Читать книгу Книга 1. ЩЕЛЬ КУНЯ И ШЕЛКОНЧИК сказка 18+ Фарфоровая кукла в мире сказок - Иван Владимирович Шульга - Страница 2

Тридцать первое декабря было не днём, а длинной, серой полосой отчаяния. Антон выполз из мастерской лишь затем, чтобы купить в круглосуточном магазине банку оливье, бутылку недорогого шампанского и пакет пельменей «для приличия». Город ликовал неестественно, истерично, как больной в жару. Повсюду – липкий блеск мишуры, навязчивые улыбки, крики «С Новым годом!» от незнакомцев, которые на следующий день не сказали бы и «здравствуйте». Антон шёл, опустив голову, чувствуя себя инопланетянином, случайно затесавшимся в чужой ритуал.

Вечер он провёл, тупо уставившись в телевизор. Блюдо тёти Маши – то самое миндальное печенье, рассыпчатое и идеальное, – лежало нетронутым. Оно пахло ванилью и долгом. Антон чувствовал каждый удар курантов в собственном виске. Бой – это конец. Ещё один год упал в бездонный колодец памяти, не оставив после себя ничего, кроме стружек на полу мастерской и тихой, необъяснимой тоски.

Когда с экрана заулыбалась толпа, и начался всеобщий ажиотаж, он выключил телевизор. Гробовая тишина в квартире стала вдруг оглушительной. Он взял бутылку и бокал, спустился в мастерскую.

Здесь было по-другому. Тихо, но не пусто. Его инструменты дремали в своих кобурах. Воздух пах деревом и обещанием. И на полке, освещённая теперь не мигающей, а ровно горящей гирляндой, сидела она. Фарфоровая девушка. Щель Куня.

Антон сел на табурет напротив. Налил шампанское. Искристые пузырьки поднялись и лопнули.

– Ну что, – его голос прозвучал хрипло и неуверенно в этой тишине. – Остались вдвоём. Я – потому что некуда идти. Ты – потому что тебя некому забрать.

Он поднял бокал в её сторону. Нелепый жест. Но в этот момент он казался единственно честным.

– За тех, кто не с нами, – произнёс Антон старый, изношенный тост. И добавил, глядя прямо в её нарисованные глаза: – И за тех, кто пока ещё ни с кем.

Он отпил. Винные пузырьки щекотали горло. Неловкость сменилась странной откровенностью. Он стал говорить. Тихо, бессвязно. О том, как пахла мастерская отца. О том, как странно чинить вещи, которые всё равно обречены на смерть. О тёте Маше и её вечной, суетливой погоне за правильным праздником. О чувстве, будто жизнь проходит мимо, а он стоит на обочине и лишь наблюдает, как мчатся чужие огни.

– А тебя что заперли в ящик? – спросил он наконец. – Надоела кому-то? Сломалась? Или просто… перестали верить?

Он протянул руку, не дотронуться, а просто провести пальцем по воздуху в сантиметре от её фарфоровой щеки. И в этот момент его локость задел край бокала. Капля шампанского, золотистая и живая, сорвалась в полёт.

Всё произошло за мгновение. Капля упала не на полку. Она упала ей на сложенные руки. И не скатилась, не растеклась. Она будто впиталась в глазурь. В то же мгновение гирлянда над ними вспыхнула ослепительно-белым светом, заставив Антона зажмуриться. Раздался тихий, но отчётливый звук – как будто лопнула ледяная корочка на луже.

Когда свет пришёл в норму, Антон открыл глаза.

Ничего не изменилось. Кукла сидела на месте. Но… на тыльной стороне её сложенной кисти, там, где упала капля, теперь виднелась тончайшая, почти невидимая трещинка. Не скол, а именно трещина, как паутинка. И гирлянда больше не мигала веселым разноцветьем. Она горела ровным, тёплым, янтарным светом.

Сердце Антона глухо стукнуло о ребра. Он встал, отшатнулся. «Усталость. Алкоголь на пустой желудок. Пора спать».

Он почти бегом поднялся наверх, не выключая свет в мастерской. Запер дверь. Лёг в кровать и провалился в сон мгновенно, как в трясину.

Ему снилось, что он стоит на краю бескрайнего сада. Но сад был странный: деревья были скручены из пожелтевших чертежей, вместо плодов на них висели старые ключи и сломанные очки. По дорожке из битого ракушечника бежали, переваливаясь, тенистые существа с блестящими бусинками-глазами. Они что-то грызли, торопливо и жадно. А в центре сада, под огромным деревом, чьи ветви были опутаны светящимися серебристыми нитями, стояла девушка в халате цвета увядшего персика. Она была живая. И смотрела прямо на него. Не звала. Не манила. Просто знала, что он здесь. Её губы шевельнулись, но вместо звука по воздуху поползла шёлковая лента с иероглифами…

Антон проснулся от скрежета.

Настоящего, физического. Скрип. Шорох. Звук, идущий снизу, из мастерской.

Он вскочил, набросил на плечи старый халат. В ушах стучала кровь. Он взял тяжёлый разводной ключ – первый попавшийся под руку инструмент. Спускаясь по лестнице, он чувствовал, как холодный паркет обжигает босые ноги.

Дверь в мастерскую была приоткрыта. Он точно помнил, что закрывал её. Сердце колотилось где-то в горле.

Он толкнул дверь. Янтарный свет гирлянды заливал комнату. Всё было на своих местах. Но…

Но куклы не было на полке.

Антон обернулся. Она стояла у большого окна, прислонённая к стеклу. Её фарфоровый профиль был обращён к ночному городу, к редким одиноким огонькам в чужих окнах. Она смотрела на падающий снег.

Это было невозможно. Он подошёл ближе, не веря своим глазам. Да, она стояла. Неустойчиво, но стояла. Как? Кто?

И тогда он увидел второе. На слое тонкой пыли на полу, которую он не подметал неделю, от полки к окну вели цепочки следов. Крошечные, отчётливые, как будто от лапок. Но не птичьих. И не кошачьих. Следы были четырёхпалые, с острыми коготками, и между ними тянулась тонкая бороздка, будто от волочащегося хвоста.

Ледяная игла прошла по позвоночнику Антона. Он опустился на колени рядом с куклой, не решаясь до неё дотронуться. Он рассмотрел следы. Их было много. Они сновались вокруг полки, словно существа что-то искали, а потом, словно решившись, подтащили свою находку к окну.

Он поднял взгляд на фарфоровое лицо. Трещинка на руке казалась теперь раной. А в её неизменных, нарисованных глазах, отражающих падающие снежинки за окном, он прочитал не тоску одиночества.

Он прочитал ожидание.

Она ждала. Не его. Она ждала кого-то. И эти твари, оставившие следы, либо помогали ей, либо, что было страшнее, следили за ней. Или за ним.

Антон осторожно, двумя руками, как реликвию, взял куклу и вернул её на полку. Его пальцы нащупали на её основании, в складках халата, нечто шершавое. Он присмотрелся. Засохшая крошка, крупинка. Он аккуратно снял её. Это был не фарфор, не пыль. Это была засохшая крошка миндального печенья.

Шум в ушах стал оглушительным. Он обернулся, вглядываясь в тени по углам мастерской. Гирлянда горела ровным светом, но теперь этот свет казался зловещим, выхватывающим из тьмы лишь острые углы и глубокие провалы черноты.

Он не выключил его. Вместо этого он сел на табурет, спиной к стене, так, чтобы видеть и дверь, и окно, и полку с фарфоровой девушкой. Разводной ключ он положил на колени.

Так, в напряжённой тишине, прерываемой лишь далёкими хлопушками и воем сирены, Антон встретил рассвет первого января. И понял, что только что закончился не просто старый год. Закончилась старая жизнь, где вещи были просто вещами, а сны – просто снами.

Реальность дала трещину. И теперь сквозь неё сочилось нечто иное.