Читать книгу Книга 1. ЩЕЛЬ КУНЯ И ШЕЛКОНЧИК сказка 18+ Фарфоровая кукла в мире сказок - Иван Владимирович Шульга - Страница 3

Первым исчезли ключи. Не потерялись – исчезли. Антон оставил их вечером на тумбочке у двери в мастерскую, а утром нашли лишь тонкую, блестящую царапину на лакированной поверхности. Он отмахнулся: бывает. Сорвался, упал за мебель.

Затем пропали наручные часы, недорогие, но верные. Он снял их, чтобы просунуть руку в узкую щель комода, и положил на верстак. Отвернулся за клеем – часов как не бывало. В груди шевельнулось холодное, гаденькое чувство.

Потом начала стираться память.

Он пытался вспомнить лицо Тани, своей первой любви из университета. Раньше перед внутренним взором вставало ясно: смеющиеся серые глаза, родинка над губой, привычка откидывать чёлку резким движением головы. Теперь – мутное пятно. Пропорции сползали, как у плохо замешанного теста. Он мог вспомнить её голос, её слова, но само лицо ускользало, будто его осторожно стирали ластиком.

Он начал терять мелодии. Любимая песня отца, которую тот напевал за работой – теперь в голове зияла дыра на месте припева. Он включал поиск, слушал десятки композиций, но ни одна не звучала «правильно». Это было похоже на фантомную боль в ампутированной конечности – ты точно знаешь, что она была, но не можешь её ощутить.

Антон варил себе кофе, смотрел на снег за окном и думал: «Ранний склероз. Стресс. Одиночество разъедает мозг». Это была удобная, медицински-бытовая версия. Он даже заглянул в интернет, почитал симптомы. Почти с облегчением готов был поставить себе диагноз.

Но его ремесленничья, педантичная натура восставала. Вещи не исчезают в никуда. Воспоминания не испаряются сами. Должна быть причина. Материальная.

Он начал подмечать мелочи. Утром на полу у плинтуса – крошечная, словно обгрызенная, стружка, не от его дерева. В углу мастерской – комочек серой пыли, который не был опилками. И запах. Слабый, едва уловимый запах затхлости, старой земли и чего-то горького, вроде полыни. Он появлялся по ночам.

И тётя Маша. Её печенье.

– Антош, ты почему не ешь? Я старалась! – укоризненно говорила она, указывая на нетронутую коробку.

Он отламывал кусочек. Идеальная текстура, правильный миндаль. Но во рту оно было безвкусным, словно пепельным. Оно не несло радости, только тяжёлую, унылую сытость. Как будто в него замешали не ингредиенты, а чувство долга и усталость от этого долга.

Однажды, засидевшись за работой допоздна, он услышал это. Тихий, частый скрежет. Не металлический, а… костяной. Или когтистый. Звук шёл из-под пола. Прямо из-под его верстака.

Антон замер. Сердце колотилось. Он медленно, бесшумно опустил взгляд на щель между половицами. В ней мелькнула тень. Маленькая, юркая. И блеснули два точечных огонька, как у глубоководной рыбы. Не отражающие свет. Светящиеся изнутри холодным, тусклым зелёным.

Он не закричал. В нём сработал иной механизм – ремесленника, которому нужно зафиксировать поломку. Следующим днём он поехал в магазин, купил маленькую, но чувствительную камеру с ночным видением и датчиком движения. Установил её на полке, нацелив на то место, где стояла Щель Куня (он всё чаще думал о ней именно так, по имени из сна) и на пространство перед плинтусом.

Он проверил изображение. Чёткое, чёрно-белое. Мир, лишённый цвета и иллюзий.

Ночь. Антон сидел наверху в квартире, с ноутбуком на коленях. Экран был разделён: слева – статичная картинка из мастерской, справа – документальный фильм о динозаврах, чтобы заглушить тишину. Он уже начинал клевать носом, когда на левой половине экрана что-то изменилось.

По краю изображения проползла красная полоска. Сработал датчик движения.

Антон щёлкнул по окну, развернул его на весь экран. Затаил дыхание.

Сначала из щели у самого плинтуса, откуда, казалось, и мышь не пролезет, показалась… морда. Вытянутая, покрытая короткой, слипшейся серой шерстью. Круглые, безрассудные уши. Длинные, желтоватые резцы, выступающие из-под верхней губы. И эти глаза. Маленькие, близко посаженные, светящиеся тусклым, больным зелёным. Существо обнюхало воздух, затем вытянуло наружу коротколапое, плотное тельце с длинным, почти голым чешуйчатым хвостом. Оно было размером с крупную крысу, но движенья его были не суетливы, а методичны, почти церемонны.

Сурок. Но какой-то… неправильный. Искажённый. Как будто слепленный по чьим-то смутным, неприязненным воспоминаниям о сурке.

За ним выполз второй. Третий. Они не обращали внимания на стружки, на инструменты. Их притягивало одно.

Коробка с печеньем тёти Маши, которую Антон в рассеянности оставил на низком табурете.

Они окружили её. Но не стали грызть картон. Один из них встал на задние лапы, упёрся передними в край коробки и… понюхал. Длинно, глубоко. Его бока заходили ходуном. Другие последовали его примеру. Они не ели. Они вдыхали. И с каждым их размеренным вдохом казалось, что цвета на чёрно-белом изображении тускнеют ещё больше, а тени становятся гуще и неподвижнее. Они высасывали не крошки, а сам запах. Запах, в котором была заперта вся скука, вся вымученная праздничность, вся нерастраченная тоска пекаря.

Антон смотрел, оцепенев. Его теория о грызунах рассыпалась в прах. Это были не воры. Это были паразиты. Но паразиты особого рода.

Потом вожак, самый крупный, резко повернул свою тупую морду. Его зелёные глазки-бусинки уставились прямо в объектив камеры. Прямо на Антона. Казалось, он видит его сквозь экран. Он издал тихое, булькающее урчание.

И тогда вся стая, как по команде, развернулась и бросилась не к плинтусу, а к полке, где стояла Щель Куня.

Сердце Антона ёкнуло. Он уже вскочил, готовый бежать вниз, но замер.

Сурки не полезли на полку. Они встали вокруг неё полукругом, на задних лапах, и замерли. Смотрели. Их носы вздрагивали. Они словно изучали её. Оценивали. Один протянул лапку, но не дотронулся – словно боялся или не мог преодолеть невидимый барьер. На её фарфоровом лице, в крошечном отражении камеры, нельзя было разглядеть выражения. Но Антону почудилось, что она смотрит на них сверху вниз с тем же холодным презрением, с каким в первый день смотрела на тётю Машу.

Потом вожак снова булькнул, и Сурки, словно удовлетворившись, разом скрылись в щели под плинтусом, растворившись в темноте, из которой пришли.

Экран снова стал статичным.

Антон откинулся на спинку кресла. Руки дрожали. Во рту пересохло. Он понял всё и ничего.

Он понял, что они воруют не вещи. Они воруют связи. Ключ – это связь с домом. Часы – связь со временем. Воспоминание о лице – связь с прошлым. Мелодия – связь с эмоцией. Они выгрызали их из реальности, оставляя после себя пустые, бессмысленные оболочки.

Он понял, почему её печенье было безвкусным. Они высосали из него всё, что могло быть тёплым и живым, оставив лишь форму, исполненную долга.

Он посмотрел на застывшее изображение Щель Куни на экране. Она была островком в этом ползучем море забвения. Их врагами. Или их целью.

И он понял, что теперь не может просто наблюдать. Нужно было действовать. Не как мечтатель, а как реставратор. Найти источник поломки. И починить его.

Он выключил ноутбук. В тишине квартиры его собственное дыхание казалось ему слишком громким. За окном снова пошёл снег, медленный и безучастный, засыпая следы на подоконнике. Но Антон уже знал – некоторые следы ведут не наружу, а внутрь. Вглубь. Туда, откуда выползают твари, пожирающие время.