Читать книгу Книга 1. ЩЕЛЬ КУНЯ И ШЕЛКОНЧИК сказка 18+ Фарфоровая кукла в мире сказок - Иван Владимирович Шульга - Страница 4

Интернет не давал ответов. Запросы про «грызунов, ворующих воспоминания» и «светящихся зеленым глазом сурков» выдавали лишь психологические статьи о деменции и плохо сведённые видео про паранормальное. Антон чувствовал себя безумцем, лихорадочно роющимся в симптомах несуществующей болезни.

Но он был мастером. И мастер верит не словам, а фактуре, следам, материалу. Факты были такие: есть существа. Есть кукла, которую они изучают. И есть он – человек, у которого они что-то отнимают. Война была объявлена на его территории. И он решил воевать своими методами.

Следующую ночь он не спал. Вместо камеры он расставил ловушки. Не мышеловки – он интуитивно понимал их бесполезность. Он сделал капканы из струбцин, обмотанных мягкой тканью, чтобы не убить, а зажать. Наживкой были не сыр и не арахисовое масло. Он положил в центр каждой ловушки по кусочку… воска от старой церковной свечи, найденной в комоде. Воск, в котором, возможно, застыла чья-то тихая, отчаянная молитва. Надежда.

Ночь прошла в напряжённом ожидании. На рассвете, спустившись в мастерскую, он обнаружил ловушки нетронутыми. Восковые шарики лежали неприкосновенными, а вокруг них на пыли были разбросаны мелкие, презрительные следы. Сурки обошли их. Они не питались надеждой. Их привлекала лишь горечь уныния, кислота тоски.

Отчаяние начало подбираться к горлу. Антон подошёл к полке, взял в руки Щель Куню. Фарфор был холодным, но не ледяным. Под подушечкой большого пальца он снова нащупал шероховатость крошки печенья.

– Что им нужно? – прошептал он. – И как тебя связать с этим всем?

Он повертел её в руках, и его взгляд упал на сжатый кулачок. Раньше он думал, что это просто поза. Теперь он пригляделся. Между тончайшими фарфоровыми пальцами, в самом кулаке, была крошечная, почти невидимая щель. Как будто она что-то держала, и это что-то вынули с силой, оставив пустоту.

Идея пришла внезапно, как озарение. Нелогичная, безумная. Если они воруют связи… Может, нужно предложить им нечто, связанное не с тоской, а с ней?

Он не знал, что она любила. Не знал её истории. Но он был реставратором. Его профессия – возвращать вещам целостность. Он взял самый тонкий штихель, кусочек мягкого воска, и, затаив дыхание, попытался аккуратно заполнить пустоту в её кулачке. Он лепил не конкретный предмет, а идею чего-то ценного, утерянного, важного. Каплю. Сердцевину цветка. Зёрнышко. В его пальцах воск принимал форму крошечного, несовершенного мандарина – первого, что пришло в голову из восточной эстетики.

Когда работа была закончена, он поставил её на полку рядом с восковыми шариками. И стал ждать.

Ночь опустилась, чёрная и звёздная. Антон не спал, притаившись на лестнице. Он видел, как из-под плинтуса выползли знакомые тени. Они, как и прежде, проигнорировали восковые «молитвы». Но когда их вожак приблизился к полке, он замер. Его зелёные глазки уставились не на саму куклу, а на её руку. На тускло блестящий восковой шарик в её кулаке.

Он издал тихий, визгливый звук, полный жадности и… признания. Он подпрыгнул, пытаясь достать, но полка была слишком высока. Тогда он повернулся и, кивнув остальным, юркнул обратно под плинтус. Но не все. Один, поменьше, остался. Он сел на пол, уставившись на куклу, будто страж.

Инстинкт кричал Антону: сейчас! Лови его! Но разум, обострённый до предела, заметил другое. Сурок-страж не просто сидел. Его длинный, чешуйчатый хвост лежал на полу, и кончик его мелко подрагивал, выбивая тихий, ритмичный стук. Не случайный. Узорный. Как будто он… отстукивал код. Или отсчитывал путь.

Антон сполз с лестницы так тихо, как только мог. Он прижался к стене в тени, в десяти шагах от существа. И начал следить не за самим зверьком, а за его тенью, отброшенной на стену гирляндой. Тень была неестественно длинной и живой. И она не стучала хвостом. Она, как тонкая стрелка компаса, указывала. Указывала в дальний угол мастерской, где в беспорядке стояли банки с краской, рулоны старых обоев и… красный бумажный китайский фонарик, купленный когда-то тётей Машей «для атмосферы» и заброшенный за ненадобностью.

Антон перевёл дух. Это был знак. Или ловушка.

Он сделал шаг вперёд. Сурок-страж повернул голову, зелёные глазки сверкнули в его сторону. Но не напал. Не убежал. Просто продолжал сидеть, а кончик его хвоста теперь отстукивал что-то похожее на неторопливые шаги.

Антон двинулся к углу, обходя зверька широкой дугой. Существо провожало его взглядом. Он отодвинул банку с олифой, смахнул паутину. Фонарик висел на гвозде, покрытый пылью. Бумага была красно-золотой, с потускневшим иероглифом «Фу» – счастье.

Он снял его. Фонарик был лёгким, пустым. Но в тот миг, когда его пальцы коснулись бумаги, стук хвоста прекратился. Антон обернулся. На полу никого не было. Сурок исчез.

В руках фонарик вдруг потяжелел. Антон посмотрел внутрь. Там, среди пыли и мёртвых мух, лежал крошечный, тщательно свёрнутый клочок рисовой бумаги. Он развернул его дрожащими пальцами. На бумаге тонкой, почти выцветшей тушью был нарисован схематичный лабиринт. А внизу – несколько иероглифов и стрелка, указывающая на один из выходов. Это была карта. Или пропуск.

Сердце колотилось. Он поднёс фонарик к гирлянде. Бумага была тонкой, свет проходил сквозь неё. И тогда он увидел – на стене, куда падал свет от фонарика, проступила не тень, а другое изображение. Дверь. Старая, деревянная, со сложной резьбой, в которой угадывались драконы и фениксы. Дверь, которой в его стене никогда не было.

Раздался скрип. Не из-под пола. От стены. Антон, не веря себе, протянул руку. Его пальцы коснулись не штукатурки, а грубой, тёплой древесины. Он нажал. Дверь подалась внутрь с долгим, жалостным стоном.

За ней был не бетонный простенок соседнего магазина, а полумрак, пропахший ладаном, старой бумагой и… жареными каштанами. Длинное, узкое помещение, заставленное до потолка стеллажами, уставленными всякой всячиной: разбитые вазы, канцелярские скрепки, выцветшие фотографии, колоды карт с отсутствующими тузами, одинокие перчатки. Это была свалка потерянных вещей и нереализованных возможностей.

За прилавком из тёмного дерева, под светом зелёной лампы с абажуром, сидела Крыса.

Не грызун. Не Сурок. Крыса. Ростом с крупную кошку, в потёртом, но чистеньком жилете, с золотой цепочкой для часов, на которой висела не лупа, а крошечная линза от фотоаппарата. Её длинные усы подрагивали, а маленькие чёрные глазки смотрели на Антона с выражением вежливого, утомлённого интереса, как у старого букиниста, которого оторвали от каталогизации.

– Входи, не задерживай, – проскрипел он голосом, похожим на звук перелистываемых страниц. – Дверь сама не держится. Складной характер у неё.

Антон переступил порог. Дверь тихо захлопнулась за его спиной, растворившись в стене полок.

– Где я?

– В переходе, – просто ответила Крыса, поправляя жилет. – Между «ещё нет» и «уже поздно». Можно называть меня ЛаоШу. Старая Крыса. Я храню порталы и торгую… необходимым. Ты пришёл с картой. Значит, ищешь путь. К девушке из фарфора, да?

Антон кивнул, слишком ошеломлённый, чтобы лгать.

– Она принцесса. Её зовут Щель Куня.

– Знаю, – ЛаоШу лениво почесал за ухом. – Красивое имя. Означает «недостающее звено». Или «зазор в судьбе». Смотря как переводить. Ты хочешь к ней? Это можно устроить.

– Как? – вырвалось у Антона.

– Билет нужен, – ЛаоШу выдвинул ящик прилавка и достал оттуда не билет, а старый, костяной штамп для печати. – Но деньги тут не в ходу. И золото тоже. Здесь платят другими валютами.

Он пристально посмотрел на Антона своими блестящими глазками-бусинками.

– У тебя есть кое-что ценное. Воспоминания. Особенно тёплые. Особенно те, что связаны с умением. Мастерством.

Антон почувствовал холод в животе.

– Что… что именно?

– Покажи-ка, – ЛаоШу протянул лапу, не касаясь Антона, а как бы ощупывая воздух вокруг его головы. – А, вот оно. Самое сокровенное. Отец. Верстак. Рубанок. Первая, по-настоящему ровная стружка. Момент, когда ты понял, что дерево тебе подчиняется. Момент передачи дара. Очень качественный материал. Чистый, без примесей сомнений. Оно и станет платой.

– Вы хотите украсть моё воспоминание об отце? – голос Антона сорвался.

– Не украсть. Обменять, – поправил ЛаоШу. – Торг честный. Тёплое воспоминание – на холодный билет в царство, где тебе, скорее всего, будет больно и страшно. Но там – она. Выбор за тобой.

Антон сжал кулаки. Мысль потерять это – самый якорь своего «я», единственное незыблемое и тёплое в его прошлом – была невыносима. Но он видел зелёные глаза Сурков. Видел трещинку на фарфоровой руке. Видел её ожидание в снежной ночи.