угощенье. Не успела наша хозяйка проговорить все это, как я предстала пред нею во всей красе.

– Да что с тобой, дитятко? Тебя точно волк драл?

Тут только мое потрясение и обида пролились горькими слезами. А пока я рыдала на плече у Матрены Карповны, Фекла успела рассказать, как на меня напал окаянный «дачник», и как она это увидела и побежала за сковородником, хорошо хоть недалече было бежать, и как бог миловал ее от смертоубийства, а то вовек бы не отмолилась от такого греха.

– Ой, детоньки, что же теперь будет?

– Уйдем мы, Матрена Карповна.

– Да куда ж? В степь? Опасно.

– А как здесь останемся, тоже опасно.

– Так чего ж он от нее хотел, окаянный?

– А чего все они хотят!

– Ой-ой-ой-ой-ой! Вот янычар, совсем, видно, креста на нем нет! Так сказать бы атаману.

– Сама знаешь, Матрена Карповна, как он нас-то жалует.

– Да я с ним поговорю. Пусть только попробует мне что поперек сказать!

Матрена Карповна еще долго нас уговаривала, но как только увидела собранные вещи, поняла, что все уж решено. Вздохнув, она осенила нас крестным знамением и, накормив-напоив вволю, отпустила.

Деньги, что я положила ей на стол, она поделила на две части. Одну взяла себе и спрятала в сундук, другую же вернула с решительным видом, давая понять, что обсуждение этого вопроса не предвидится.

Не прошло и часу после ужасного происшествия, как наша четверка уже шагала по тропке, что вилась вдоль реки Кубани. Мы отправились в Армавир. Трое из нас шли пешком, а Дорик, которому посчастливилось родиться птицей, посиживал в своих апартаментах, что оттягивали Феклуше руку. В другой руке у нее была шляпная картонка с нашими пожитками. Я же несла чемоданчик и корзинку со снедью, которой снабдила нас на прощанье Матрена Карповна. Наша многоуважаемая такса бежала самостоятельно. Я сочла возможным не надевать поводок.

Покидая станицу, мы беспрестанно оглядывались назад. Обеих нас душили слезы. Таких добрых и душевных, истинно щедрых людей, нам наверное никогда уж не придется встретить. Не одни только глаза, сердца наши плакали, расставаясь с теми кто приютил, накормил и обогрел, помогал чем мог, не терзая наставлениями и не задавая ненужных вопросов. Жаль, искренне жаль было расставаться, да вот только оторванному от ветки листу можно только мечтать о покойном тихом месте. Судьба его – лететь по белу свету…

Курс мы держали, как и было наказано Матреной Карповной, вверх по течению реки. Где-то впереди летний выпас скота. По словам нашей хозяйки, там под охраной гуляй-города, какие устраивают казаки, пасущие скот вдали от дома, мы сможем спокойно переночевать.

Солнце стояло в зените, но и путь был не близкий. Оттого, мы решили не отдыхать даже в самую жару. Перекусили по пирожку на ходу, да запили водицей из бутыли. Правда, животные так есть не умели, поэтому небольшой привал нам все-таки пришлось сделать, но сосем ненадолго. А потом мы снова двинулись в путь. Чтобы подбодрить нас Феклуша завела песню.

            Когда б имел златые горы

            И реки полные вина,

            Все отдал бы за ласки-взоры,

            Чтоб ты владела мной одна…

Я слов не знала, но все же пыталась подтянуть, где угадывала. Валентин, прислушиваясь к мелодии, тоже вставлял свое «гав» и почти всегда там, где надо. Может нам в цирк поступить? И, как на заказ, в ответ мне раздалось нечто похожее на «аха!», извлеченное из гортани Дорика. Это у него что-то новенькое.

Прошло не менее двух часов, когда мы добрались до моста через реку. Матрена Карповна о нем упоминала. Значит уже не далеко. Скорей бы добраться до пастухов! Огненно-красный диск все ярче вырисовывался на побледневшем небосводе. Еще немного, и он полыхнет последним лучом, не дающим ни света, ни тепла, и провалится в ущелье между горами, а небесный свод совершенно поблекнет и подернется сумраком. Настанет ночь. Ночью в степи путнику неспокойно.

Перебравшись через реку, мы уже через сотню шагов увидели на горизонте пастуший лагерь, окруженный повозками. По разные стороны от него виднелись пасущиеся отары, которые издали напоминали белые облака, отчего казалось будто небо опрокинулось на землю. Однако идти до них было еще долго.

– Ну что, Феклуша, заводи песню, а мы тебе подтянем.

– Да какую же вам? – Слегка зарумянилась певица.

– Какую хочешь, только не грустную.

Феклуша подумала немного и запела почти что в ритме марша:

            Из-за острова на стрежень

            На простор речной волны

            Выплывают расписные

            Стеньки Разина челны…

Допев песню, мы обе одновременно посмотрели вдаль, и приумолкли. Еще идти и идти. Присмирел и Валентин. Больше он не тявкал на пташек и не интересовался барсучьими норами. Все чаще пес останавливался, чтобы отдохнуть, а потом, догоняя нас, так тяжело дышал, что жалко было на него смотреть.

Нужна была остановка. И не только для того, чтобы набраться сил, а хотя бы с целью истребить все съестное, что дала нам в дорогу бабушка Матрена. Жара стояла такая, что продукты все равно долго не продержались бы, поэтому избавиться от них было вполне разумно. На обед и передышку мы дали себе ровно час, после чего опять двинулись в путь.

Об усталых стертых ногах, больных от поклажи руках и ноющих спинах мы старались не думать. Мы почти не разговаривали, только изредка переглядывались, понимая друг друга без слов. Мы мерили степь с первородным скифским упрямством, не оставляя ей шанса взять над нами верх. Мы шли не останавливаясь, и мечтали только об одном – упасть в траву, и лежать, закрыв глаза, ни о чем не думая.

Солнце еще не успело поменять золотой цвет на розовый, когда до лагеря оставалось не больше версты. Надобно было собраться с силами и сделать еще один рывок. Мы сцепили зубы и пошли. И мы дошли. Мы успели до того, как гуляй-город заперли на ночь.

Встретили нас настороженно. Усадили на какие-то тюки и долго расспрашивали, кто мы и зачем бредем по степи.. Но от усталости мы уже трудом удерживались на наших неудобных сиденьях. К тому же, ноги у обеих были сбиты в кровь, и раны мозжили до сердечной боли. И еще спать хотелось так, что язык не слушался. Понимая, что всякий разговор с нами пустой, казаки устроили нас на ночлег и оставили в покое.

Единственное, о чем я подумала засыпая, это о том, что завтра я совсем на смогу идти, просто не смогу ступить на ноги. Мозоли следовало бы смазать чем-нибудь, но, намерения мои пропали втуне. Я не смогла даже оторвать голову от жесткого валика, что служил мне подушкой. Завтра. Все завтра.

Спала я крепко, но ближе к утру замерзла и придвинулась к Феклуше. Она повела себя как-то странно. Отвела волосы у меня со лба. Я было от нее отмахнулась, и она тотчас пропала, а я куда-то поплыла. Вернее, мне показалось, что кто-то несет меня на руках. Должно быть тело так реагировало на переутомление.

Я попыталась приоткрыть глаза. Предрассветная мгла качнулась и рассыпалась, стукнувшись обо что-то вполне осязаемое. Взгляд мой наткнулся на усатое мужское лицо. Я хотела закричать, но мне зажали рот. Тогда я принялась извиваться и выкручиваться.

– Спакойно, барышня, – услышала я бархатистый голос, – мы не причиним тебе зла.

Черкесы! Мелькнуло в моем всполошенном сознании. Все. Конец.

Но что же пастухи? Неужели никто ничего не видит и не слышит? А Феклуша. Где Феклуша?

Ладонь, что зажимала мне рот, пахла лошадиным потом. Я попыталась вцепиться в нее зубами, но все никак не могла изловчиться и вместо этого только скользила по ней языком, отчего горец лукаво улыбался и качал головой.

Вдруг позади послышался лай. Наконец-то! В нестройном собачьем хоре я услышала и родной голосок Валентина. За нами отрядили погоню. Валентин кажется опережал всех. Это заставило горца перейти на бег, я же стала вырываться с удвоенной силой, чем заслужила довольно болезненный и обидный удар ниже спины. Зато он наконец оторвал руку от моего лица и я, обернувшись, воочию увидела своего дружочка, опережавшего остальных собак. Но уже в следующий момент меня перекинули поперек лошади.

– Валенти-и-и-ин, – надрывалась я, что было мочи, словно пес мог спасти меня.

Зацокали лошадиные копыта. Впереди скакали два или три всадника. Сколько их в точности, я не могла разобрать из-за неудобной позы. Но Валентина я все еще видела краем глаза. Он был совсем близко, вот-вот вцепится зубами в копыто лошади. Черкес вынул из кобуры пистолет.

– Нет! – закричала я, пытаясь извернуться так, чтобы выбить оружие. Потом был удар. Что-то раскололось. Степь елочной игрушкой скользнула с ветки на пол и разбилась вдребезги.