Читать книгу 2031. Север - - Страница 3

Глава 3. Память

Дорога гудела, как барабан под ребром. Нива шла по насту на четвёртой, ровно, без рывков. Снег летел полосами, как помехи на старом телевизоре. Глеб молчал, щурился в белую кашу, иногда проверял глазами вешки – тонкие палки с тряпками, что отмечают зимник. Я держал руль двумя руками и слушал не только машину. Память тоже имеет звук. Когда она включается, в груди щёлкает реле – и ты слышишь, как всё начиналось задолго до сегодняшнего дня.

С 2018‑го я жил с планом Б. Тогда мы, ещё молодые и злые, спорили в кухнях про «всё это кончится плохо». Я мало спорил. Я на север уехал. Не потому, что был смелый – потому что здесь всё честнее. Здесь, если что-то не работает, ты это слышишь. На юге всё подменяется словами: отчетами, обещаниями, графиками, которые рисуют не те, кто стоял в снегу.

Мир шёл к беде медленно, как наледь тянется по ручью. Сначала – санкции, уход компаний, люди закрывали отделы и называли это «оптимизацией». Потом – странные аварии, не катастрофы, а такие, после которых долго кашляешь: то химический выброс накроет кусок области, то теплосеть ляжет ровно в морозы. Дальше – войны без объявления войны: прокси, «учения», колонны, которые «случайно» выезжают на чужие дороги. Потом – цифра. Нас приучали к удобству: платежи в одно касание, электронные пропуска, «единый профиль гражданина». Удобство – всегда начало поводка. Сети собирали больше, чем нужно, и нужда это оправдывала. А нужда у нас вечная.

В 2027‑м по КВ «короткие волны» ходил разговор: крупный провал связи в нескольких регионах, потом странный «перезапуск». Люди улыбались, писали в соцсетях, что «подмигнули и починилось». Я тогда впервые подумал, что нас учат жить с тишиной – как с погодой. В 2029‑м у нас в Сыктывкаре были «учебные отключения» – на ночь, на две. Якобы ремонт. По запаху во дворе, по мату из подвалов я понимал: никто ничего не чинил – тренировали терпение.

Про Кировскую область я услышал через знакомого в ГТИ. Он имел привычку ловить странные сводки, у него был старенький приёмник, сбитая антенна и много времени. «Слышал, Федя? – сказал как-то, – у них там полигон, закрытый. Животных чипуют». Я вначале подумал про обычные учёты, ветеринарку. Он покачал головой: «Не тот чип. Не для учёта. Для команды. Собаки, свиньи, даже лисы. Им вживляют модуль, ставят датчики по нервам – и гоняют как дронами. По координатам. Тестируют поведение в задымлении, в зоне химии. И не только свои – под выбросы. Чтобы потом отправлять туда, где человек умрёт, а зверь – дойдёт».

Мне было тогда смешно и мерзко – одновременно. Смешно, потому что звучало как очередная страшилка. Мерзко – потому что слишком уж в логику вписывалось. Он показал распечатку – не документ, обрывок текста, тёмный снимок: открытый вольер, антенна, оператор с чёрным кейсом. У собаки на шее – хомут, такие используют кинологи, но сверху торчит пластина. В глазах – пусто. Звери всегда смотрят как-то по‑своему, а тут – как линза. В тот вечер я долго не мог уснуть. Думал, что если можно управлять живым так же, как железом – значит, кто-то решит управлять и нами. Не в прямом смысле, не в голову железку. Проще: отрезать от информации, от еды, от дороги. И человек пойдёт, куда скажут – как дрон по маршруту.

Я любил Сыктывкар за то, что он не обманывал. Небо здесь низкое, честное. Снег такой, что через десять минут понимаешь: шутки кончились, пора бежать домой или доставать вторую пару перчаток. Утром – хруст под ногами, синеватый дым из труб. Вечером – жёлтый свет в окнах, вагончик чая с пирожками у рынка. Я помню, как с Женей мы шли по набережной Сысолы и у неё нос покраснел, как у снеговика, а в глазах отражалась вода под льдом. Ирина шла рядом и ругала меня за то, что я без шарфа, а потом сама снимала свой и повязывала мне на шею. У Иры удивительная привычка – делать всё наоборот: ругать, а потом спасать. Поэтому я в неё и влюбился.

Мы жили на окраине, откуда до центра – автобусом по Октябрьскому, иногда пешком. В квартире у нас было слишком много тёплых вещей и слишком мало места, но мы умели раскладывать всё так, чтобы Жене был угол для конструкторов. По выходным я таскал её в парк – кататься на «ватрушке», и мы смеялись, когда моя тяжёлая туша проваливала «горку» в кашу. Зимой пахло гарью из Эжвы – бумажная фабрика давала о себе знать даже в ясность. А ещё – хлебом из частной пекарни, куда заглядывали по пути домой.

Ира работала медсестрой в поликлинике. И я ненавидел эту работу за неё – не потому, что медсестра – плохо, а потому, что у них всегда было больше, чем положено: смены, чужая усталость, грязная работа. Она никогда не отказывала старикам, всегда уходила позже, чем могла. Я говорил ей: «Переходи в частную» – она смеялась: «Ты вахтой отрабатываешь чужие дырки, а я буду – чьи?» Это было наше примирение: мы оба знали, что делаем работу, которая держит чужие стены. И оба верили, что однажды будем держать свои.

С 2018‑го я начал вести блокнот. Не «дневник конца света», а список мелочей. Где зимой метель сдувает дорогу на выезде к зимнику – там я ставил в уме флажок. Где на трассе к Ухте всегда образуется корка – отмечал. Где купить фильтры для масок, если «официального» склада нет. Где в частном автосервисе не задают лишних вопросов и держат свечи на Ниву впрок. Это всё не паранойя – просто инвентарь. Как у буровика: знаешь, какой ключ попадётся под руку, если рванёт муфта.

Я учил себя не торопиться. На зимнике торопливые долго не живут. У Нивы мотор простит почти всё, но не глупость. Есть обороты, на которых он греет тихо и тянет без рывков. Есть торможение двигателем, которое спасает, когда снег коркой. Давление в шинах чуть ниже городского – пятно больше, сцепление мягче. Вешки читаешь, как азбуку Морзе: два быстрых – поворот, длинный – переправа, чёрный флажок – перемёт. Я тренировал это как последовательность операций: не для того, чтобы «красиво ездить», а чтобы возвращать домой людей.

Мир, тем временем, делал вид, что всё нормально. До последнего. В магазинах чуть реже появлялись импортные вещи, потом исчезали совсем. Деньги были, а смысла в них – всё меньше. Власть говорила, что «мы справимся», и в каждой фразе слышалась оговорка: «если повезёт». Мы привыкли, что техногенная катастрофа – где-то не у нас. Но границы у воздуха нет. А у сигналов тем более.

Слухи про Киров скреблись в голове, как мышь за плинтусом. Кто‑то сказал, что видел депешу: «Испытания удалённого управления объектами класса “био” признаны ограниченно успешными». Меня передёрнуло. На буровой мы привыкли к словам «ограниченно успешные»: это когда всё работает на стенде, а на реальной скважине – говно. Но с живыми «ограниченно» – это не про проценты. Это про чужую боль. Я смотрел на север и думал, что мир, который чинит себя через таких вот псевдодронов, уже решил, что живое – расходник. И тут я понял, почему меня тянет на север: север не любит расходников. Здесь если ломается – доставай ключ и чини. Если не можешь – плати снегом и временем.

Пока Нива шла, всплывали куски городской памяти. Стефановская площадь в мороз, когда под ногами скрипит так, будто по стеклу. Пробегающие школьники с красными щёками. Ирина, которая несёт пакет, из которого торчит батон, и ругается, что я купил «не тот чай». Женька, запинающаяся о сугроб, и это «папа, смотри!» – как будто я могу смотреть куда-то ещё. Я цеплялся за эти картинки как за вешки. Если они у меня есть – значит, есть куда ехать.

Глеб поёрзал. Положил ладонь на панель, постукивая пальцами по пластику – привычка нервная.

– Думаешь, успеем? – спросил он не от страха, а чтобы услышать чужой голос.

– Должны, – сказал я. Слово «должны» здесь значит больше, чем «сможем». Это – как поднять якорь. Поднял – значит, поплывёшь. Не поднимешь – так и сгниёшь на месте.

На прямом участке я приподнялся и всмотрелся вдаль. День был мутный, горизонт сжался. И всё же там, где снег и небо шили друг друга, показалась чёрная линия. Сначала – как тень, затем – как рисунок. Пару крыш, силуэт домиков, гребень посадки. Знакомая складка местности, от которой у меня всегда к горлу подкатывало тепло.

Харьяга. Мы шли к первой точке. А в голове по‑прежнему звенел не мотор