Читать книгу Библиотекарь 1950-х - - Страница 4

Тень отделилась от стеллажа с плавной, хищной бесшумностью, словно была не плотью, а сгустком самого подвального мрака. Она обрела форму – мужской силуэт, высокий, плотнее, чем казался издали. На нем было то самое серое, не запоминающееся пальто, и шляпа, надвинутая так низко, что лицо тонуло в густой тени. Свет от лампы на столе Льва, до этого казавшийся теплым и спасительным, теперь стал холодным и резким, как свет в операционной, выхватывая каждую пылинку в воздухе, каждую бисеринку пота, выступившую на лбу библиотекаря.

Лев не шевельнулся. Все его тело, каждая мышца, превратилось в камень. Он продолжал сидеть, держа в руках картонную папку с фотографией девушки-Прометея, и это простое физическое действие требовало от него колоссального волевого усилия. Дыхание замерло в груди. Единственное, что жило в нем сейчас – это мозг, работавший с ледяной, отстраненной скоростью. Он фиксировал детали: капли сырости на плечах пальто незнакомца, аккуратно начищенные, но забрызганные грязью ботинки, способ, которым тот держал руки в карманах – небрежно, но так, что в любой момент они могли вырваться наружу. В этой фигуре не было явной угрозы, грубой силы. Было нечто худшее – абсолютная, спокойная уверенность хозяина положения.

Человек сделал шаг, потом еще один, и скрип его ботинка по бетонному полу прозвучал оглушительно. Он остановился в паре метров от стола, оказавшись на границе света и тени. Лев все еще не видел его лица, только кончик подбородка, волевой и чисто выбритый. Молчание длилось, растягиваясь до бесконечности. Оно было плотным, тяжелым, как мокрая ткань, и давило на барабанные перепонки. Это была не просто тишина, а пауза, наполненная смыслом. Пауза перед ходом в шахматной партии, когда все возможные варианты уже просчитаны.

Незнакомец медленно, почти лениво, наклонил голову, и его взгляд под полями шляпы скользнул по столу. Он не смотрел на Льва. Он смотрел на раскрытую папку, на старую фотографию, на карандашные пометки на обороте. Его взгляд был материальным, Лев чувствовал его, как физическое прикосновение – холодное, изучающее, оценивающее. Он видел, как зрачки в темноте под шляпой зафиксировались на слове «Прометей».

И все. Больше ничего не произошло. Человек не произнес ни слова, не сделал ни одного угрожающего жеста. Он просто постоял еще несколько секунд, словно удостоверяясь, что его присутствие и его знание зафиксированы. Затем он так же плавно развернулся и пошел прочь. Его шаги были ровными, неторопливыми, шаги человека, идущего по собственному дому. Они удалялись, затихали в глубине архивных коридоров, и вскоре снова воцарилась тишина. Но это была уже другая тишина. Мертвая. Оскверненная.

Лев сидел неподвижно еще минуту, может быть, пять. Время потеряло свою структуру. Затем он с шумом выдохнул воздух, который, казалось, держал в легких целую вечность. Его руки дрожали так сильно, что папка заходила ходуном. Он осторожно закрыл ее, положил на стол, словно это был ядовитый предмет. Ледяной холод, сковавший его, отступил, сменившись липким, изматывающим жаром. Он понял смысл этого безмолвного визита. Это было не нападение. Это было послание, куда более страшное, чем любая угроза. Оно гласило: «Мы знаем. Мы знаем, что ты ищешь. Мы видим каждый твой шаг. Мы можем достать тебя даже здесь, в самом сердце твоего мира. Прекрати».

Архив, его святая святых, место силы, превратился в западню. Он больше не был здесь в безопасности. Схватив папку, он почти бегом бросился к выходу, взлетел по винтовой лестнице, прочь из затхлого воздуха подземелья, наверх, к свету. Но и там, в гулких коридорах библиотеки, ему не стало легче. Стены, уставленные книгами, давили, высокие сводчатые потолки нависали, готовые обрушиться. Каждый читатель, поднимавший на него глаза, казался соглядатаем. Его мир, его упорядоченная вселенная, рухнула.

Весь остаток дня он провел как в тумане. Он действовал на автомате, но его мысли были далеко. Он наткнулся на стену. Его методы – методы архивариуса, историка – привели его в тупик, прямо в лапы невидимых врагов. Он мог анализировать тексты, находить связи в документах, но он был беспомощен перед лицом этой безмолвной, всевидящей силы. Поиск в каталогах был окончен. Теперь это было слишком опасно.

Вечером, сидя в своей комнате под теплым кругом света от зеленой лампы, он снова и снова смотрел на ключ. Он выложил его на лист чистой белой бумаги, и латунный предмет казался произведением искусства. Теперь это было все, что у него осталось. Тексты молчали или были уничтожены. Остался только этот материальный артефакт, немая улика из прошлого. Он, человек слова, привыкший иметь дело с абстракциями, теперь держал в руках вещь. И он понятия не имел, что с ней делать. Он вертел ключ в пальцах, ощущая его вес, гладкость изношенного металла, острые грани сложной бородки. Он подносил его к свету, рассматривал через лупу. Никаких клейм, никаких знаков мастера. Он был нем, как и его таинственная хозяйка.

И тогда, в тишине комнаты, нарушаемой лишь тиканьем ходиков и приглушенным гулом ночного города за окном, его осенило. Мысль была простой, очевидной, и он корил себя за то, что не пришел к ней раньше. Он пытался разгадать загадку ключа своими методами, методами филолога. Он обращался с ним, как с текстом. Но это был не текст. Это был предмет. И чтобы понять его язык, нужен был другой специалист. Не тот, кто читает слова, а тот, кто читает вещи.

Утром он чувствовал себя немного спокойнее. У него снова был план, а значит, был порядок, пусть и временный. Он знал, куда ему нужно идти. Не в архивы, не в читальные залы. А в то крыло библиотеки, куда редко заглядывали и сотрудники, и посетители. В отдел реставрации и консервации книжных фондов.

Это место было алхимической лабораторией, спрятанной в теле библиотеки. Воздух здесь был густо пропитан сложным букетом запахов: терпкий, смолистый дух скипидара, сладковатый аромат теплого костного клея, острый, почти медицинский запах спирта и тонкая, едва уловимая нота старой кожи и пергамента. Помещение было залито ровным, северным светом, падавшим из огромных, во всю стену, окон. Вдоль стен стояли массивные деревянные прессы, похожие на средневековые орудия пыток, тигели с воском, ванночки с реагентами. На длинных столах, заваленных инструментами, лежали раненые, вскрытые книги: фолианты с разошедшимися по швам переплетами, инкунабулы, чьи страницы были изъедены жучком-точильщиком, альбомы с выцветшими акварелями. Здесь время не просто хранили, его лечили.

За одним из столов, спиной ко входу, склонилась женская фигура. Лев остановился на пороге, не решаясь нарушить царившую здесь сосредоточенную тишину. Он видел лишь копну непослушных, огненно-рыжих волос, выбившихся из-под небрежно заколотого гребня, и тонкие, напряженные плечи под синим рабочим халатом. Ее руки двигались над раскрытой книгой с невероятной, балетной точностью. В одной руке она держала тончайший скальпель, в другой – пинцет, и ее пальцы, казалось, не касались хрупкой, пожелтевшей страницы, а парили над ней, совершая невидимые манипуляции.

Он кашлянул. Тихо, чтобы не напугать.

Фигура вздрогнула. Девушка обернулась, и на ее лице промелькнуло легкое раздражение от того, что ее оторвали от работы. Но оно тут же сменилось живым любопытством.

– Лев Аркадьевич? – спросила она. Голос у нее был низкий, с легкой хрипотцой, совершенно не вязавшийся с ее хрупкой внешностью. – Какими судьбами? У вас что-то случилось с фондами?

Лев узнал ее. Анна Лазарева. Они несколько раз пересекались в коридорах и на общих собраниях. Он знал, что она пришла в библиотеку пару лет назад после окончания Строгановки и считалась невероятно талантливым реставратором. Но они никогда толком не разговаривали. Для него она была просто частью общего библиотечного пейзажа. Сейчас, вблизи, он разглядел ее по-настоящему. Ей было лет двадцать восемь. Лицо, усыпанное едва заметными веснушками, не было классически красивым, но было живым, подвижным. А глаза… Огромные, цвета крепко заваренного чая, они смотрели на него с таким прямым, открытым вниманием, что ему стало не по себе. В ее взгляде не было ни тени кокетства или заискивания. Это был взгляд художника, специалиста, привыкшего видеть суть вещей.

– Здравствуйте, Анна Викторовна, – проговорил он, чувствуя себя неуклюжим и громоздким в ее мире изящных инструментов. – Простите, что отвлекаю. У меня… личный вопрос. Не по работе.

Она с интересом вскинула бровь. Отложила скальпель на специальную подставку, протерла пальцы тряпочкой, смоченной в какой-то жидкости. На ее пальцах, как и на его, были профессиональные отметины – не от чернил, а от краски, клея и позолоты.

– Личный? Интригующе, – она улыбнулась, и в уголках ее глаз собрались тонкие смешливые морщинки. – Слушаю вас.

Лев замялся. Он репетировал эту сцену всю дорогу, но сейчас все слова вылетели из головы. Рассказать все было невозможно. Выдумать убедительную ложь – тоже. Он решил пойти самым прямым путем, насколько это было возможно.

– Мне в руки попал один предмет, – начал он, и его голос прозвучал глуше, чем он ожидал. – Старинный. И я не могу понять его предназначение. А вы… вы работаете с вещами. С их структурой. Я подумал, может быть, вы сможете что-то подсказать.

Он полез во внутренний карман пиджака и извлек сверток. Развернув платок, он положил ключ на протертый кусок замши, лежавший на столе Анны.

В тишине мастерской, наполненной шелестом бумаги и тиканьем часов, латунный ключ на фоне мягкой серой замши выглядел как главный экспонат в музейной витрине. Анна наклонилась над ним. Ее рыжая прядь упала ей на щеку, но она ее не поправила. Ее взгляд, только что бывший живым и насмешливым, мгновенно стал другим – сосредоточенным, глубоким, почти хищным. Она не коснулась ключа. Несколько мгновений она просто смотрела на него, как смотрят на сложный текст на незнакомом языке.

– Где вы это взяли? – спросила она тихо, не поднимая головы. В ее голосе не было праздного любопытства. Это был вопрос эксперта, выясняющего провенанс артефакта.

– Это… неважно, – уклонился Лев. – Скажем так, семейное. Нашел в старых бумагах.

Она подняла на него быстрый, проницательный взгляд, и он понял, что она ему не поверила. Но она не стала настаивать. Вместо этого она взяла пинцет с тонкими прорезиненными кончиками и осторожно приподняла ключ, поворачивая его к свету. Затем взяла с подставки небольшую лупу с ручкой из слоновой кости, такую же, как у него, и поднесла к глазу.

Лев наблюдал за ней, затаив дыхание. Он видел, как меняется выражение ее лица, как ее губы сжимаются в тонкую линию размышления. Она была полностью поглощена процессом. В этот момент не существовало ничего, кроме нее и этого маленького куска металла. Она была в своей стихии, и это было завораживающее зрелище.

– Латунь, – проговорила она наконец, скорее для себя, чем для него. – Сплав хороший, с высоким содержанием меди. Европа, скорее всего, Бельгия или Германия. Конец девятнадцатого, может, самое начало двадцатого века. – Она провела кончиком пинцета по стержню ключа. – Видите этот износ? Вот здесь, и вот здесь. Он асимметричный. Ключ поворачивали в замке чаще в одну сторону, чем в другую. Значит, им не запирали и отпирали постоянно. Им чаще открывали.

Лев слушал, пораженный. За несколько минут она рассказала ему о ключе больше, чем он узнал за два дня размышлений. Она читала царапины и потертости, как он читал буквы.

– Но самое интересное – это бородка, – продолжала она, и в ее голосе послышалось профессиональное оживление. – Вы думаете, это ключ от двери? Или от сундука?

– Я… я предполагал, – неуверенно ответил Лев.

Она усмехнулась.

– Нет. Посмотрите на эти пазы. Они слишком тонкие, слишком сложные. И почти нет следов трения о тяжелый металл. Дверной замок, даже самый изящный, оставил бы более грубые отметины. К тому же, сам материал… он слишком мягкий для силового механизма. Это не ключ, который должен бороться с тяжелым засовом. Это ключ для чего-то… деликатного.

Она аккуратно положила ключ обратно на замшу и посмотрела прямо на Льва. Ее глаза блестели от азарта разгадки.

– Это не ключ от двери, Лев Аркадьевич. Это ключ от механизма. Очень точного. Музыкальная шкатулка. Секретер с потайным ящиком. Или… – она на мгновение задумалась, – или дорожный несессер. Знаете, такие были у дам в начале века, из крокодиловой кожи, с серебряными флакончиками внутри. Они запирались на очень хитрые маленькие замочки. Форма бородки, этот почти цветочный узор, указывает на то, что механизм замка очень сложный, с несколькими штифтами. Он сделан не столько для защиты от воров, сколько для того, чтобы подчеркнуть ценность того, что находится внутри. Это ключ не от замка, который должен защищать. Это ключ от замка, который должен интриговать.

Она замолчала, и в наступившей тишине Лев слышал, как гулко бьется его собственное сердце. Шкатулка. Механизм. Невидимая сеть вокруг него обрела новую, более четкую форму. Он искал не комнату, не тайник в стене. Он искал что-то маленькое, личное, возможно, даже интимное. Дневник? Письма?

Между ними повисло молчание, но оно не было неловким. Оно было наполнено общей тайной. Они оба смотрели на ключ, лежавший между ними, и этот маленький предмет связал их, двух очень разных людей, невидимой нитью. Их объединяла общая страсть – любовь к прошлому, к вещам, хранящим отпечатки чужих судеб.

– Спасибо, – сказал Лев, и слово прозвучало совершенно неадекватно тому, что он чувствовал. – Вы мне… очень помогли.

– Что вы ищете? – спросила Анна прямо, без обиняков.

Лев поднял на нее глаза. Он увидел в ее взгляде не простое любопытство, а искреннюю заинтересованность и, что удивительно, беспокойство. Она понимала, что это не просто семейная реликвия. Она чувствовала, что за этим ключом стоит история, и, возможно, история опасная.

В этот момент он принял решение. Он не мог рассказать ей все. Но и лгать ей больше не хотел.

– Я ищу историю женщины, которую стерли из всех книг, – сказал он тихо. – А этот ключ – единственное, что от нее осталось.

Анна долго смотрела на него. Он ожидал вопросов, недоверия, может быть, даже страха. Но вместо этого он увидел в ее глазах вспышку узнавания, понимания. Она, работавшая с хрупкими, умирающими вещами, спасавшая их от забвения, лучше других понимала ценность такой борьбы.

– Иногда, – сказала она так же тихо, – чтобы спасти страницу, нужно сначала понять, из какой бумаги она сделана. Если вам понадобится помощь с «бумагой»… обращайтесь.

Это было предложение. Осторожное, но недвусмысленное. Предложение партнерства.

Лев кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он аккуратно завернул ключ обратно в платок и убрал в карман. Металл больше не казался холодным и чужеродным. Он был согрет ее вниманием, ее знанием.

– Спасибо, Анна Викторовна, – повторил он, и на этот раз это прозвучало так, как и должно было.

– Анна, – поправила она его с легкой улыбкой. – Просто Анна.

Когда он вышел из реставрационной мастерской в гулкий, залитый серым светом коридор, он впервые за последние дни почувствовал нечто похожее на надежду. Туман в его голове начал рассеиваться. Он больше не был один. У него появился союзник, пусть и невольный. Он шел, не замечая ничего вокруг, прокручивая в голове слова Анны, ее выводы, новую нить, которая появилась в его руках.

Он уже подходил к лестнице, ведущей в его отдел, когда краем глаза уловил движение у окна в конце коридора. Он замедлил шаг, а потом остановился, прячась за массивной мраморной колонной. Оттуда, из-за колонны, он посмотрел в сторону окна.

Там, прислонившись к подоконнику и делая вид, что смотрит на улицу, стоял человек.

В сером, неприметном пальто и серой фетровой шляпе.

Он не смотрел в сторону Льва. Он смотрел прямо на дверь реставрационной мастерской, из которой Лев только что вышел. Спокойно, методично, терпеливо. Как паук, наблюдающий за мухой, которая только что коснулась его паутины.

Надежда, только что окрылившая Льва, рухнула, разбившись на тысячи ледяных осколков. Холод пронзил его с новой, еще большей силой. Они знали. Они не просто следили за ним. Они следили за теми, с кем он говорит. Невидимая сеть не просто сжималась. Она расползалась, захватывая в свои липкие нити каждого, кто подходил к нему слишком близко.

И он понял, что, пытаясь спастись сам, он только что подставил под удар эту рыжеволосую девушку с живыми глазами и умелыми руками. Он привел опасность прямо к ее порогу.