Читать книгу Другая сторона - - Страница 8

Солнечный свет в тот день казался не просто освещением – он был жидким золотом, отлитым в высокие стрельчатые окна трапезной Рамфордской Академии. Толстые пыльные лучи падали косо, разрезая прохладный полумрак огромного зала. Они выхватывали из тени длинные дубовые столы, грубые, но добротные скатерти из небелёного льна, бликовали на оловянных кружках и деревянных мисках, оставляя тёплые блики. Воздух был густым коктейлем запахов: тушеная баранина с тмином и кореньями, дразнящий аромат только что вынутого из печи ржаного хлеба с хрустящей корочкой и лёгкая, освежающая кислинка домашнего кваса. Это был знакомый, успокаивающий фон академических будней – аромат сытости и братства.

В одном из этих золотых лучей, словно на маленькой островной сцене, освещённой софитами небесного светила, сидели трое: Энтони, Алан и Кирия. Несмотря на принадлежность к разным отрядам, их уголок стола был оазисом простой, немудрёной человеческой теплоты среди строгих уставов, иерархии и вечной конкуренции Академии.

Алан заливисто хохотал, откинув голову назад так, что свет играл в его светлых волосах. Его глаза щурились от искреннего, почти детского веселья, а по лицу катились слёзы, которые он смахивал тыльной стороной ладони.

– Ох, Энтони, прости! – выдохнул он, едва переводя дух, плечи всё ещё вздрагивали от смеха. – Но это же чистейшая комедия! Представить только: два голых, как соколы, мужика посреди ночного Рамфорда… и они запросто, словно пушинки, укладывают двух стражников Академии! Тебя и Годвина! Годвина! Человека, который одним мизинцем может согнуть подкову! Да это… это готовая баллада для менестрелей! «Баллада о звёздах, голых бегунах и летящих стражах»! Ха-ха-ха!

Энтони допивал свой травяной чай – терпкий настой мяты и шалфея, ощущая его знакомую горечь на языке. Он поставил оловянную кружку на дубовую столешницу с лёгким, но отчётливым стуком.

– Смешно, не спорю, – согласился он, уголки его губ дрогнули в подобии улыбки, на мгновение смягчив обычно сосредоточенное лицо. Но в его глазах, устремлённых куда-то поверх кружки, не было веселья. Там плавала лишь глубокая, непроходящая озадаченность. – Вот только главный вопрос так и висит в воздухе, как эта пыль в солнечном луче: кто они такие, эти двое призраков во плоти? И зачем? Просто бегать голышом по спящему городу под холодными звёздами? Это не безумие… Это что-то другое.

– Тайна сия велика есть и покрыта мраком гуще, чем винные погреба герцога, – театрально развёл руками Алан, наконец успокаиваясь и вытирая последние смешинки. – Вы не первые, кто на них натыкается. Стражники периодически докладывают о встречах с этими… призраками в мясе. Но поймать? Никому не удавалось. Слыхал, даже командир Третьего отряда осмелился потревожить самого Адама Вэйна. Просил помощи, намекал на некую угрозу. – Алан понизил голос до конспиративного шёпота, наклонившись через стол. – Но вернулся он бледнее известкового раствора на наших стенах. И поговаривают… – он оглянулся, будто боясь, что стены услышат, – что раньше эти бегуны только лица прикрывали повязками. Совсем недавно, буквально пару лун назад, стали прикрывать и… хм… природное мужское отличие. Видимо, стыдливее стали. Или практичнее.

Кирия, сидевшая напротив Энтони и аккуратно подбирающая остатки похлёбки, вдруг резко опустила взгляд. Яркий, как маков цвет, румянец залил её щёки, дойдя до самых мочек ушей и скрыв веснушки. Её тонкие, ловкие пальцы, обычно такие уверенные при работе с травами и бинтами, нервно заерзали, перебирая грубый край скатерти. Изумрудные глаза, обычно живые и внимательные, уперлись в крошки на столе, словно они были самыми важными объектами во всей вселенной в этот момент.

– Кирия? – обеспокоенно наклонился к ней Энтони, отодвигая свою кружку. Его собственная загадка на мгновение отступила. – Ты в порядке? Лицо горит. Что-то случилось?

– Неужто тебя смущают такие пикантные истории? – подхватил Алан, его усмешка стала мягче, но всё ещё играла в уголках губ. Он явно пытался разрядить ситуацию. – Ты же в лазарете видывала, наверное, куда более откровенные картины человеческого тела во всей его… естественной многообразности и уязвимости. Чего уж стесняться?

Кирия подняла на него взгляд. Её лицо всё ещё пылало, но в глазах вспыхнула искорка достоинства и лёгкого укора.

– Я… я занимаюсь травами, Алан, – проговорила она тихо, но очень чётко, отчеканивая слова. – Готовлю настои, мази, делаю перевязки, ухаживаю за лихорадящими. Не участвую в процедурах, где требуется столь… всестороннее обнажение пациентов. И даже если бы участвовала, – добавила она с внезапной твёрдостью, – это не повод обсуждать подобное за обедом, как базарные сплетни!

Она снова потупилась, но теперь уже не только от смущения, а и от досады, словно надеясь, что каменный пол под ногами разверзнётся и унесёт её подальше от этой неловкости.

– Ладно, ладно, виноват, признаю! – Алан поспешно поднял руки в знак капитуляции, понимая, что задел подругу за живое. – Не хотел обидеть. Забудем о голых бестиях. Главное, что твои ночные призраки, Энтони, ничего плохого, кроме ушибленных самолюбий и синяков, пока не творят. Просто бегают себе. Как сумасшедшие философы… или очень свободолюбивые… эстеты. – Он махнул рукой, отмахиваясь от темы.

Энтони вздохнул, собирая свою пустую деревянную миску и ложку на поднос. Выражение его лица стало серьёзным, сосредоточенным. Он чувствовал, как по спине пробежал холодок, несмотря на тёплый воздух трапезной. Предстоящее известие было куда менее загадочным, но в тысячу раз более реальным и пугающим.

– Да, – проговорил он, и его голос прозвучал чуть тише. – А завтра нас ждёт куда менее загадочное и весёлое приключение. Командировка. В поселение Ольденбург. Совместно с Седьмым отрядом. Артура назначили старшим.

Слова повисли в воздухе тяжёлым, холодным камнем. Атмосфера за столом мгновенно переменилась, стала напряжённой. Алан замер с куском хлеба на полпути ко рту. Его улыбка медленно сползла с лица, уступив место неподдельному изумлению, а затем и тревоге.

– Ольденбург? – переспросил он, откладывая хлеб. – Но это же… на самых дальних рубежах, почти у подножия Седых Утёсов… Значит, не увидимся месяца три, как минимум, – тихо констатировал Алан, и в его голосе теперь звучала не маскируемая грусть, а чистая, неподдельная досада и беспокойство. Он бессильно мотнул головой. – Хотя… командировки – это же всегда приключения, да? Новые места, новые люди… – он попытался шутить, но шутка прозвучала плоской и натянутой, тут же и умерла, не встретив поддержки.

Кирия не сказала ничего. Она резко подняла на Энтони взгляд, и всё её смущение мгновенно испарилось, сменившись леденящим ужасом. Лицо её побледнело, став почти прозрачным, а губы беззвучно сложились в слово «нет». Её пальцы, только что теребившие скатерть, судорожно сжались в белые, дрожащие кулаки. Она знала про дорогу до Ольденбурга лучше многих – оттуда часто привозили раненых с диковинными, страшными ранами, о которых в Академии предпочитали не говорить вслух. Представление о том, что Энтони окажется там, заставило её сердце сжаться от холодного, животного страха.

– Это твой первый настоящий выезд, – тихо, почти шёпотом, сказала она, и её голос дрогнул. – Так далеко…

Энтони кивнул, ощущая тяжесть их взглядов на себе. Внутри него всё сжалось. Страх скреб ледяными когтями под ложечкой. Но сквозь страх пробивалось и другое – острое, колючее чувство долга и даже капля любопытства. Наконец-то проверка не на плацу, а в реальности. Не против деревянных манекенов и насмешливых взглядов Рейка, а против чего-то настоящего.

– Да, – снова выдохнул он, на этот раз с трудом выдавливая из себя слова. – Страшно. Но… надо. – Ну, мне пора, – сказал Энтони, поднимаясь и подхватывая поднос с посудой. Он чувствовал этот гнётущий груз их переживаний и хотел его разорвать движением, вернуться к чему-то простому и понятному. – Вечер у отряда сегодня особенный. Старая традиция: перед дальней дорогой и по возвращению – обязательная гулянка в «Ржавом Якоре». Отмечаем походы и возвращение домой живыми. Обещают, что к стене прибитыми не будем. По крайней мере, не все. – Он попытался шутить, но получилось неуверенно.

Он развернулся, держа поднос с пустой посудой в руках, и сделал шаг – прямо навстречу крупной фигуре, шедшей по проходу с подносом, полным грязных мисок. Удар был резким, неожиданным. Поднос вырвался из рук Энтони, грохнувшись о холодный каменный пол с оглушительным треском. Оловянная кружка зазвенела, покатившись под стол, как убегающая мышь. Остатки похлёбки и холодного чая брызнули фонтаном, щедро полив начищенные до зеркального, почти болезненного блеска дорогие кожаные сапоги незнакомца. Липкая масса растеклась по их гладкой поверхности.

– Извини, я не… – начал Энтони, автоматически приседая, чтобы подобрать кружку, и поднимая голову, чтобы увидеть того, кого облил. Ледяной ком сдавил ему горло, вытеснив воздух.

Перед ним, как грозовая туча, стоял Бартоломью Рейк – высокий, широкоплечий, с бычьей шеей боец из Четвёртого отряда. Человек, известный на всю Академию своим буйным нравом, презрением к «слабакам» и патологической, звериной ненавистью именно к Энтони. Его лицо, обычно носившее маску надменного превосходства, сейчас исказила чистая, неконтролируемая ярость. Карие глаза горели, как раскалённые угли в кузнечном горне, казалось, они сожгут Энтони на месте. На скуле под левым глазом нервно дергался мускул.

– Опять ты?! – прошипел Бартоломью сквозь стиснутые зубы. Его голос был низким, хриплым, опасным, как предсмертное рычание цепного пса перед прыжком. – Жалкое, неуклюжее ничтожество! Сперва позоришь Академию своим хлюпким видом на плацу, а теперь и под ногами потуешься, как слепой щенок! – Он двинулся вперёд одним мощным шагом, заполнив собой всё пространство перед Энтони, как разъярённый бык, почуявший красную тряпку. Мощная, жилистая рука вцепилась в кожаный воротник камзола Энтони, сдавив ему горло и впиваясь пальцами в ключицу. Вторая рука, сжатая в кулак размером с молот деревенского кузнеца, занеслась для сокрушительного удара. Запах – смесь вчерашнего дешёвого вина, конского пота и чистой, неразбавленной злобы – ударил Энтони в нос, заставив задыхаться.

Время замедлилось до ползучей скорости мёда. Энтони увидел, как Кирия вскочила со скамьи, прикрыв рот рукой, её глаза расширились от ужаса. Увидел, как Алан замер в полуобороте. Он услышал звенящую, гробовую тишину, наступившую вокруг, заглушившую даже стук ложек. Унижение от позора и дикая, бессильная ярость вспыхнули в нём адским пламенем, но тело, зажатое в тисках чужой силы и страха, не слушалось, стало ватным.

И тут случилось нечто стремительное и отточенное, как удар шпаги.

Словно серая тень, из прохода между столами метнулся Томас. Легко, почти небрежно, словно спеша по своим делам, он задел плечом Бартоломью в тот самый момент, когда тот собирался обрушить кулак на Энтони.

– Ой, прости, браток! Не заметил! – бросил он на ходу через плечо, даже не замедляя шага и не оглядываясь, растворяясь в потоке стражников, направлявшихся к выходу.

Бартоломью качнулся от неожиданного толчка. Его идеальный баланс нарушился, захват на воротнике Энтони ослаб, а замах кулака сбился, потеряв направление и силу. Прежде чем он успел перевести дух, восстановить равновесие и переключить ярость на обидчика, с другой стороны, из-за спины Энтони втиснулся Генри. Он тоже «случайно», но с гораздо большей силой и точностью, толкнул Бартоломью плечом прямо в бок.

– Виноват, не глядел, куда лезу! – весело, почти напевая, крикнул Генри, уже проскальзывая мимо и сливаясь с толпой так же быстро, как Томас.

– Эй! Вы там! Осторожнее, чёрти одуревшие! – зарычал Бартоломью, пытаясь высвободить руку из воротника Энтони и одновременно удержаться на ногах под двойным ударом. Его лицо побагровело от ярости, замешательства и неловкости. Он походил на медведя, которого дразнят осы.

Именно в этот момент, с присущей им идеальной синхронностью и театральным эффектом, случилось невероятное. Штаны Бартоломью – добротные, подчеркивающие мускулатуру ног кожаные бриджи – плавно сползли вниз. Не задержавшись ни на мгновение на бёдрах, они упали аккуратными складками вокруг его щиколоток, обнажив клетчатые шерстяные подштанники практичного серого цвета. Ремень и висевший на нём меч бесшумно исчезли, будто их и не было.

На мгновение воцарилась абсолютная, оглушительная тишина. Даже квас в кружках, казалось, перестал пузыриться. Потом грохнул смех. Сначала один неуверенный, сдавленный хихик где-то сзади. Потом – волна. Заливистый, искренний хохот Алана слился с громким, ослиным ржанием кого-то из дальнего конца зала, со сдержанным, но от этого ещё более язвительным фырканьем старых ветеранов за своим столом, с визгливым хохотом новобранцев. Весь обеденный зал Академии содрогнулся от хохота, который раскатился эхом под сводчатыми потолками. Все взгляды, полные слёз веселья, откровенного издевательства и немого вопроса «Как?!», были прикованы к Бартоломью Рейку, застывшему посреди прохода в рубахе, камзоле и клетчатых подштанниках, с лицом, пылающим багровым стыдом и бессильной яростью.

Кирия, забыв про смущение и страх, прижала обе ладони ко рту, но её плечи отчаянно тряслись, а глаза блестели не только от слёз смеха, но и от облегчения. Она едва не задохнулась, пытаясь сдержать хохот.

Бартоломью, оглушённый всеобщим позором и морем насмешливых лиц, яростно, одним движением натянул штаны. Его взгляд, полный первобытной ненависти, метнулся между Энтони (который стоял, всё ещё ошеломлённый, но уже освобождённый) и мелькавшими где-то в толпе фигурами Томаса и Генри. Он искал виноватого, кого можно было разорвать, но видел только море насмехающихся лиц и слышал гул хохота.

И тут перед ним, как по волшебству, материализовался Роберт. Он стоял с невозмутимым видом опытного дворецкого, держа в вытянутой руке тот самый широкий кожаный ремень с внушительной железной бляхой и пристёгнутым к нему коротким мечом в ножнах.

– Кажется, это твоё? – спросил Роберт, его голос звучал удивительно спокойно, почти учтиво. Только лёгкая, едва уловимая искорка торжества мерцала в его глазах, а на губах играла лёгкая, почти невидимая улыбка. – Подобрал тут. Нехорошо оружие терять, знаешь ли. Особенно в трапезной. Могут подумать что-то не то. – Он протянул ремень, как подношение.

Бартоломью выхватил ремень и меч, едва не вырвав их из рук Роберта. Он что-то прохрипел, непонятное, полное угроз, но слова потонули в общем гуле смеха и перешёптываний. Его взгляд, полный обещания будущей, страшной мести, на секунду впился в Энтони, прожигая его насквозь. Затем он резко развернулся и пошёл прочь, пробиваясь сквозь толпу, нарочито грубо толкая плечом Энтони, едва не сбив его. Его уход был похож на отступление разбитой армии под градом насмешек и улюлюканья.

– Не опаздывай на гулянку, Энтони! – Роберт хлопнул товарища по плечу твёрдой, дружеской ладонью, его глаза весело и одобрительно подмигнули. И так же быстро, как появился, он растворился в толпе, догоняя Томаса и Генри, сливаясь с потоком стражников, уходящих после трапезы.

Энтони стоял, всё ещё слегка ошеломлённый скоротечностью и совершенством разгрома своего обидчика. Он почувствовал тепло на плече, где только что была рука Роберта. И другое тепло – глубокое, распирающее тепло внутри – от осознания того, что только что произошло. Они за него. Несмотря ни на что.

– Вот это да… – Алан присвистнул, с неподдельным восхищением глядя туда, где скрылась невидимая «тройка». – У тебя и правда замечательный отряд, Энтони. – В его голосе звучала не только радость за друга, избавленного от побоев, но и лёгкая, почти завистливая нота к такой немыслимой сплочённости и взаимовыручке. – Точнее пущенной стрелы не придумаешь. И смекалки… хоть отбавляй. Настоящие артисты.

Кирия кивнула, наконец успокоившись от смеха. Её глаза, всё ещё влажные, смотрели на Энтони с теплотой, облегчением и новой, глубокой долей уважения. Она видела не только жертву случайности и агрессии, но и человека, за которого готовы вступиться, рискуя гневом такого зверя, как Рейк. И сделали это изящно и беспроигрышно. Но глубоко в её изумрудных глазах, за блеском веселья, всё ещё таилась тень от услышанного ранее – тревожная и неотпускающая.

Энтони молча подобрал свою упавшую оловянную кружку, помятую, но целую. Стыд от столкновения и унижения сменился странным, согревающим душу чувством гордости. Не за себя. За них. За этот странный, неуклюжий на плацу, шумный, порой нелепый, но невероятно надёжный и изобретательный Шестой Отряд. Он улыбнулся в ответ Алану и Кирии – настоящей, широкой улыбкой. Предстоящая командировка в Ольденбург, тень странных ночных бегунов и угроза мести Бартоломью всё ещё висели над ним тяжёлыми тучами. Но сейчас, в этом пыльном луче солнца, среди верных друзей, с теплом от рук товарищей на плече, мир казался немного светлее, прочнее и не таким уж враждебным. Была надежда. Была крепость за спиной. И эта крепость давала ему силы – если не перестать бояться, то хотя бы сделать вид: для них и, в первую очередь, для себя самого.

***

Таверна «Ржавый Якорь» пряталась не просто в Нижнем городе – она была его тайным сердцем, затерянным в лабиринте узких, кривых переулков, где воздух был густым коктейлем из сырости плесневеющих стен, кислого запаха из переполненных сточных канав и дыма тысяч очагов. Снаружи она не манила, а скорее предостерегала: покосившиеся стены из тёмного, почти чёрного от времени и копоти дуба, крошечные, как бойницы, зарешеченные окна, будто щурившиеся с недоверием ко всему миру, и тяжёлая дубовая дверь, изъеденная жуками и щедро украшенная вековыми царапинами от ножей, доспехов и пьяных падений. Она не обещала роскоши – эта старая, приземистая постройка скорее напоминала крепкий, но изрядно потрёпанный штормами корабль, выброшенный на берег и превращённый в пристанище для моряков суши. Однако слава её гремела далеко за пределами этих мрачных улочек. Для стражей Рамфорда, для купцов, чьи караваны миновали городские ворота, для отчаянных душ и уставших путников она была больше чем кабак – неприкосновенным островком тепла, крепкого эля и грубоватого гостеприимства её хозяина, толстяка Бориса, чьё сердце, казалось, было таким же широким, как его талия.

Переступив низкий порог, человек попадал в другой, шумный, дымный и живой мир. Тяжёлый, сладковато-хмельной воздух обволакивал, как тёплое одеяло после стужи: густой аромат только что вынутого из печи ржаного хлеба с хрустящей корочкой, смолистый запах тёмного, почти чёрного эля, дразнящий дух тушеной с луком и кореньями дичи и вездесущий древесный дым от огромного камина, пожиравшего поленья. Свет пляшущих языков пламени в массивных железных подсвечниках и тусклое мерцание сальных свечей на столах отчаянно боролись с глубоким, уютным полумраком, отбрасывая гигантские, пляшущие тени на стены. А те стены… Они были не просто стенами. Они были храмом памяти, увешанным реликвиями прошлого: пожелтевшими, истончившимися до прозрачности боевыми штандартами, на которых едва угадывались гербы давно забытых кампаний; старыми, изрубленными щитами с затёртыми символами; тускло поблёскивающими намертво застрявшими в балках наконечниками стрел. Каждый предмет здесь дышал историей, пропитанной потом, кровью, пивом и бесчисленными историями, рассказанными шепотом и криком. У дальней стены, поглощавшей тени, темнел проём широкой, скрипучей лестницы, ведущей на второй этаж – царство узких комнаток для тех, кому путь домой был слишком далёк, опасен или нежелателен.

Зал гудел, как гигантский, растревоженный улей. Гул десятков голосов – хриплых басов ветеранов, звонких пересмешек молодых стражников, задушевных рассказов купцов – сливался в непрерывный, живой, почти осязаемый гул. Под аккомпанемент этого природного хора лютнист в углу, полускрытый дымом, выводил бойкую, плясовую мелодию, его пальцы ловко бегали по струнам. За длинными, грубо сколоченными столами, покрытыми липкими от пролитого эля скатертями, теснились люди – стражники в потёртых, но гордых камзолах, купцы, ещё не снявшие дорожной пыли, местные ремесленники с мозолистыми руками. Мускулистые руки обнимали массивные глиняные кружки, смуглые, обветренные лица сияли в отблесках огня румянцем выпивки и хорошей компании. Женщины – подруги, жёны, ловкие служанки с быстрыми руками и острыми языками – звонко смеялись, подливая эль из тяжёлых кувшинов, их яркие платки пестрели пятнами жизнерадостного цвета в этом море коричневого, серого и чёрного.

В самом эпицентре этого кипящего веселья, за столом у камина, где тепло прижигало щёки, расположился Шестой Отряд. Их смех был самым громким, их жесты – самыми размашистыми. И вот к ним, расталкивая толпу своим бочкообразным телом, подкатил сам Борис. Хозяин «Ржавого Якоря», человек, чьё добродушие казалось высеченным из того же векового дуба, что и стены его заведения. Густая чёрная щетина покрывала его щёки, а усы, напоминавшие два куста ежевики, шевелились, когда он говорил. Маленькие глазки-щёлочки светились искренней радостью при виде Артура, старого друга.

– Артур, друг сердечный! – прогремел Борис, хлопая командира по плечу с такой силой, что тот чуть не клюнул носом в стол, уставленный пустыми кружками. – Старый добрый, как слеза вдовы, эль? И окорока, сочные, с дымком, как в прошлый раз, когда вы свой славный поход отмечали? Знаю, знаю, святая ваша традиция!

– Именно так, Борис, друг! – улыбнулся Артур, отодвигаясь на безопасное расстояние и потирая ушибленное плечо. – На всех моих сорванцов. И пусть льётся рекой, пока кошельки не оскуднеют или ноги не откажут!

Вскоре стол буквально застонал под тяжестью дымящихся окороков, источающих умопомрачительный аромат жареного мяса и пряностей, и гигантских кувшинов с тёмным, пенистым элем, похожим на жидкий янтарь в свете огня. Артур встал. Его движение, плавное и уверенное, привлекло внимание не только своего отряда, но и соседних столов. Шум стих на несколько тактов. Он поднял свою переполненную кружку высоко вверх, так, чтобы огонь камина играл и переливался в тёмном золоте напитка.

– Друзья! Братья по оружию и по кружке! – его голос, обычно ровный и командный, сейчас звенел чистой сталью и глубоким теплом, легко перекрывая остаточный гул и музыку. Все в Шестом замерли, устремив на него взгляды, полные ожидания и верности: невозмутимый Вальтер, уже клевавший носом, но мгновенно проснувшийся; Годвин, чьё обычно суровое лицо светлело от предвкушения и гордости; хитрая, неразлучная тройка – Роберт, Томас, Генри; Оливия, пригубившая эль и наблюдающая с привычной полуулыбкой; и Энтони, сидевший рядом с ней и чувствовавший общее волнение. – По древнему, как эти самые стены, пропитанные дымом и историей, закону «Ржавого Якоря»! – Артур обвёл взглядом своих людей, задерживаясь на каждом. – Я пью за то, чтобы через три долгих месяца, отмахав пыльный путь туда и обратно, сквозь дожди и солнцепёки, мы снова собрались здесь, за этим самым столом! Целыми, невредимыми, может, чуть потрёпанными, но живыми! И ещё более жадными до этого великого пойла мастера Бориса! За возвращение домой! За Шестой Отряд! За наш дом вдали от дома!

– ЗА ШЕСТОЙ! – громовым, слившимся воедино раскатом прогремел отряд. Восемь кружек звонко стукнулись о дерево столов, пена белой шапкой перелилась через края. Эль хлынул в глотки – горьковатый, крепкий, обжигающий, согревающий не только тело, но и душу, прогоняя тень предстоящей разлуки. Священный ритуал был совершён. Граница между «здесь» и «там» обозначена пиром.

И в этот самый момент, когда эхо тоста ещё висело в дымном воздухе, у входа, словно зловещий холодный сквозняк, проникший сквозь щели, возникла фигура. Командир Седьмого Отряда, Эдгар. Высокий, сухопарый, с лицом, словно высеченным из серого, неприветливого гранита, и острым, пронзительным взглядом. За ним теснились его люди – подтянутые, сдержанные, одетые с аккуратностью, граничащей с педантичностью, составляя разительный контраст с разухабистым весельем Шестого. Они вошли не как гости, а как инспекторы.

– Ну надо же, какая неожиданная встреча! – голос Эдгара, резкий, с металлическими нотками и откровенно насмешливый, резанул по веселью, как нож по горлу. Он медленно, с достоинством, шёл к их столу, его люди расчищали путь перед ним. – Думал, в приличные заведения всякий сброд не пускают. – Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по лицам Шестого, задержавшись на Энтони дольше, чем нужно, с явным презрением.

Тишина упала на их угол таверны, как тяжёлая завеса. Даже лютнист оборвал мелодию на полуслове, приглушив струны. Артур медленно, с достоинством, повернулся к Эдгару. Его лицо оставалось спокойным, маской вежливости, но в глубине глаз зажёгся холодный, опасный огонёк.

– Несмотря на твоё лестное мнение о заведении и его посетителях, ты всё же удостоил «Ржавый Якорь» своим высоким присутствием, Эдгар, – парировал Артур, его голос был ровен, как поверхность озера перед бурей, но каждый слог звенел отточенной сталью. – Или просто нестерпимый запах окорока Бориса заманил, как медведя на мёд?

По залу прокатился сдержанный, нервный смешок. Эдгар сжал тонкие губы, и на его резко очерченных скулах выступили желваки.

– Словечки – дёшевы, Артур, – процедил он сквозь зубы, его голос стал тише, но острее. – Может, проверим на деле, кто из нас чего стоит? Или твои щенки только языком чесать горазды, а в деле – сопли? Выставляй своего сильнейшего. Против моего лучшего. Прямо здесь, прямо сейчас. Или… – он сделал паузу для эффекта, – признай слабость своего отряда и тихо допивай своё пойло, не отсвечивая.

Вызов висел в воздухе, густой, колючий. Артур не моргнул, не отвёл взгляда.

– Я всегда за честный поединок, Эдгар. Где сила и честь решают, а не сплетни. Годвин! – его голос прозвучал как удар колокола.

Годвин медленно, с достоинством медведя, поднялся во весь свой исполинский рост. Его массивная тень легла на стол, затмив свет свечей. Он неспешно, с ритуальной тщательностью, снял свой потрёпанный камзол, оставаясь в простой холщовой рубахе, под которой бугрились и играли могучие мускулы плеч и груди.

– Зирган! – крикнул Эдгар, его голос сорвался на командный визг.

Отряд Эдгара расступился, и вперёд вышел Зирган. Почти такого же роста, что и Годвин, но шире в кости, коренастый, как дубовый пень. Его волосы были коротко острижены, открывая низкий лоб и маленькие, глубоко посаженные глаза, полные холодной уверенности. Его руки, покрытые паутиной шрамов, уже были сжаты в кулаки.

– Проучи самоуверенного наглеца, Годвин, – тихо, но так, что каждое слово было слышно в наступившей тишине, сказал Артур, отступая, чтобы дать место богатырям. В его голосе была непоколебимая вера. – Покажи, из какого теста сделан Шестой.

– Приготовься, – шепнул Роберт Энтони, не отрывая пристального взгляда от центра зала. Его пальцы нервно барабанили по влажному дереву стола.

«Приготовиться? К чему?» – мелькнуло в голове у Энтони, и сердце его учащённо забилось. Адреналин ударил в кровь. Неужели мирный вечер закончится кровавой потасовкой прямо здесь, среди кружек и окороков?

Посредине зала быстро, с грохотом отодвигаемых скамеек, расчистили пространство. Борис с озабоченным, но заинтересованным видом убрал со стола кружки, бормоча что-то о «молодой горячке». Годвин и Зирган сели друг напротив друга за освободившийся стол, их мощные локти с громким стуком уперлись в грубую деревянную столешницу. Ладони – одна огромная, другая широкая, с пальцами, похожими на дубовые сучья, – сцепились в мёртвой хватке. Пальцы впились в запястья противника, заставив костяшки побелеть под давлением. Мускулы напряглись до предела, вырисовываясь под кожей, как канаты.

«Рукоборье?!» – мелькнуло в голове у Энтони, и он чуть не поперхнулся элем. Он был абсолютно уверен, что сейчас полетят кулаки! Он украдкой, с облегчением и стыдом за свою мгновенную панику, посмотрел на Артура и Эдгара – оба стояли рядом, с довольными, азартными улыбками. «Просто игра… Старинное соревнование… Испытание силы, а не злобы…» – понял он, вытирая ладонью пот со лба.

В таверне воцарилась звенящая, давящая тишина. Даже камин, казалось, потрескивал тише. Все взгляды были прикованы к сцепившимся рукам. Артур и Эдгар стояли рядом, как статуи, наблюдающие за поединком чемпионов.

– Начали! – скомандовал Борис, отступая на шаг.

Тишину разорвал скрип дерева под локтями великанов и глухой стон усилия, вырвавшийся из груди Зиргана. Руки двух силачей задрожали от невероятного напряжения. Сначала казалось, что силы равны. Стол застонал под их напором. Пот проступил на лбах обоих. Зирган, стиснув зубы, попытался резко рвануть руку Годвина вниз. Но рука Годвина была как скала – она лишь чуть качнулась, но не поддалась. На лице исполина Шестого не было ни тени усилия, только спокойная, сосредоточенная уверенность. Он не атаковал. Он ждал.

– Дави его, Годвин! Дай ему угля! – рявкнул Роберт, вскочив на скамью.

– Не поддавайся, Зирган! Держись! – заорал Эдгар.

Крики поддержки слились в оглушительный рёв. «Шестой! Шестой!» – «Седь-мо-ой!». Зал гудел, как во время штурма. Энтони замер, забыв дышать, его взгляд прикован к дрожи в напряжённом бицепсе Зиргана, к багровеющему лицу бойца Седьмого. Тот уже не атаковал, он отчаянно оборонялся. Жилы на его шее вздулись, лицо побагровело от натуги. Рука его, медленно, неумолимо, начала сдавать под титаническим давлением Годвина. Она поползла вниз, сантиметр за сантиметром.