Читать книгу Легенда о волке, который плакал - - Страница 2

Давным-давно, когда трава ещё помнила шаги богов, лес был тихим, как сон ребёнка. Эта тишина не была пустотой, она дышала. Ветви едва шевелились, перекликаясь с утренним светом, трава хранила тепло древних шагов, а звери знали мир по его размеренному сердцебиению. Лес жил медленно, неторопливо, он верил: так будет всегда.

Но однажды тишина треснула, тонко, как лёд под первым весенним солнцем. Война поднялась в чаще: волки рвали пастухов, пастухи отвечали огнём и железом. И между этими силами, как сухие листья между жерновами, оказались стада.

Овцы метались в страхе, сбивались в тугие, нервные кольца, теряли свои тропы, забывали себя. Страх выжимал из них всё доброе, оставляя лишь настороженность, раздражение и злобу усталости. В такие дни овцы переставали быть мягкими, они превращались в толпу. А толпа редко знает милость.

Среди этой толпы жила одна овца: белая, мягкая, словно облако, которое никогда не знало ни грома, ни молнии. Её привыкли считать слабой. Не потому, что она действительно была слабее других, а потому что она не умела быть жестокой. Она избегала толчков, отводила взгляд от чужих ошибок, старалась понять даже тех, кого другие списывали в балласт. Она слишком рано научилась верить, что доброта – это недостаток. И что слабость – это её второе имя.

Стадо часто смотрело на неё с усталым презрением, как на неизбежную ношу. Об их отношении говорило всё: короткие взгляды, лёгкое отступление в сторону, когда она проходила, тягучее молчание вокруг неё.

И всё же рядом с ней всегда держался один: тонконогий барашек с мягким, ранимым взглядом, вечно растрёпанной шерстью и осторожностью, которая будто жила внутри него глубже, чем кровь. Он никогда не становился впереди неё, не демонстрировал силы, но незаметно держался ближе всех. Чуть позади. Чуть сбоку. Так, чтобы его присутствие можно было не заметить… но всё-таки почувствовать.

Когда лес гудел особенно тяжело, он становился к ней боком, словно заслоняя от невидимой тени. Его движения были едва уловимыми, но в них было больше поддержки, чем в громких словах. Его взгляд говорил больше, чем мог бы сказать самый храбрый голос, и в эти редкие, тихие мгновения ей казалось, что её существование – это не ошибка. Что её страх – не слабость. Что её дрожь – не повод для презрения. Что даже такая, как она, может занимать место в мире не только из жалости или по недоразумению. И в эти мгновения барашек всегда оказывался рядом.

Даже его собственный страх, такой же дрожащий, как её, давал ей тёплое ощущение, что она не одна. Что бояться – это нормально. Что дрожь может быть общей. Он вздрагивал от каждого хруста ветки, сжимался от пролетающих теней, но всегда снова касался её плеча кончиком рога – тихим, неловким жестом «я рядом». Не потому, что был смелым. А потому, что умел быть добрым.

Её сердце каждый раз отзывалось на эти прикосновения удивлённой теплотой. Он видел в ней не обузу, а живое существо. В мире, полном страха, он был единственным, кто смотрел на неё так, будто она заслуживает места рядом. И, возможно, впервые в жизни она могла бы назвать кого-то другом.