Читать книгу Другая сторона - - Страница 7

Жизнь стражника в Рамфорде подчинялась суровому и неизменному ритму. Помимо изнурительных тренировок, где сталь звенела о сталь, и бесконечных служебных нарядов, отряд Энтони регулярно патрулировал город. Двенадцать долгих часов бодрствования и неусыпной бдительности под капризным небом Рамфорда. Днём глаза стражников, укрытые глубокой тенью стальных шлемов, методично сканировали толпу. Они выискивали подозрительный блеск ножа в рукаве, слишком быстрый шаг в переулке, нервный взгляд среди праздной толпы на залитых солнцем площадях. Ведь даже здесь, в цитадели знати, омываемой королевской милостью и золотом купцов, вороватые руки находили лазейки в роскоши, как крысы – щели в амбаре.

Но истинный лик города являлся с закатом. Когда последние багряные лучи солнца уступали место синеве сумерек, а потом и густой, непроглядной черноте ночи, вступал в силу комендантский час. Колокол на башне Ратуши бил двенадцать раз, и его медный голос, холодный и неумолимый, растекался по спящим улицам. После полуночи мостовые должны были стать безлюдными. Любая движущаяся тень, любой шорох за углом превращались в потенциального нарушителя, врага порядка. Наказание было суровым и неотвратимым: тяжкий штраф, способный разорить семью на годы, или несколько дней в сыром каменном мешке городской темницы, где плесень цвела на стенах, а отчаянье – в душах узников. Единственным исключением из столь сурового закона были служители Академии: тем, кто защищал королевства, дозволялось беспрепятственно передвигаться в любое время суток.

Чаще всего под утро стражники находили не злоумышленников, а жертв собственного невоздержания – купцов, чей кошелёк перевесил рассудок, или даже мелких дворян, которых хмель валил с ног на полпути от таверны к особняку. Таких несчастливцев, воняющих дешёвым вином и собственными испражнениями, стражники подбирали без злобы, но и без особой жалости и доставляли в ближайший лазарет, где под присмотром усталых лекарей они могли прийти в себя и содрогнуться от стыда.

Эти бесконечные ночные бдения стали для Энтони не только службой, но и долгим, мучительным познанием истинного Рамфорда. Он узнал город не по парадным фасадам, не по взмывающим в небо шпилям соборов, а по его изнанке, по тёмным подбрюшьям, куда не заглядывали знатные господа. За высокими стенами особняков с витражами, пропускающими солнечный свет в покои господ, таился иной мир. Вдоль этих самых стен, в узких, как щели, переулках, куда солнце заглядывало лишь на мгновение в зените, ютились те, чьими мозолистыми руками город жил, дышал и блистал. Тут, в лабиринте убогих лачуг, слепленных из гнилых досок и глины, пропахших помоями из ночных горшков и едким дымом очагов, обитали подёнщики, мусорщики, конюхи, прачки. Именно их неустанный, неблагодарный труд, день за днём, капля за каплей, смывал конский навоз с мраморных мостовых, вывозил нечистоты из-за высоких заборов, натирал до блеска медные ручки на дверях вельмож, стирал кружевные воротники их жён. Невидимые муравьи, без которых великолепие Рамфорда обратилось бы в зловонную, кишащую крысами руину за считанные дни. Энтони смотрел на их заскорузлые, вечно грязные руки, на измождённые лица с впалыми щеками и тусклыми, лишёнными надежды глазами и понимал с горькой ясностью: город держится не только на отточенных мечах академии и тугих кошельках знати. Его фундамент – это согнутые спины этих безвестных тружеников, их тихое, ежедневное страдание.

И вот календарь вновь указал на ночную вахту. Энтони вышел из казармы, и его встретила та особенная, гулкая тишина, что нисходит на большие города глубокой ночью, когда даже крысы, эти вечные тени цивилизации, затихают в своих норах. День с его оглушительным гомоном – криками зазывал, лязгом повозочного железа по булыжнику, смехом, спорами, гулом толпы – отступил, как прилив. Рамфорд погрузился в тяжёлый сон, укрытый плотным, почти осязаемым покрывалом тьмы. Воздух, ещё не успевший остыть от дневного зноя, был напоён сложным букетом: запахом нагретого за день камня домов, далёкого дыма из труб окраин, влажной прохладой, струящейся от фонтанов на пустых площадях. Их тихое, размеренное журчание теперь казалось громким в царящем безмолвии – единственным звуком жизни в каменном море. Над головой раскинулся бездонный бархат неба, усыпанный мириадами холодных, бесстрастных звёзд. Они роняли свой призрачный, серебристый свет на спящие улицы, выхватывая из мрака резные карнизы богатых домов, превращая знакомые днём переулки в таинственные коридоры глубоких, зыбких теней.

Энтони в эту ночь шагал плечом к плечу с Годвином. И он был этому несказанно рад. В сумрачном мире ночного патруля Годвин был не просто напарником – он был живой скалой, воплощённой непоколебимостью, олицетворением той самой незыблемой силы, на которой держался порядок. Его огромная фигура в начищенных, пусть и потёртых латах, его медвежья поступь – само его присутствие было мощным сдерживающим фактором. Мало кто из обычных горожан, а уж тем более пьяных гуляк, решался связываться с таким исполином. Да и характер у Годвина был под стать телу – прямой, как клинок его меча, и твёрдый, как гранит городских стен. Никаких лишних сантиментов, только долг, сила и железная логика выживания.

Ночь текла медленно, как загустевшая кровь. Мерный стук их сапог по неровному булыжнику был единственным устойчивым звуком, отбивающим такт времени. Практически не умолкая, Годвин вёл свой неторопливый, монотонный монолог. Он размышлял вслух о неоценимой пользе овсяной каши, щедро сдобренной жилистыми кусками солонины, для наращивания истинной, функциональной силы. С упоением, почти с поэтичностью, описывал новое упражнение с тяжёлым мешком песка, который он изобрёл для укрепления мышц спины и поясницы – основы воинской стойки. И уже строил планы испытать его на следующей тренировке, обещая Энтони «почувствовать настоящий огонь в мышцах». Его низкий, размеренный голос, смешиваясь с редкими ночными шорохами – шуршанием чего-то в мусоре, далёким лаем собаки, – создавал странный, почти гипнотический фон. Энтони слушал, кивал в темноте, и время, вопреки мучительной долготе смены, текло незаметно. Звёзды неспешно смещались по небосклону, тени от высоких зданий удлинялись и сгущались – ночь приближалась к своей безмолвной, предрассветной вершине. До долгожданного отдыха, до мягкой кровати в его комнате, оставалось уже не так много.

Поворот в очередной проулок – узкий, как щель между домами, пахнущий сыростью плесени, старой известью и чем-то кислым – преподнёс неожиданный сюрприз. У стены, едва держась на ногах, прислонившись лбом к прохладному камню, стоял мужчина. Даже в обманчивом полумраке звёздного света было видно, что он облачён в богатство, немыслимое для простого горожанина: камзол из узорчатой парчи, отливающей тусклым серебром, тонкая, явно дорогая льняная рубаха, выглядывающая из-под камзола, сапоги из мягкой кожи с высокими, до колен, голенищами, начищенные до зеркального блеска, но теперь покрытые дорожной пылью и чем-то тёмным и липким. Однако его поза – сползающая вдоль стены, заплетающиеся ноги – и особенно тяжёлый, сладковато-кислый запах дешёвого, перебродившего вина, перебивавший даже привычные городские миазмы, кричали о его состоянии громче любых слов. Он был пьян в стельку, потеряв всякую связь с реальностью.

– Сэр, – голос Годвина прозвучал неожиданно громко, разрезая тишину, как клинок. Вежливо, но с той стальной ноткой в глубине, что не терпит игнорирования и обещает действие. – Вам требуется помощь добраться до дома?

Он сделал один твёрдый шаг вперёд, соблюдая дистанцию в два меча, но всем видом демонстрируя готовность вмешаться.

Мужчина медленно, словно с огромным усилием, оторвал лоб от стены и повернул к ним голову. Грязь размазалась по его левой щеке, вероятно, от недавнего падения, а на подбородке застыли комки полупереваренной пищи. Глаза были мутными, невидящими, плавающими где-то в пьяном тумане.

– Пшёл вон! – выдохнул он хрипло, его язык заплетался, слюна брызнула изо рта. Он махнул рукой в их сторону, слабо и неуклюже, словно отмахиваясь от назойливой мухи, и снова уткнулся лицом в прохладный камень, глухо застонав.

В груди Энтони что-то резко ёкнуло – смесь оскорблённого достоинства и холодного, как сталь его меча, долга. Он видел дорогую ткань камзола, но видел и немое, пьяное презрение к их форме, к их службе, к самим себе как людям низшего сорта.

– Сэр, – Энтони шагнул вперёд вслед за Годвином. Его собственный голос прозвучал ровнее, чем он ожидал, хотя внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. – По законам Рамфорда, пребывание на улице после полуночи строжайше запрещено…

Он хотел добавить «под страхом наказания», намекнуть на темницу, но не успел.

– Чего?! – Мужчина резко оторвался от стены, развернулся всем телом. Его мутный взгляд внезапно зажёгся дикой, неконтролируемой пьяной яростью. – Мне? Запрещено?!

Он шагнул, пошатнувшись, но его рука, сильная, несмотря на хмель, молниеносно вцепилась в кожаный воротник доспеха Энтони, прямо под горлом. Захват был болезненно туг, пальцы впились в кожу.

– Ты! Кто ты такой, щенок сопливый, чтобы мне запрещать?! – Каждое слово сопровождалось коротким, звонким, унизительным ударом по щеке Энтони. Первый – оглушающий, белый свет вспыхнул перед глазами. Второй – жгучий, приносящий слёзы. Третий – разжигающий адское пламя ярости где-то глубоко в животе, заставляющее руку инстинктивно потянуться к рукояти меча.

Энтони, оглушённый внезапностью и силой ударов, инстинктивно рванулся назад, но его реакция запоздала. Рука пьяного аристократа снова взметнулась для очередной пощёчины. Но она замерла в воздухе, словно наткнувшись на невидимую, непреодолимую преграду. Могучая, как дубовая ветвь, рука Годвина обхватила запястье мужчины, сомкнувшись с силой стального капкана.

– Успокойтесь, сэр, – произнёс Годвин. Его голос был низким, как гул подземного толчка, и абсолютно спокойным, но в его глазах, едва различимых в глубокой тени козырька шлема, горел холодный, опасный огонь. Он не просто держал – он контролировал, как кузнец раскалённый металл. Мужчина дергался, пыхтя и ругаясь, пытаясь вырваться, но рука Годвина была неподвижна, как скала.

– Вы в состоянии добраться до своего дома самостоятельно? – спросил Годвин, не повышая тона, но и не ослабляя захвата ни на йоту. Вопрос звучал как приговор.

Мужчина продолжал метаться, пыхтя, как загнанный кабан, его лицо побагровело от бессильной злобы. Понимая полную бесполезность усилий, Годвин резко разжал пальцы. Пьяный чуть не грохнулся навзничь, отдёргивая руку, будто от раскалённого железа, с гримасой боли.

– Без вас обойдусь! – прохрипел он, с немой ненавистью глядя на стражников, поправляя мятый, испачканный камзол с тщетным достоинством. – Исчезните! Чтоб я вас больше не видел, подлая чернь!

Он неуклюже развернулся и заковылял вглубь переулка, спотыкаясь на каждом шагу, бормоча что-то невнятное под нос.

– Доброй ночи, сэр, – бросил ему вдогонку Годвин. Его интонация была ледяной, как вода в ноябрьской канаве, и настолько же ядовитой.

Энтони стоял, ощущая жгучую боль в щеке, пульсирующую в такт сердцебиению, и куда более жгучую, гнетущую обиду в душе. Его пальцы бессознательно сжались в кулаки. Где же справедливость? Где тот самый закон, который они клялись охранять даже ценой жизни? Закон, который, казалось, таял, как дым, перед золотом и спесью?

Тяжёлая, твёрдая рука Годвина легла ему на плечо, заставив вздрогнуть.

– Молодец, – сказал великан, и в уголке его губ дрогнуло подобие улыбки, хотя глаза оставались суровыми, как всегда. – Держался стойко. Не поддался. Если бы дал волю кулакам… – он многозначительно покачал огромной головой, – …эта ночь могла бы стать для тебя последней в академии. Или даже, парень, в этом мире.

– Но… но закон? – вырвалось у Энтони, голос дрогнул от нахлынувших эмоций – гнева, стыда, растерянности. – Разве он не для всех…? Разве мы не стережём его для всех?

– Закон, парень, – перебил его Годвин, тяжело вздохнув, и в этом вздохе была горечь многолетнего опыта, выжженная в душе, как клеймо, – написан для людей. Обычных. А не для тех, кто считает себя выше него. Привыкнешь. Со временем. А теперь в путь, ночь ещё не кончилась, и смотреть надо в оба.

Он тронул Энтони за локоть, мягко, но недвусмысленно направляя дальше по маршруту патруля. Его взгляд снова стал профессионально сканировать темноту.

Они миновали пару тихих, мёртвых переулков, где их шаги гулко отдавались от глухих стен домов-крепостей. Энтони всё ещё чувствовал жар на щеке и холодную тяжесть на сердце. Внезапно Годвин замер на месте, как охотничья собака, учуявшая дичь. Он резко придержал Энтони за предплечье. Всё его массивное тело напряглось, стало похоже на готовую к броску статую.

– Стой, – прошелестел он, едва слышно, губы почти не шевелясь. – Не двигайся. Смотри. Вон там. У колодца.

В дальнем конце очередного закоулка, где тень от высокого здания была особенно густой и непроглядной, двигались две фигуры. Они не шли – они крались. Бесшумные, призрачные, сливающиеся с мраком, как тень с ночью. Энтони щурился, вглядываясь в темноту, сердце неожиданно забилось чаще. То, что он постепенно различил, заставило его дыхание перехватить: двое мужчин. Совершенно нагие, если не считать жалких, грязных лоскутов ткани, кое-как прикрывающих срам, и таких же тёмных повязок, скрывающих лица до глаз. Их тела, бледные, грязноватые пятна в темноте, скользили от одной глубокой ниши в стене к другой, от тени к тени, с невероятной, пугающей плавностью. Движения были странно отточенными, лишёнными суеты пьяного или вора.

«Слухи о странностях богатых… но чтобы вот так? Голыми по ночному Рамфорду? Как дикари? Или безумцы?» – пронеслось в голове Энтони. Смесь отвращения, жгучего любопытства и профессиональной настороженности сковывала его. Это было за гранью обычного беспорядка.

– За мной, тихо как мышь, – приказал Годвин едва слышным шёпотом, указывая жестом на ближайший глубокий дверной проём, глубокую нишу перед массивной дубовой дверью. Они бесшумно отступили в тень, затаившись, как совы, прижавшись спинами к холодному камню. По расчётам Годвина, странная пара, двигаясь по своей траектории, должна была выйти из переулка прямо перед их укрытием.

– План, – прошептал Годвин, не сводя прищуренных глаз с конца переулка, откуда должны были появиться призраки. Его голос был тихим, но чётким, как команда перед атакой, лишённый всяких сомнений. – Покажутся из тени – бьём. Мгновенно. Я беру левого. Ты – правого. Хватай мёртвой хваткой и держи, пока я не разберусь со своим. Потом помогу. Идут. Готовься.

Тени материализовались перед ними, выплыв из темноты переулка. Движение Годвина было поразительно молниеносным для его габаритов. Он ринулся вперёд из укрытия, как разъярённый медведь на добычу, его мощная рука потянулась, чтобы схватить ближайшего голого бегуна за плечо или шею. Энтони, не раздумывая, бросился на второго, как его учили – низко, чтобы повалить. Он успел обхватить его за голую, скользкую от пота талию – тело под руками было удивительно твёрдым, мускулистым, как у кузнеца – и изо всех сил вцепился, стараясь повалить на камни, используя вес доспехов.

Но не прошло и двух секунд, как что-то огромное и тяжёлое пронеслось у Энтони перед глазами, задев его плечом. Это был Годвин. Он летел по воздуху, его ноги беспомощно болтались, и с глухим, страшным, костоломным стуком он приземлился спиной на булыжники мостовой. Воздух с грохотом вырвался из его лёгких.

«Кто… как? Отшвырнуть Годвина? Как тряпичную куклу?!» – мысль пронзила Энтони, как молния, парализуя на мгновение ужасом и неверием. Исполина, которого не мог сдвинуть с места пьяный детина?

Этого мгновения хватило. Незнакомец, которого Энтони ещё держал, внезапно изогнулся в его руках с нечеловеческой, змеиной гибкостью. Его рука, сильная, как туго скрученный канат, вцепилась в ремень доспеха Энтони у бедра. Последовал резкий, невероятно мощный рывок, ловкий поворот бёдер – и Энтони почувствовал, как его отрывает от земли. Он пролетел пару ярдов по воздуху и тяжело рухнул рядом с оглушённым, задыхающимся Годвином, звонко ударившись латами о немилосердные камни. Боль пронзила бок.

Они лежали рядом, глядя в бескрайнее, усыпанное мириадами холодных звёзд небо, которое казалось сейчас насмешливо далёким и абсолютно равнодушным. В ушах звенело от удара. Единственным звуком, нарушавшим гнетущую тишину, были тихие, быстрые шлепки босых ног по камням, стремительно удалявшиеся в ночную даль.

Прошла вечность. Годвин первым застонал, попытался приподняться на локте.

– Что… что это было, чёрт побери? – наконец выдавил он из себя, голос хриплый от боли и изумления.

– Понятия не имею, – честно ответил Энтони, ощупывая ушибленный бок. Страх смешивался с диким любопытством. – Сила… нечеловеческая. И ловкость…

– Заметил что-нибудь особенное? Помимо того, что они голые как соколы? – спросил Годвин, оглядывая пустой переулок, словно надеясь найти разгадку на камнях, в щелях между плитами.

– Да… – ответил Энтони, всё ещё глядя вверх. – Отсюда отлично видно Большую Медведицу. Прямо над нами.

Тишина переросла в глухой, сдержанный, а затем и всё нарастающий смех Годвина. Он смеялся, сотрясая свою могучую грудь, смеялся над абсурдом ситуации, над собственным нелепым падением, над звёздами, над голыми бегунами, над всем этим безумным миром. И этот смех, горький и очищающий, был заразителен. Энтони, сначала неуверенно, а потом всё громче, присоединился к нему. Они смеялись, лежа на холодном камне посреди ночного переулка Рамфорда, с болью в боках, в щеках, в самолюбии и с неразгаданной, пугающей тайной, только что промелькнувшей в ночи. Смех был громким и немного истеричным, эхом отражаясь от стен.

Когда смех наконец стих, Годвин, потирая спину, повернул к Энтони серьёзное лицо.

– О том, что произошло, нашим ни слова, – произнёс он низким, не допускающим возражений тоном. – Ни единого слова. Особенно Вальтеру. Иначе этот чёртов остряк будет мне до конца жизни об этом напоминать. Каждый день. До самой моей смерти. Понял?

– Договорились, – ответил Энтони, потирая лоб, на котором выступил холодный пот. Мысль о насмешках была почти так же неприятна, как и воспоминание о силе голых бегунов.

– Удобно тут лежится, – проворчал Годвин, с трудом поднимаясь на ноги и протягивая руку Энтони, – камни греют спину… но пора вставать. Если нас застукают валяющимися тут, как тюки с соломой после попойки, объяснения будут ещё более нелепыми, чем эти… эти ночные купальщики.

Они поднялись, отряхнулись от пыли и мелких камешков, стараясь ступать как можно тише, несмотря на вес доспехов и боль в ушибленных местах. И двинулись дальше, в объятия всё ещё таинственной и недружелюбной ночи Рамфорда, унося с собой боль, остатки смеха, каплю унижения от встречи с аристократом и ледяную загадку голых теней, растворившихся в темноте.