Читать книгу Книга 1. ЩЕЛЬ КУНЯ И ШЕЛКОНЧИК сказка 18+ Фарфоровая кукла в мире сказок - Иван Владимирович Шульга - Страница 1

Холод в мастерской был особым, пропитанным запахом старого дерева, льняного масла и тихой, концентрированной грусти. Антон провёл ладонью по скосу рубанка, смахнул тонкую, почти невесомую стружку. Она завилась на весу и мягко упала на пол, покрытый вековым слоем опилок и пыли. Снаружи, за заиндевевшим стеклом, декабрьский Питер хоронил день уже в четыре часа, и синеватый свет фонаря с улицы рисовала на стенах причудливые тени от струбцин, пил и незаконченных рам.

Комод стоял посреди мастерской, как инопланетный корабль. Тяжёлый, дубовый, с облупившимся лаковым слоем цвета запекшейся крови. Заказ от тёти Маши: «Сделай красиво, Антошенька, к празднику. Он бабушкин, помнишь?» Антон помнил. Помнил, как маленький, прятался в его нижнем ящике, принимая запах нафталина и старых писем за запах времени. Теперь время выветрилось, остался только затхлый дух забвения.

Он вскрыл последний, самый глубокий ящик. Тот, что всегда заедал. Дно было застелено выцветшей газетой за 1978 год. Под ней – неожиданная пустота, и в ней… нечто, завёрнутое в лоскут камчатной скатерти.

Антон развернул ткань. И замер.

Фарфор. Холодный, идеально-белый, но не слепящий. Мерцающий в сумеречном свете, как далёкая планета. Это была кукла. Девушка в вышитом, но заметно потёршемся шёлковом халате ципао цвета увядшего персика. Лицо – не восковая маска миловидности, как у современных кукол, а тонкая, почти болезненная работа. Высокие скулы, чуть раскосые глаза, полуприкрытые веками, будто она дремала или пребывала в глубокой печали. Рот – крошечная раковинка с лёгким изгибом, не улыбка и не гримаса, а замершее слово. Руки с тончайшими пальцами были сложены на коленях. Одна кисть чуть сжата в кулак, будто что-то держала когда-то и уже забыла что.

Антон, человек, привыкший к вещам, к их структуре и поломкам, вдруг почувствовал неловкость. Он взял её не как предмет, а как хрупкое существо. Поднял. Вес был обманчивым, сосредоточенным, живым.

И тогда он встретился с её взглядом.

Глаза были нарисованы. Просто тёмная эмаль. Но их положение, глубина под глазурью… Они смотрели. Не в пространство. В него. Сквозь него. В этой фарфоровой девушке была заперта тишина, такая густая, что ею можно было подавиться. Тоска, исходившая от неё, была не детской обидой, а взрослой, выношенной усталостью от долгого ожидания в темноте.

«Откуда ты?» – прошептал он. Мастерская поглотила шёпот.

Он не коллекционер. Ему было чуждо это «миленько». Но он не мог отвести глаз. Он посадил её на полку рядом с банками морилки. Между олифой и щётками по металлу она смотрелась абсурдно и… на своём месте. Как будто именно этого вида она и ждала все эти годы.

Внезапно содрогнулся от звонка в дверь. Время. Суета.

Тётя Маша ворвалась в мастерскую вихрем морозного воздуха и парфюма «Красная Москва».

– Ну что, жив ещё, затворник? Комод готов? Ой! – Она замолчала, уставившись на полку. – Это ещё что за красота? Бабушкина?

– Нашёл в ящике, – глухо ответил Антон, отгораживаясь от неё телом, будто защищая находку.

– Страшненькая какая-то, – фыркнула тётя Маша. – Глазищи пустые. Выбросишь, конечно. Место захламляет. Ты лучше скажи, комод-то к празднику будет? Гости приедут!

Она говорила о гостях, о меню, о том, как непременно надо купить новый сервиз, потому что старый «безнадёжно устарел». Её слова были как стая воробьёв: шумные, пустые, выклёвывающие крохи внимания. Антон кивал, глядя мимо неё на куклу. Её фарфоровый лик был невозмутим. Она слышала эту суету и сто лет назад, и, наверное, презирала её тихим, всепонимающим презрением.

Тётя Маша ушла, пообещав завтра привезти миндальное печенье, которое «никто, кроме неё, правильно печь не умеет». Дверь захлопнулась. Тишина вернулась, но теперь она была иной. Она была наполненной.

Антон вытер руки тряпкой, подошёл к окну. Зажеглась ещё одна гирлянда на соседнем доме. Мелькание. Мигание. Дешёвая попытка создать чудо. Он вздохнул, отвернулся. Взгляд снова наткнулся на фарфоровую девушку. На её одинокую фигурку на полке среди железок и банок.

И тогда он совершил необъяснимый поступок. Взял коробку с гирляндой, купленной по настоянию тёти Маши и заброшенной в угол. Старую, «дюралевую», с толстыми разноцветными лампочками. Неловко, цепляясь за старые гвозди в балке, развесил её по периметру мастерской. Включил в розетку.

Лампочки замигали жёлтым, красным, зелёным светом. Грубо, ярко, безвкусно. Они отразились в заиндевевшем окне, в полированных боках рубанков, в банках с лаком. И в глазах куклы.

Вот это было странно. Свет не играл на глазури. Он будто застревал в глубине тех нарисованных глаз, загорался в них крошечными точками, как далёкие звёзды в тёмной воде. И на миг Антону показалось, что её поза изменилась. Что плечи чуть расправились. Что в сжатом кулачке что-то дрогнуло.

Он потёр переносицу. Усталость. Работа с дубом всегда выматывала. Глаза слипаются, мозг рисует чудеса.

Но прежде чем выключить свет и уйти наверх, в свою холодную квартиру, он кивнул фарфоровой девушке. Совершенно естественно, как соседу.

– Ладно, – сказал он тихо. – Побудь тут. Уж здесь-то тебя точно не выбросят.

Он вышел, щёлкнул выключателем. Гирлянда продолжала мигать в темноте, окрашивая её в праздничные, но тревожные тона. И в этих вспышках сидящая на полке фигурка уже не казалась просто куклой. Она казалась стражем. Или пленником. Ожидающим своего часа в красном, зелёном, жёлтом мраке новогодней ночи, которая только-только начинала свой неспешный ход.