Читать книгу Тень Железного клыка - - Страница 4

 На следующий день из области приехали.

 Чёрная «Волга» остановилась у входа в райотдел, и в воздухе сразу стало тяжело дышать. Вошли трое – прокурор области, начальник следственного управления и партийный представитель.

 Собрали всех в актовом зале.

 Первым говорил партийный:

– Товарищи, дело стоит! Месяц прошёл как обнаружили труп, а воз и ныне там. Это не просто преступление – это вопрос доверия к власти. Люди боятся выходить на улицы, слухи растут. Вы должны понимать: если убийца не будет найден – отвечать будете вы.

 Серов сидел на краю первого ряда, молча слушал.

 Прокурор говорил спокойно, но с каждым словом всё холоднее:

– Мы направим из города экспертов. Усилить проверки транспорта, всех, кто возвращается поздно. Усилить патрулирование. Ни одного неустановленного лица без проверки документов. Будете работать без выходных!

 Когда совещание закончилось, Серов задержался последним. Вышел на улицу. Небо над селом было низким, серым, и ветер гнал по нему тяжёлые тучи.

 Он стоял, курил, и думал: что не так это просто, поймать убийцу, может он сейчас спокойно с кем-то разговаривает, работает, или идёт, или едет себе спокойно, как обычный человек. И никто не обращает на него внимания. Потому что он свой. И он просто, пока ещё не решил, кто будет следующим. Но делать что-то надо. А что? Серов пока не знал.

 Прошла еще неделя, городские уехали, село немного успокоилось – но лишь внешне. В глазах людей по-прежнему стояла настороженность: детей по вечерам старались не пускать на улицу, да они и сами боялись, мужики на работе старались не задерживаться, женщин стали отпускать пораньше домой.

 Серов в эти дни почти не спал. На столе в его кабинете лежало дело Ларисы К., уже в слегка потрёпанной папке – бесконечные протоколы, справки, отчёты. Сотни опрошенных, десятки проверенных. Всё без толку. Ни свидетелей, ни орудия, ни следов.

 Он понимал, что надо выпускать Руднева, так как на него ничего нет, парень и так долго уже сидит у них. И в то же время сомневался. А вдруг он? Но улик нет…

 Он сидел, крутя в пальцах сигарету, когда дверь тихо приоткрылась. Вошёл дежурный.

– Товарищ капитан, заявление о пропаже.

– Кто?

– Девочка. Шестнадцать лет. Фамилия Бородина.

 Серов резко поднял голову.

– Когда пропала?

– Вчера ушла в школу и не пришла. Родители думали, что к подружке после уроков зашла, ждали. Поздно вечером к подруге пошли, а та говорит – не приходила. В школе тоже не видела.

 Пальцы Серова сжались на столе.

– Где живёт?

– На Карла Маркса, дом двадцать семь.

 Через час он был у них дома. Старенький кирпичный дом, запущенный двор, старые качели. Мать сидела у стола, всхлипывала. Отец – сухой, постаревший, сжатыми губами отвечал коротко, будто боялся сорваться.

– Она никогда так надолго не уходила, – говорил он. – Ни разу. Даже если поздно, то звонила. Телефон у соседей… всегда звонила.

 Комната девушки была аккуратной, почти детской. Книги, школьные тетради, старый проигрыватель и стопка пластинок.

– Ничего не взяла? – спросил Серов.

– Ничего, кроме портфеля с учебниками. – мать замотала головой.

 К вечеру по всему селу начались поиски. Добровольцы, школьники, соседи. Ходили по оврагам, по старым колодцам, по колхозным складам. Ничего.

 День, другой, третий – всё безрезультатно.

 А на четвёртые сутки в райотдел позвонил участковый из соседнего поселка.

– Нашли.

– Где?

– В Каргалах. На дачах.

– Мёртвая?

– Нет, живая. С парнем из параллельного класса. Сидят, щи варят.

 Серов, слушая доклад, закрыл глаза и тяжело выдохнул.

– Всех благодарю.

 Но радости не было.

 Он понимал, что это всё – не то. Настоящий убийца просто ждёт. А Руднева надо выпускать. Все. И извиниться.

 К обеду парня выпустили. И извинились…

 Начало марта – то самое время, когда день вроде бы стал длиннее, но по утрам ещё темно, и солнце пробивается сквозь туман лениво, как будто без охоты. Мороз все еще стоял ломкий, с сухим хрустом под ногами.

 Серов вошёл в здание райотдела, как обычно, к восьми. Дежурный, молодой сержант, едва заметив его, встал.

– Товарищ капитан, – обратился он к следователю, – звонили из части ГО. Сбежал срочник.

– Когда?

– Ночью. С оружием.

 Серов замер на секунду, не сказав ни слова. Потом взял у сержанта журнал с пометками, сделанными торопливым подчерком.

 Фамилия – Демиденко. Двадцать лет. Призван из Караганды. Месяцем ранее до этого, уже пытался сбежать, задержали на трассе. На этот раз – ушёл с автоматом, прямо с караула.

 Он быстро прочитал написанное и вернул журнал.

– Доложить начальнику РОВД! – скомандовал он. – И надо поднять весь личный состав. Так же, свяжись с командованием частей, скажи, пусть если что, звонят на мой телефон. Дашь им мой номер. Всем постам, проверять все машины на дорогах. Если ушёл в горы – далеко не уйдет.

– А если в село?

– Значит, может быть беда.

 К обеду весь Узун-Агач гудел. У магазинов, у автобусов, на базаре – только об этом и говорили:

– Говорят, псих какой-то сбежал…

– С оружием!

– Не хватало нам ещё этого, после той девчонки на свалке…

 Страх снова проснулся, тот, что только-только начал отступать.

 Серов сидел у себя в кабинете, глядел на карту района, на которой простым карандашом были отмечены направления поиска. Рядом стояла холодная чашка чая.

 Он уже понимал: скорее всего, этот солдат – не убийца. Слишком шумно, слишком быстро.

 Настоящий – работает иначе.

 Но приказ есть приказ.

 К полудню приехали офицеры из части, сразу в кабинете запахло кирзовыми сапогами и мокрыми шинелями.

– Если поймаем его в живым, – сказал один из офицеров, – спросим по полной. Может, и неслучайно сбежал. Может это тот, ваш, который зарезал.

 Серов не ответил. Он знал, что это – лишь попытка хоть что-то сделать, когда в руках нет ничего.

 Через три дня солдата нашли. В заброшенном сарае за поселком Майбулак. С оружием, грязного, голодного, но живого.

 Он дрожал и бормотал одно и то же:

– Я не хотел стрелять… я не стрелял… я просто не мог больше…

 Когда его доставили в райотдел, все сразу поняли – этот парень не убийца. Слишком испуганный, слишком потерянный.

 Но страх в селе уже не отступал.

 Серов, глядя в окно на темнеющий двор, сказал устало, будто себе:

– Не он. Настоящий – ждёт. Он рядом.

 Март продолжал вступать в свои права. Завтра уже восьмое марта, а сугробы по-прежнему стояли вдоль дорог, не таяли. И ветер по вечерам выл между домами, будто напоминал, что зло всё ещё рядом.

 Серов привык к этому звуку. За последние недели он почти не уходил домой. Ночевал в кабинете – на старом диване, застеленном военным одеялом, пил чай из алюминиевой кружки, читал протоколы. Всё те же лица, всё те же слова.

– Не видел, не знаю, не слышал.

– Поздно пришёл, лег спать.

– Мы в тот вечер были дома.

 С каждым допросом он чувствовал, как дело тянет его вниз, будто вязкая трясина. Следствие топталось на месте.

 Отчёты в область – пустые строки. Фотографии с места преступления – уже как привидения.

 И всё чаще по ночам, когда в окне блестел лишь тусклый огонёк дежурного поста, Серов ловил себя на мысли, чо боится тишины.

 К концу месяца в райотдел потянулись новые звонки.

– В посадке видели мужчину с мешком.

– По шоссе шёл кто-то в крови.

– На Фрунзе собаки разрыли яму.

 Каждый сигнал проверяли. Каждый раз – ложные.

 То пьяный тракторист, то скотобойня, то просто чья-то паника.

 Но всё равно каждую ночь, как только Серов закрывал глаза, ему чудился тот же образ – поле, мусор, кости, обрывки одежды.

 Он просыпался в холодном поту, шел к умывальнику и пил воду прямо из крана.

 Настал апрель. Снег растаял еще неделю назад. Дороги высохли, на деревьях начали набухать почки, весна брала своё. Но по делу Ларисы К по-прежнему ничего нет. С области снова пришёл приказ – еще раз провести полную проверку транспорта, проходившего в день убийства по дороге Каргалы – Узун-Агач.

 И опять все заново. Опера и гаишники перерыли все журналы, опросили водителей, кто где был, кто кого подвозил.

 Один говорит – подвозил женщину от Фабричного. Но она была в платке, лица не разглядел.

 Другой говорит – женщину видел с мужиком и ребенком от дороги в сторону Фабричного шли.

 Недалеко от свалки машину видели, стояла. Потом уехала. Грузовая. Таких сто.

 Всё тот же круг. Всё те же ответы.

 В селе тоже менялось что-то неуловимое.

 На базаре люди говорили тише.

 Даже собаки стали тревожнее – выли по ночам, бросались на прохожих, будто чуяли невидимое.

– Всё идёт не туда, – как-то сказал Серову его старший оперативник, Платонов, старый служака, привыкший к крови и крикам. – Слишком тихо. Убийцы так не исчезают. Он где-то рядом. Он смотрит, ждёт.

 Серов только кивнул.

 Он тоже это чувствовал – кожей, нервами, каждой клеточкой.

 И снова стол завален бумагами, в пепельнице дымит сигарета.

 Он долго смотрит в окно, как в пустоту.

 В коридоре кто-то прошел, хлопнул дверью.

 Он знает: что-то должно случиться. Вот-вот.

 Такая тишина не бывает просто так.

 И Серов не ошибся.

 Как раз на Пасху, вечером двенадцатого апреля, старушка Евдокия Гавриловна, жительница улицы Советской, возвращалась домой с церкви после службы.

 Небо уже темнело, фонари вдоль дороги к подстанции горели тускло, а дальше, за последними домами, начинались заросли. Ее дом был последний.

 Соседка, видевшая её в тот вечер, потом рассказывала, что бабка шла бодро, с узелком в руках, даже поздравили друг дружку с праздником.

 Но домой она так и не пришла.

 Через два дня её нашли – случайно.

 Двое мальчишек полезли собирать хворост у подстанции, заметили в кустах что-то серое. Сначала подумали – собака. А когда подошли ближе, один из них закричал так, что его услышали на соседней улице.

 На месте было тихо, только ветер шелестел листвой.

 Пахло чем-то сладковатым, от чего мутило.

 Следователь Серов стоял, глядя на серое пальто, брошенное у кучи веток. Рядом с ним, тело старушки.

 Множественные ранения груди и живота.

 Головы нет. Грязь, перемешанная с кровью и снегом. Зрелище было ужасное, от такого по всему телу выступали мурашки и волосы вставали дыбом.

 В этот момент Серов стоял, смотрел на все это и ему хотелось, чтобы убийца был перед ним, и он голыми руками задушил бы его. Это не человек! Это обезумевший зверь!

– Господи… – выдохнул кто-то из понятых.

 Серов отступил на шаг, достал из кармана носовой платок, вытер лоб.

 Все молчали. Даже ветер будто стих.

 Старший опер, Платонов, перекрестился, не скрываясь.

– Вещи? – спросил Серов глухо.

– Узелок рядом… и вот ещё – крестик. Сорван с шеи, – показал эксперт.

– Деньги?

– Нет. Не тронуты. Да там всего пять рублей с мелочью.

 Серов посмотрел на ближайшие дома. Там за заборами уже стояли люди. Они молчали.

 Кто-то держал ребёнка на руках, кто-то просто кутался в пальто – будто стало холодно. Но все они чего-то ждали…

 Он видел и понимал: теперь это не просто страх – это паника.

 И самое страшное, что никто не видел ничего. Опять ничего.

 Позже в отделе он долго сидел над картой, где красным отмечал места убийств.

 Свалка – январь.

 Подстанция – апрель.

 Расстояние между ними больше двадцати километров.

 Платонов был в кабинете, он подошёл, поставил кружку с остывшим чаем.

– Думаешь, он местный?

 Серов прищурился и ответил:

– Он всё видит. Он рядом.

– Может, бродяга?

– Нет. Он слишком уверен. У бродяг нет такой холодной уверенности.

 Он посмотрел на карту, потом на окно, где таяло отражение вечернего света.

– Теперь он почувствовал вкус, – сказал Серов тихо. – И уже не остановится.

 В тот вечер в селе снова пораньше задвинули засовы да по закрывались на крючки. Женщины перестали выходить на улицу, как только темнело, дети уже не играли во дворах как раньше.

 Мужики и то опасались в одиночку ходить по ночам.

 Но никто из них не видел, не слышал, не чувствовал – где тот, который творит все это.

 А он, возможно, проходил мимо, серый, не заметный словно тень, и улыбался, глядя, как в каждом доме, раньше, чем обычно зажигается свет.

 А утром, двадцать третьего апреля, в дежурной части зазвонил телефон.

 Дежурный снял трубку и десять секунд побледнел.

– Товарищ капитан… Вас срочно вызывают на Алма-Атинскую.

– Что там? – Серов остановился, глядя на дежурного.

– Говорят… убили женщину. И, кажется, ребёнка.

 Серов замер, сжимая ремень на груди.

 Внутри всё оборвалось.

 Началось.

 Капитан Серов добрался до улицы Алма-Атинской за 7 минут – «Волга» милиции летела сквозь утреннюю прохладу, под колёсами трещал гравий.

 Двор жилого дома был пуст. Только у подъезда стояла скорая – красный крест на белом кузове выглядел слишком ярко на фоне еще серого неба.

 Дежурный врач, худой мужчина с мешками под глазами, курил прямо под навесом. Увидев Серова, быстро затушил сигарету.

– Вы следователь?

– Да. Что у вас?

– Двое. Женщина и молодая девушка. Мать и дочь, как говорят соседи.

 Подъезд пах сыростью и мылом. На площадке второго этажа находились двое, санитар с носилками и медсестра.

 Дверь в квартиру была распахнута. На косяке – бурые подтеки.

 Серов вошёл, стараясь дышать ртом.

 В квартире стояла тишина, только часы на стене тикали – «тик-так, тик-так» – будто издеваясь над тем, что здесь времени больше нет.

 В прихожей следы крови тянулись полосами, уходя в комнату.

 Там – два тела. Женщина средних лет, полная, в ночной сорочке, животом вниз. Рядом – худенькая девушка лет двадцати пяти, на полу, словно пыталась отползти.

 На обеих – десятки колото-резаных ран. На шее – пустота.

 Головы лежали отдельно – аккуратно, почти симметрично, будто их положили специально.

 Кровь впиталась в половики, в обои, стекала в щели паркета.

 Запах – тяжёлый, липкий, как металл и сырость вместе.

 Старший опер Платонов, приехавший немного ранее, стоявший у окна, тихо сказал, не поворачиваясь:

– Соседи говорят во втором часу ночью, слышали, будто кто-то двигал мебель тут… потом тишина. И все.

 Серов покачал головой и прошёл дальше, осматривая комнату. На столе – чашка с недопитым чаем. Хлеб. Банка варенья. Открытое окно.

 Значит, убийца ушёл отсюда спокойно. Без спешки.

– Никто ничего не видел? – спросил он тихо.

– Никто.

 Он опустился на корточки, посмотрел на пол, где в крови отражалось мутное утро за окном. Тот же почерк. Та же жестокость. Обезглавливание, множественные раны, бесшумность.

 Из спальни вышел молодой милиционер, приехавший с Платоновым – совсем ещё парень, лейтенант Ким, побледневший до синевы.

– Товарищ капитан… вы должны это увидеть.

 Он отвёл Серова в другую комнату.

 Там, в углу, стоял старый шкаф. Дверцы полуоткрыты.

 Милиционер открыл их, и Серов увидел: внутри, за платьями и плащами, на стопке какой-то одежды, сидит девочка. Лет пяти. Глаза – огромные, пустые. В руках – кукла.

– Она видела?

– Скорее всего – да. Она молчит. Ничего не говорит.

 Серов медленно опустился на колено.

– Не бойся… ты меня слышишь? – спросил он мягко. – Всё хорошо. Больше никто тебя не тронет.

 Она не ответила. Только уткнулась лицом в куклу.

 Серову показалось, что она шепчет что-то, но слов не разобрать.

 Потом всё закрутилось – фотограф, эксперты, врачи, мешки, протоколы.

 Во дворе собирались соседи – женщины плакали, мужчины стояли, молча глядя в землю.

 Кто-то крестился, кто-то шептал:

– Опять. Господи, опять…

 Серов стоял у окна, смотрел, как выносят тела.

 Он понимал – теперь это не просто убийство. Это вызов.

 И враг у него один. Без имени. Без лица. Хуже зверя.

 Позже, когда все разошлись, и в квартире осталась только оперативная группа, Серов тихо сказал Платонову:

– Теперь всё ясно. Он не ушёл. Он здесь.

– Думаешь, тот же?

– Не думаю. Знаю.

 Он подошёл к стене, где на обоях, среди пятен крови, было странное пятно – как отпечаток ладони.

 Серов протянул руку, провёл пальцем.

 Тёплое. Ещё не до конца высохло.

 Он поднял глаза на Платонова.

– Он убил их несколько часов назад… Он рядом.

 Платонов сжал челюсти:

– И ребёнок это видел.

– Да, – сказал Серов тихо. – Но пока она молчит.

 Он посмотрел на шкаф.

 И понимал – впереди будет ещё кровь. И времени у них теперь совсем нет.

 В этот же день, после обеда, в кабинете начальника райотдела Ахметовым, чувствовалось сильное напряжение, как перед грозою. На подоконнике – пепельница, переполненная окурками, и накурено так, что хоть топор вешай.

 На совещании были все – от простых милиционеров до самых старших по званию. В первом ряду сидел Серов, рядом прокурор района, с насупленными бровями.

 У стены – первый секретарь райкома партии, плотный, лысеющий, с лицом человека, привыкшего говорить в приказном тоне.

 Ахметов встал, откашлялся, посмотрел на всех.

– Товарищи, – сказал он, – ситуация чрезвычайная. Третье убийство. Две жертвы сразу. Мать и дочь. Характер повреждений тот же. Орудие – острый нож, множественные ранения, головы отделены…

 В зале стояла мёртвая тишина. Только где-то за окном слышалось завывание ветра.

– Преступник не найден. Свидетелей нет. Следов – минимум. У нас есть ребёнок, видевший убийцу, но девочка в шоке, молчит.

 Он сделал паузу и добавил:

– Это уже не единичный случай. Это серия.

 Секретарь райкома поднялся. Голос у него был низкий, властный, каждое слово звучало как удар молота:

– С этого момента вопрос берётся под партийный контроль. Никаких утечек информации. Ни слова в газеты, ни одного слуха за пределы отдела. Если узнает кто-то посторонний – будете отвечать лично.

 Он перевёл взгляд на начальника райотдела, потом на прокурора.

– Вы понимаете, чем грозит паника в районе? Нам хватило прошлых слухов.

 Прокурор кивнул, потом встал, открыв папку.

– Постановление: организовать усиленные патрули, проверить все общежития, провести по дворовые обходы. Особое внимание – лицам, недавно освободившимся из мест лишения свободы, и тем, кто состоит на учёте в психдиспансере.

 Он сделал паузу, поднял взгляд:

– И ещё. Любой новый случай – докладывать мне лично, немедленно.

 Секретарь снова заговорил:

– Виновные в утечке будут сняты. Виновные в халатности – сняты. Ясно?

 Кто-то тихо кашлянул, кто-то опустил глаза.