Читать книгу Искусство быть чужими - - Страница 5

Очередная фотосессия для рекламных баннеров бренда «Македонский» выдалась на редкость изматывающей. Бесконечные вспышки света, отражавшиеся в моих глазах и слепившие их, холодные команды фотографа, требовавшего то естественной улыбки, то томного взгляда, то отрешённого выражения – всё это вытягивало из меня последние силы. Я сменила дюжину образов, а гримеры и стилисты крутились вокруг, как муравьи, поправляя несуществующие морщинки на платье и выбившиеся из идеальной укладки пучки волос. Каждый щелчок затвора казался мне ударом молотка по наковальне моего терпения. Я устала, как загнанная лошадь, как собака, прошедшая многокилометровую гонку. Всё моё тело ныло от неудобных поз и постоянного напряжения, а в душе зияла пустота, которую не могли заполнить ни одобрение команды, ни безупречные кадры на экране монитора.

Сейчас бы лечь на мягкую, прохладную кровать в своей спальне, уткнуться лицом в подушку и забыться тяжёлым без сновидений сном, хотя бы на часок. Но вместо этого я сидела за рулем своего почти нового «Порше» и мчалась по пустынной лесной трассе. Закатное солнце, пробивавшееся сквозь частокол сосен, слепило мои уставшие глаза, заставляя щуриться. Я чувствовала, как веки наливаются свинцом, но всё ещё цеплялась за остатки концентрации, внимательно следя за извилистой лентой припорошенного снегом асфальта. Быть может, слишком внимательно, потому что мозг, освободившись от прямых обязанностей, тут же принялся за своё – за мучительную рефлексию.

Вместе с гулом шин я осмысливала недавние конфликты с мужем. В последнее время мы ссорились с пугающей, нездоровой частотой. Раньше, конечно, наши стычки напоминали скорее холодную войну – редкие, тщательно взвешенные выпады, подчёркнутая вежливость, переходящая в ледяное молчание. Мы позволяли себе небольшие перепалки, но они всегда оставались в рамках некоего негласного кодекса, словно оба боялись переступить некую черту. Теперь же эта черта была не просто пройдена – она стёрта, растоптана. Мы оба, словно с цепи сорвавшись, переходили все границы, бросая в лицо друг другу слова, которые, казалось, навсегда должны были остаться невысказанными в нашем общем молчании.

Я всегда знала, что брак и семейная жизнь – это непростой труд, компромиссы, взаимные уступки. Но то, что происходило между нами, – не поддавалось никакой логике. Это было похоже на бой без правил, где оба противника истекают кровью, но не могут остановиться. Как по мне, это уже было слишком. Это было за гранью моего восприятия.

Мысленно я переносилась в своё детство, в ту самую квартиру, где пахло яблочным пирогом и скандалами. Вспоминала ссоры матери и отца. Они, казалось, безумно любили друг друга, но их любовь была болезненной, удушающей. Мама – вечно неудовлетворенная, вечно ждущая чего-то большего – всегда требовала от папы невозможного. Он, тихий и бесконечно преданный, старался изо всех сил оправдать её завышенные ожидания, но, увы, не всегда у него это получалось. И тогда начинался ад. Мама срывалась: её крики раскалывали тишину квартиры, в ход шла посуда – тарелки, чашки, всё, что попадалось под руку, летело на пол с душераздирающим грохотом. А отец… Отец, пока в него летели осколки его же семейного счастья, с тихой, обреченной нежностью в голосе спрашивал у нее: «Ты не поранилась, любовь моя?». Конечно, это не была эталонная, идиллическая любовь из романтических книжек. Это была любовь-болезнь, любовь-одержимость. Но в их чувствах, пусть и таких уродливых, была какая-то дикая, неистовая искренность. Они прожигали друг друга, но делали это по-настоящему.

Я до последнего надеялась, что у меня все сложится иначе. Что мой брак будет тихой гаванью, местом взаимного уважения и спокойной нежности. Но вышло всё с точностью до наоборот, только хуже. У нас не было даже этой разрушительной страсти. Я, разве что, не кидалась посудой, предпочитая отточенные словесные уколы. А в остальном-то что? Ни искренности, ни тепла, ни душевной близости… Ни намёка на любовь. Наша семья была чистой воды сделкой. Взаимовыгодным партнерством. Я получила финансовую независимость от матери и статус, а он – красивую, представительную жену, идеально вписывающуюся в его безупречный образ успешного человека. Брак был просто фикцией, красивой обложкой для пустого содержания.

Жалею ли я о том, что тогда сказала «да» и поставила этот злополучный штамп в паспорте? Да, бывало. Порой, особенно после наших ссор, желание просто-напросто вырвать ту самую страничку с графой «семейное положение» становилось почти физически неконтролируемым. Рука так и тянулась к документу, лежавшему в ящике комода. Но я никогда на это не осмеливалась. Как, впрочем, и на развод. Слишком многое было поставлено на карту. Слишком страшно было рухнуть обратно, в ту жизнь, из которой я сбежала. Всё же лучше томиться в золотой клетке, где кормят изысканными яствами и поят дорогим вином, чем вернуться в обычную, ржавую, из которой не было выхода.

Мои мысли, мрачные и беспорядочные, уводили меня всё дальше в чертоги сознания, затягивая в трясину самосожаления и отчаяния. Я почти перестала следить за дорогой, видя перед собой не асфальт, а искажённые маски наших ссор, холодные глаза Северина, собственное отражение в зеркалах нашей стерильной квартиры. И вот чёрт. Резкий, неприятно влажный щелчок, глухой удар, от которого вздрогнул весь кузов. Машину резко повело в сторону, и я едва успела вырулить на обочину, сердце бешено колотилось где-то в горле.

Выскочив из машины, я увидела то, чего боялась больше всего на свете в этот момент: переднее правое колесо бессильно сплющилось, прижавшись к асфальту. Из его боковины торчал безобразный, ржавый обломок какой-то железяки, злорадно блестевший в последних лучах заходящего солнца. Я тут же кинулась к багажнику, начав рыться в нём, с безумной надеждой найти быстрое и простое решение. Но, как назло, запаски там не оказалось. Вернее, она была, но только в виде набора для ремонта проколов, пользоваться которым я не умела.

И вот, я стою одна посреди безлюдной лесной трассы, в десятках километров от дома, без малейшей возможности уехать. Ну просто замечтательно! Ирония судьбы была столь изощрённой, что хотелось либо горько рассмеяться, либо разрыдаться.

Темнело с пугающей скоростью. Солнце окончательно скрылось за вершинами деревьев, и длинные, уродливые тени начали сливаться в одну сплошную, бархатисто-чёрную массу. Я никогда не боялась леса – его тишина и величие всегда действовали на меня умиротворяюще. Но сейчас, будучи одной, в сломанной машине, посреди наступающей ночи, я чувствовала себя до противного уязвимой. Каждый шорох в придорожных кустах, каждый треск ветки заставлял меня вздрагивать и вжиматься в сиденье. Моё сердце колотилось, выстукивая дробь примитивного, животного страха.

Все мои принципы, вся моя выстраданная независимость, мои громкие заявления «я сама» и «мне никто не нужен» в одночасье разбивались в прах об этот простой, базовый инстинкт – инстинкт самосохранения. Я была напугана, одинока и беспомощна. Дрожащими пальцами я достала телефон. Экран ярко вспыхнул в сгущающихся сумерках. Я лихорадочно, почти остервенело, начала пролистывать контакты. Вера… Нет, не могу тащить её сюда, в эту глушь, да и что она сможет сделать? Влад… Он помощник, а не спасатель, к тому же, звонок ему будет выглядеть как минимум странно. Мама… Боже, нет! Один только её визгливый, полный упрёков голос в трубке добьёт меня окончательно.

Нет, нет и нет.

И тут мой палец, словно повинуясь какой-то древней, неосознанной программе, сам остановился на наименовании контакта, который я редко использовала в последнее время.

«Муж».

Последний человек, к кому я хотела бы обращаться за помощью. Тот, перед кем мне так невыносимо, так унизительно быть слабой, уязвимой, жалкой. Тот, чьё равнодушие и холодность стали для меня привычной нормой жизни. Но я больше не могла. Страх был сильнее гордости.

Несмотря на все наши ссоры, ледяные взгляды, невысказанные обиды и горькие слова. Несмотря на то, что мы были абсолютно чужими людьми, случайно оказавшимися в одной клетке, в экстренной ситуации, когда мир сузился до размеров тёмного леса и сломанной машины, – палец сам потянулся к его номеру. Потому что он был моим мужем. И этот формальный, ничего не значащий в обычной жизни статус, вдруг стал единственным фактом в нашей фикции, который имел хоть какой-то, пусть и призрачный, вес.