Читать книгу Библиотекарь 1950-х - - Страница 2

Ночь прошла в рваных, тревожных снах, где страницы книг превращались в лабиринты без выхода, а каллиграфические буквы расползались по бумаге, как испуганные насекомые. Лев проснулся задолго до будильника, разбуженный не звуком, а ощущением неправильности. Воздух в комнате был тем же – прохладный, с легким запахом старых переплетов и пыли, но что-то неуловимо изменилось. Словно в идеально настроенном рояле одна струна ослабла, внося в общую гармонию едва слышимый, но навязчивый диссонанс. Источником этого диссонанса были два предмета, лежавшие на его письменном столе в круге света от еще не выключенной лампы. Ключ и записка. Они казались инородными телами, артефактами из другого мира, случайно занесенными в его упорядоченную вселенную.

Он встал, и босые ступни ощутили привычную прохладу крашеных досок. За окном Москва только начинала просыпаться, ее серое, предрассветное небо было подсвечено снизу тусклым оранжевым заревом. Из-за стены доносился приглушенный кашель соседа, старика-профессора, а по трубам с глухим урчанием потекла вода – кто-то в квартире уже начинал свой день. Эти звуки, обычно служившие фоном, якорем реальности, сегодня звучали иначе. Они подчеркивали его собственную изоляцию, его тайну, которую нельзя было разделить ни с кем в этом спящем доме. Он одевался медленно, механически выполняя привычные действия, но его мысли были далеко. Феноменальная память, его главный рабочий инструмент, снова и снова прокручивала вчерашний вечер: испуганные глаза старика, нервное подрагивание его пальцев, поспешный уход. Профессор Бельский. Что заставило его, ученого мужа, разыгрывать этот спектакль?

Лев подошел к столу. Взял ключ. Металл был холодным, весомым. Он сжал его в кулаке, и сложный узор бородки впился в ладонь, оставляя красный отпечаток. Это было доказательство. Не сон, не игра воображения. Это было реально. Он завернул ключ и записку в носовой платок и убрал во внутренний карман пиджака. Теперь холодный, чужеродный предмет лежал у самого сердца, постоянно напоминая о себе.

Выйдя на улицу, он вдохнул полной грудью. Воздух был острым, пахнущим влажным асфальтом, угольным дымом из печных труб и едва уловимым ароматом талой земли – обещанием весны, которое город никак не мог выполнить. Утренний Арбат был еще немноголюден. Дворники в синих фартуках скребли метлами по тротуарам, их движения были ритмичны, как взмахи маятника. Прогрохотала поливальная машина, оставляя за собой темные, мокрые полосы и запах озона. Лев шел своим обычным маршрутом, стараясь погрузиться в эти привычные детали, зацепиться за них, чтобы вернуть себе утраченное равновесие. Он почти убедил себя, что все это – лишь досадное недоразумение, которое разрешится само собой.

Именно в этот момент, когда он почти обрел покой, он его заметил.

Это была фигура в сером, немарком пальто и такой же серой фетровой шляпе, надвинутой на глаза. Ничего примечательного. Один из сотен, тысяч таких же мужчин, спешащих утром на службу. Он стоял на противоположной стороне улицы у газетного киоска, делая вид, что изучает передовицу «Правды». Лев заметил его лишь потому, что тот не двигался. Он не покупал газету, не ждал трамвая. Он просто стоял, и его неподвижность была аномалией в утреннем потоке. Мелькнула мимолетная мысль, укол беспокойства, но Лев отогнал ее. Совпадение. Большой город полон совпадений.

Он ускорил шаг, пересек площадь и свернул на Волхонку, к громаде Библиотеки, уже видневшейся впереди. Огромное здание, похожее одновременно на античный храм и современный дворец, встречало его своим холодным гранитным величием. Это было его убежище, его крепость. Здесь действовали законы логики и порядка. Здесь ему нечего было бояться. Он поднялся по широким ступеням, толкнул тяжелую дубовую дверь и окунулся в знакомый, родной мир. Тишина, нарушаемая лишь шелестом и скрипом. Запах книг. Пылинки, танцующие в высоких столбах света, падавших из окон. Он поздоровался с охранником, кивнул коллеге и прошел к своему рабочему месту. Все было как всегда. Но ощущение неправильности не отпускало.

День тянулся мучительно долго. Лев пытался работать, с головой уйти в карточки, в сверку каталогов, в meticulous, почти медитативный процесс наведения порядка. Но его мысли постоянно возвращались к ключу, лежавшему во внутреннем кармане. Его пальцы то и дело неосознанно тянулись к пиджаку, чтобы удостовериться, что он на месте. Концентрация, его главное профессиональное качество, изменяла ему. Он дважды ошибся в шифре, перепутав соседние стеллажи – оплошность, которой он не допускал годами. Привычный шелест страниц в читальном зале казался ему заговорщицким шепотом. Каждый кашель, каждый скрип стула заставлял его вздрагивать и поднимать глаза. Он чувствовал на себе взгляды. Ему казалось, что все – и читатели, склонившиеся над фолиантами, и коллеги-библиотекари – смотрят на него с тайным знанием, с осуждением. Его святилище, его тихая гавань, превращалось в стеклянную клетку, где он был выставлен на всеобщее обозрение. Паранойя прорастала в нем, как ядовитый плющ, медленно оплетая сознание.

В обеденный перерыв, не в силах больше выносить это напряжение, он решил проверить свою догадку. Это был научный подход, эксперимент, призванный либо подтвердить, либо опровергнуть гипотезу. Он вышел из библиотеки не через главный вход, а через служебный, который выводил в тихий переулок. Он не пошел, как обычно, в столовую для служащих, а свернул в противоположную сторону, углубляясь в лабиринт улочек, примыкавших к Волхонке. Он шел без цели, петляя, сворачивая наугад, заставляя себя сохранять ровный, неторопливый шаг. Он не оглядывался. Это было главное условие эксперимента. Наблюдатель не должен знать, что за ним наблюдают. Вместо этого он использовал витрины магазинов, тусклые стекла окон на первых этажах, темную гладь луж – любые отражающие поверхности.

Сначала он ничего не видел. Только свое собственное отражение – высокая, худощавая фигура в строгом плаще, слишком быстро идущая для бесцельной прогулки. Он уже начал упрекать себя в мнительности, в том, что позволил случайной находке расшатать свои нервы. Он свернул в узкий проходной двор, пахнущий сыростью и кошками, прошел под низкой аркой и вышел на другую улицу. Здесь, в витрине небольшой булочной, от которой исходил божественный аромат свежего хлеба и ванили, он увидел его снова.

Серое пальто. Серая шляпа. Человек стоял в отдалении, у афишной тумбы, и так же, как и утром, делал вид, что читает. Но его голова была повернута под таким углом, что он мог видеть арку, из которой только что вышел Лев.

Холодная, липкая волна прокатилась по спине Льва. Это уже не могло быть совпадением. Вероятность того, что один и тот же человек дважды за день случайно окажется на его пути, причем на таком нелогичном маршруте, стремилась к нулю. Его мозг аналитика мгновенно просчитал это. Гипотеза подтверждалась. За ним следят.

Осознание этого факта не принесло паники. Вместо нее пришел странный, ледяной холод и обостренная до предела ясность мысли. Он больше не был жертвой паранойи. Он был объектом наблюдения. И это меняло все. Теперь ему нужно было не просто успокоить нервы, а действовать. Думать. Анализировать. Кто этот человек? Почему он за ним следит? Связано ли это с ключом? Ответы напрашивались сами собой.

Лев заставил себя зайти в булочную. Теплый, густой воздух, наполненный ароматом сдобы, на мгновение окутал его, создавая иллюзию безопасности. Он купил горячий рогалик, обжигающий пальцы сквозь тонкую бумагу. Он ел его медленно, стоя у окна, искоса наблюдая за улицей. Человек в сером пальто никуда не ушел. Он перешел на другую сторону и теперь рассматривал витрину аптеки. Его поза была расслабленной, но Лев чувствовал в ней затаившееся напряжение хищника, который не спускает глаз с добычи. Внешность преследователя была удручающе обыденной: средний рост, среднее телосложение. Лица под шляпой было почти не видно. Он был спроектирован так, чтобы растворяться в толпе, чтобы взгляд скользил по нему, не задерживаясь. Идеальный наблюдатель.

Лев вышел из булочной и продолжил свою прогулку, которая теперь превратилась в поединок. Молчаливую игру в кошки-мышки на улицах старой Москвы. Он вел, а его невидимый партнер следовал за ним. Лев сворачивал в переулки, такие узкие, что в них едва могли разъехаться двое прохожих. Он проходил через гулкие, темные подворотни, где каждый его шаг отдавался многократным эхом, смешиваясь с эхом шагов преследователя. Он чувствовал его присутствие физически – как давление воздуха за спиной, как легкий озноб на затылке. Он не слышал его шагов отчетливо, но знал, что они там, вплетены в общую звуковую ткань города.

Он вышел к Гоголевскому бульвару. Здесь было больше людей, больше пространства. Он смешался с толпой, сел на скамейку рядом с какой-то старушкой, кормившей голубей, и сделал вид, что читает газету, купленную по дороге. Он опустил газету так, чтобы поверх нее видеть бульвар. Через минуту на противоположной стороне появился его преследователь. Он тоже сел на скамейку и закурил, выпуская в сырой воздух колечки сизого дыма. Он не смотрел в сторону Льва, но Лев знал, что тот видит его. Видит и ждет.

Это было невыносимо. Чувство загнанности, беспомощности охватывало его. Он, человек, чья жизнь была построена на предсказуемости и контроле, полностью потерял контроль над ситуацией. Невидимая сеть, о которой он думал вчера, начала сжиматься. И он был в самом ее центре.

Он резко встал и быстрым шагом направился обратно к библиотеке. Бежать было бессмысленно. Скрыться в этом городе, где за каждым твоим шагом следят, было невозможно. Единственное место, где он мог хотя бы попытаться собраться с мыслями, было его рабочее место.

Когда он снова вошел в гулкую тишину читального зала, она больше не казалась ему спасительной. Она была зловещей. Каждый взгляд, брошенный в его сторону, казался подозрительным. Ему чудилось, что его преследователь каким-то образом проник сюда, что он сидит сейчас за одним из столов, спрятавшись за стопкой книг, и продолжает свое безмолвное наблюдение. Библиотека перестала быть крепостью. Она стала ловушкой. Стены из книг, которые всегда защищали его от внешнего мира, теперь, казалось, давили на него, готовые обрушиться в любой момент.

Он сел за свой стол, но не мог работать. Он смотрел на свои руки, лежавшие на зеленом сукне, и видел, как они мелко дрожат. Он, Лев Морозов, хранитель знаний, человек системы и порядка, боялся. Это был не животный страх перед физической угрозой. Это был холодный, интеллектуальный ужас перед неизвестностью, перед силой, которая была настолько могущественна, что могла позволить себе такую неторопливую, методичную охоту.

Он просидел так до самого вечера, механически выдавая и принимая книги, но его сознание было занято другим. Он прокручивал в голове варианты. Что делать? Выбросить ключ? Забыть о нем? Но он понимал, что уже слишком поздно. Он был замечен. Он уже был частью этой истории. Отказаться от своей роли означало бы просто ждать, когда за ним придут. Единственный путь – идти вперед. Попытаться понять. Узнать, кто такая Елена Воскресенская и что открывает этот проклятый ключ. Его острый ум, его память – все, что у него было, – теперь должны были стать его оружием.

Когда рабочий день закончился, он задержался. Он ждал, пока уйдут последние читатели, пока его коллеги соберут свои вещи и разойдутся по домам. В зале становилось все тише и темнее. Дежурный свет выхватывал из мрака лишь отдельные островки – его стол, стойку у входа. Длинные тени от стеллажей протянулись через весь зал, как черные реки.

Он подошел к огромному окну, выходившему на улицу. Фонари уже зажглись, их желтый свет дробился в мокрых ветвях деревьев. Внизу тек редкий поток машин, проходили запоздалые пешеходы. Он всматривался в толпу, в каждую темную фигуру, пытаясь найти знакомый силуэт. Но никого не было. Улица была пуста и безразлична.

И это было страшнее всего. Открытая слежка пугала, но она хотя бы была очевидна. Теперь же он не знал ничего. Ушел ли его преследователь? Или он просто сменил позицию, спрятался в тени дома напротив, наблюдая за освещенными окнами библиотеки? Невидимая угроза всегда страшнее видимой.

Он отошел от окна и вернулся к столу. Его взгляд упал на книгу, тот самый сборник стихов, с которого все началось. Она лежала на краю стола, тонкая, неприметная. Он взял ее в руки. Картонный переплет был шершавым и теплым. Он открыл ее. Внутри, в самом сердце книги, зияла грубая пустота тайника. Пустота, которую он теперь заполнил своей тревогой. Он понял, что больше не сможет вернуться к прежней жизни. Таинственная Елена Воскресенская протянула к нему руку из небытия, и он, сам того не желая, взялся за нее. И теперь она вела его во мрак, в лабиринт, где за каждым поворотом его ждала неизвестность, а тишина больше не была синонимом покоя. Она была ожиданием следующего шага его невидимого врага.