Читать книгу Слепое солнце - - Страница 4

Глава

4:

Метаматерия

Первое виртуальное совещание группы «Аврора» началось в три часа ночи по станционному времени – компромисс между часовыми поясами Земли и орбитой Меркурия.

Елена сидела в командном модуле, окружённая голографическими проекциями: двенадцать лиц, двенадцать ведущих физиков планеты, отобранных лично директором Ченом и прошедших проверку службы безопасности генерала Коула. Каждый из них подписал соглашение о неразглашении, каждый получил допуск высшего уровня, и каждый – судя по выражениям лиц – всё ещё не до конца верил в то, что им предстояло обсуждать.

– Дамы и господа, – начал Чен, его изображение занимало центральное место в виртуальном пространстве, – благодарю вас за согласие участвовать в проекте «Аврора». То, что вы сейчас увидите, является информацией высшего уровня секретности. Прошу внимания.

Он кивнул Елене. Она вывела на общий экран данные GAIA-II – схему сферы, результаты измерений, статистический анализ Амара.

Несколько секунд стояла тишина. Потом заговорил доктор Хироши Танака, специалист по физике плазмы из Токийского университета – пожилой мужчина с седыми усами и репутацией жёсткого скептика.

– Это… это невозможно.

– Мы тоже так думали, – ответила Елена. – До тех пор, пока не получили независимое подтверждение от трёх источников.

– Сфера радиусом в полтора миллиона километров? – Танака покачал головой. – Вокруг Солнца? Никто никогда не замечал такую структуру за сто пятьдесят лет наблюдений?

– Она невидима в обычном спектре, – объяснила Елена. – Мы обнаружили её косвенно – через аномалии в солнечном ветре и эффект гравитационного микролинзирования.

– Невидима? – вмешалась доктор Ингрид Свенссон, шведский физик-теоретик. – Как объект таких размеров может быть невидимым?

– Это первый вопрос, на который нам нужно ответить, – сказал Чен. – Именно поэтому вы здесь.

Елена смотрела на лица учёных – растерянные, недоверчивые, заинтригованные. Она понимала их реакцию. Сама пережила всё это несколько месяцев назад. Отрицание. Попытки найти альтернативное объяснение. И наконец – медленное, мучительное принятие невозможного.

– Давайте начнём с того, что мы знаем, – предложила она. – Сфера существует. Это подтверждено. Она имеет массу порядка десяти в двенадцатой степени килограммов – ничтожно мало для структуры таких размеров. Она не излучает в видимом спектре и не поглощает свет обычным образом. И она создаёт регулярные паттерны в солнечном ветре.

– Регулярные паттерны? – переспросил доктор Нкеми Обианг, нигерийский специалист по космологии. – Что это значит?

Амар, сидевший рядом с Еленой, взял слово.

– Повторяющиеся структуры. Шестьдесят один паттерн за двадцать шесть месяцев наблюдений. Идентичные с точностью до четвёртого знака после запятой. – Он вывел графики. – Вероятность случайного происхождения – десять в минус сорок седьмой степени.

Молчание. Учёные переглядывались – виртуально, через тысячи километров пространства.

– Вы хотите сказать… – начал Танака.

– Мы пока ничего не хотим сказать, – перебила Елена. – Мы показываем данные. Выводы – ваша работа.

Совещание продолжалось шесть часов. Шесть часов вопросов, гипотез, споров. Елена отвечала, показывала, объясняла – снова и снова, пока голос не охрип, а глаза не начали слезиться от напряжения.

К концу первого дня группа разделилась на три лагеря.

Скептики – во главе с Танакой – настаивали на том, что данные должны быть ошибочными. Невидимая сфера вокруг Солнца противоречила всему, что они знали о физике. Должно быть другое объяснение – неизвестный природный феномен, артефакт измерений, что угодно, кроме очевидного.

Агностики – большинство – принимали данные, но отказывались делать выводы. Да, что-то есть. Нет, мы не знаем, что это. Нужно больше наблюдений, больше анализа, больше времени.

И энтузиасты – их было двое: Свенссон и молодой индийский физик по имени Раджеш Кумар – которые открыто произносили слово, которое все остальные избегали.

– Это искусственное, – сказала Свенссон на исходе шестого часа. – Давайте перестанем делать вид, что это может быть чем-то другим. Природные объекты не создают регулярных паттернов с такой точностью. Природные объекты не имеют идеально сферическую форму с радиусом, кратным солнечному. Это – артефакт. Созданный. Построенный.

– Кем? – спросил Танака.

– Не знаю. Но кем-то.

– Это не научный ответ.

– Это честный ответ, – парировала Свенссон. – Научный ответ потребует исследований, на которые у нас пока нет ресурсов. Но отрицать очевидное только потому, что оно неудобно – это не наука. Это трусость.

Чен поднял руку, останавливая назревающий спор.

– Достаточно на сегодня. Все устали. – Он посмотрел на Елену. – Доктор Северова, подготовьте для группы полный пакет данных. Каждый получит доступ для самостоятельного анализа. Следующее совещание – через три дня.

Голограммы начали гаснуть одна за другой. Последним исчез Танака – он долго смотрел на Елену, прежде чем отключиться. В его взгляде было что-то, чего она не ожидала: не скептицизм, а страх.

– Он боится, – сказал Амар, когда они остались вдвоём.

Елена устало потёрла глаза.

– Танака? Он скептик. Это его работа – сомневаться.

– Нет. Он боится. – Амар подплыл к обзорному окну. – Танака – один из лучших физиков своего поколения. Он всю жизнь строил картину мира. Понимал, как устроена Вселенная. И теперь эта картина разваливается. Конечно, он боится.

Елена присоединилась к нему у окна. Солнце пылало за стеклом – равнодушное, вечное.

– А ты? – спросила она. – Ты боишься?

Амар долго молчал.

– Я… не знаю, – сказал он наконец. – Когда я смотрю на эти данные, когда думаю о том, что они означают… я чувствую много разного. Страх – да, есть немного. Но больше… – Он поискал слово. – Благоговение. Как когда заходишь в древний храм и понимаешь, что люди строили его тысячу лет, камень за камнем, и ты – часть этой истории. Только здесь… здесь история не тысяча лет. Миллиарды.

– Мы ещё не знаем возраст.

– Но узнаем. – Амар повернулся к ней. – И я подозреваю – он будет… большим.

Елена не ответила. Она тоже подозревала. Но одно дело – подозревать, и совсем другое – знать.

Следующие три дня превратились в марафон анализа.

Елена почти не спала – три-четыре часа в сутки, урывками, между сеансами связи с Землёй и обработкой новых данных. GAIA-II продолжал наблюдения, каждый день добавляя новые точки к карте сферы. Паттерны в солнечном ветре накапливались – теперь их было уже больше семидесяти.

Амар работал над расшифровкой структуры паттернов. Он утверждал, что видит в них систему – какую-то внутреннюю логику, которую пока не мог формализовать. «Это как читать книгу на незнакомом языке, – говорил он. – Ты не понимаешь слов, но чувствуешь ритм. Структуру. Намерение».

На станции появились новые лица – ещё трое учёных, прибывших с Земли для усиления группы. Доктор Юлия Воронова, российский специалист по метаматериалам. Доктор Чжан Вэй, китайский эксперт по анализу данных. И доктор Маркус Линдквист, шведский астрофизик, старый знакомый Елены по конференциям.

Воронова оказалась ключом к прорыву.

Она прибыла на станцию в середине второго дня – невысокая женщина лет пятидесяти, с короткими седыми волосами и цепким взглядом. Первые несколько часов она молча изучала данные, не задавая вопросов. Потом попросила доступ к сырым измерениям спектра – тем самым, которые показывали, как сфера взаимодействует со светом.

– Интересно, – сказала она через два часа. Это было первое слово, которое Елена от неё услышала.

– Что именно?

Воронова вывела на экран график – спектральное распределение света, прошедшего через область сферы.

– Вот это. – Она указала на серию едва заметных провалов. – Видите?

Елена прищурилась. Провалы были крошечными – доли процента – и при обычном анализе их бы приняли за шум.

– Что это?

– Отрицательный индекс преломления.

Елена замерла.

– Это… это невозможно.

– Для природных материалов – да. – Воронова откинулась в кресле. – Но для метаматериалов – нет. Мы создаём такие структуры в лабораториях уже больше ста лет. Материалы, которые преломляют свет не так, как обычные вещества. Которые могут делать свет… – Она помахала рукой. – Странные вещи.

– Какие вещи?

– Огибать объекты. Идти «назад». Создавать области невидимости. – Воронова посмотрела на Елену. – Ваша сфера – это метаматериал. Гигантский, невообразимо сложный метаматериал. Она не просто существует вокруг Солнца – она перенаправляет часть его излучения.

– Куда?

– Хороший вопрос. – Воронова указала на данные. – Около ноль-три процента солнечного излучения не доходит до нас. Оно… поглощается. Или перенаправляется. Или используется как-то ещё.

Елена почувствовала, как холодеет внутри.

– Используется для чего?

– Не знаю. Но ноль-три процента – это очень много энергии. – Воронова быстро посчитала в уме. – Порядка десяти в двадцать четвёртой степени ватт. Больше, чем всё человечество потребляет за миллиард лет.

Второе совещание группы «Аврора» было короче, но интенсивнее.

Воронова представила свои выводы: сфера состоит из метаматериала с отрицательным индексом преломления. Такой материал не может возникнуть естественным путём – он требует целенаправленного проектирования и производства. Это не природный феномен. Это артефакт.

Реакция была ожидаемой – и неожиданной одновременно.

Танака, главный скептик, молчал. Его лицо было бледным, осунувшимся – будто он не спал с прошлого совещания.

– Доктор Танака? – обратился к нему Чен. – У вас есть возражения?

Долгая пауза. Потом Танака медленно покачал головой.

– Нет, – сказал он тихо. – Я проверил данные. Трижды. Разными методами. – Он посмотрел на экран, где мерцала схема сферы. – Я не могу найти ошибку. Я не могу найти альтернативное объяснение. – Его голос дрогнул. – Я… принимаю вывод доктора Вороновой.

Это было больше, чем признание. Это была капитуляция. Хироши Танака – легенда физики, человек, который десятилетиями боролся с псевдонаучными теориями – признавал: вокруг Солнца есть искусственная структура.

– Остаётся вопрос возраста, – сказала Свенссон, нарушая молчание. – Когда это было построено?

Елена переглянулась с Амаром. Они обсуждали это – и результаты их не радовали.

– У нас есть косвенные данные, – сказала она осторожно. – Но прежде чем я их представлю… я хочу, чтобы все понимали: это оценки, не точные измерения.

– Продолжайте.

Елена глубоко вздохнула.

– Мы проанализировали паттерны в солнечном ветре. Они не статичны – они эволюционируют. Медленно, очень медленно, но изменения есть. Если предположить, что скорость изменений постоянна… – Она вывела график. – Возраст структуры – не менее четырёх миллиардов лет.

Тишина.

– Четыре миллиарда, – повторил Обианг медленно. – Это…

– Это старше жизни на Земле, – закончила Елена. – Первые бактерии появились примерно три-восемь миллиарда лет назад. Эта структура – если наши расчёты верны – существовала уже тогда.

– Они наблюдали за нами с самого начала, – прошептал Кумар. – С того момента, как первая клетка появилась в океане…

– Мы не знаем, что они делали, – перебила Елена. – Мы знаем только, что структура существует достаточно долго.

Но Кумар был прав. Они все знали, что он был прав.

Четыре миллиарда лет. Четыре миллиарда лет назад Земля была раскалённым шаром, едва остывшим после формирования. Луна была ближе и казалась огромной в небе. Первые океаны только начинали конденсироваться из пара. И всё это время – все эти невообразимые эпохи – что-то висело вокруг Солнца. Наблюдало. Записывало. Ждало.

– Ждало чего? – спросил кто-то. Елена не заметила, кто именно.

– Нас, – ответил Амар тихо. – Или кого-то вроде нас. Или… не знаю. Может, они вообще не ждут. Может, они просто смотрят.

– Как энтомологи, – сказал Танака. Его голос был пустым, лишённым эмоций. – Смотрят на муравьёв.

Елена вспомнила слова отца – давние, из детства: «Мы видим, что муравьи бегают, строят свои муравейники, воюют друг с другом… но не пытаемся с ними поговорить».

Она не стала повторять это вслух. Не хотела произносить очевидное.

После совещания Елена ушла к себе в каюту – впервые за три дня. Маленькое пространство два на три метра, откидная койка, персональный терминал. Больше ничего. Меньше, чем тюремная камера на Земле.

Она легла на койку, пристегнув ремни, и закрыла глаза. Но сон не шёл. Мысли крутились – беспокойные, навязчивые, неостановимые.

Четыре миллиарда лет.

Она пыталась представить это. Пыталась – и не могла. Человеческий разум не приспособлен к таким масштабам времени. Можно произнести слова «четыре миллиарда лет», но нельзя по-настоящему понять, что они означают.

Елена попробовала подойти иначе. Если сжать историю Земли в один год… Большой взрыв – первое января. Формирование Солнечной системы – где-то в начале сентября. Первая жизнь на Земле – конец сентября. Динозавры – двадцать шестое декабря. Первые люди – тридцать первого декабря, за несколько минут до полуночи. Вся человеческая цивилизация – последние секунды года.

А сфера? Сфера существовала с сентября. Она была здесь, когда Земля ещё формировалась. Когда Луна откалывалась от молодой планеты. Когда первые метеориты бомбардировали поверхность.

Всё это время что-то смотрело.

Елена открыла глаза и уставилась в потолок. Белый пластик, технические панели, индикаторы систем жизнеобеспечения. Обычный космический интерьер. Но теперь он казался другим. Хрупким. Временным. Как кукольный домик, построенный детьми, которые не понимают, что взрослые наблюдают за их игрой.

Она вспомнила, зачем стала учёным. Ту ночь на крыше дачи, когда отец показывал ей звёзды. Вопрос, который она задала: «Папа, там кто-нибудь есть?»

Теперь она знала ответ. Да. Кто-то есть. Был всегда.

Но ответ не принёс облегчения. Он принёс только новые вопросы – и страх. Страх перед тем, что они не смогут понять. Перед тем, что ответы окажутся хуже неизвестности. Перед тем, что человечество – вся история, все достижения, все мечты – окажется просто ещё одной записью в чужом архиве. Образцом в коллекции.

«Зачем вы здесь?» – спросила она мысленно. – «Что вам нужно от нас?»

Ответа не было. Только тишина. Только белый потолок. Только бесконечная пустота космоса за тонкими стенами станции.

Она не помнила, как уснула. Просто провалилась – в черноту, в ничто, в забытьё без сновидений.

Проснулась от звука – тихого писка терминала. Входящее сообщение.

Елена с трудом разлепила глаза. Часы показывали четыре утра по станционному времени. Она спала меньше двух часов.

Сообщение было от Чена. Коротко: «Зайдите в командный модуль. Есть новости».

Елена отстегнула ремни и поплыла к двери. Коридоры станции были пусты – ночная смена дежурила в техническом отсеке, остальные спали. Только ГЕЛИОС бодрствовал, как всегда, отслеживая тысячи параметров, поддерживая жизнь в металлической скорлупе посреди враждебного космоса.

В командном модуле были Чен, Воронова и Амар. Их лица в синеватом свете экранов казались бледными, почти призрачными.

– Что случилось?

Чен указал на экран.

– ГЕЛИОС обнаружил кое-что новое. В данных солнечного ветра.

Елена подплыла ближе. На экране – знакомые графики паттернов. Но что-то изменилось. Что-то…

– Новый паттерн, – сказала Воронова. – Отличный от всех предыдущих.

– Новый?

– Смотрите.

Воронова увеличила изображение. Елена видела: среди привычных волн и пиков появилось что-то иное. Другая структура. Другой ритм.

– Когда это появилось?

– Три часа назад. – Чен потёр глаза. – ГЕЛИОС засёк аномалию и разбудил нас.

– Это… – Елена искала слова. – Это реакция?

– Мы не знаем, – сказал Амар. Его голос был хриплым. – Но время… совпадает.

– Время?

– С нашим вторым совещанием. С тем моментом, когда мы официально признали, что сфера – искусственная.

Елена похолодела.

– Ты думаешь…

– Я ничего не думаю. – Амар покачал головой. – Я просто отмечаю совпадение. Может, случайность. Может, нет.

Они смотрели на экран – на новый паттерн, пульсирующий среди привычных структур. Он был другим. Он был ответом – или казался ответом. Или это был просто очередной сигнал, один из тысяч, которые сфера транслировала миллиарды лет.

– Что это означает? – спросила Елена.

Никто не ответил. Потому что никто не знал.

Следующие несколько часов прошли в лихорадочном анализе.

Воронова исследовала спектральные характеристики нового паттерна. Амар пытался найти математические закономерности. Елена координировала работу, связывалась с группой на Земле, отвечала на бесконечные вопросы Коула – генерал требовал объяснений, которых у неё не было.

К полудню они собрали достаточно данных для предварительных выводов.

– Новый паттерн структурно отличается от предыдущих, – докладывала Воронова на экстренном совещании. – Он сложнее. Многослойнее. Если старые паттерны напоминали простые периодические сигналы, то этот – как… симфония.

– Симфония? – переспросил Коул скептически.

– Метафора, – уточнила Воронова. – Я хочу сказать, что в нём больше информации. Больше структуры. Он не просто повторяется – он развивается. Эволюционирует.

– Это может быть ответом на наши наблюдения? – спросил Танака. Его голос был напряжённым.

– Корреляция не означает причинно-следственную связь, – сказала Елена осторожно. – Мы не можем утверждать…

– Но вы думаете, что это так, – перебил Коул. – Думаете, что эта… штука… знает, что мы её обнаружили. И реагирует.

Елена посмотрела ему в глаза. Серые, холодные, оценивающие.

– Я думаю, – сказала она медленно, – что мы наблюдаем феномен, который не можем объяснить. Я думаю, что совпадение по времени может быть случайным. Но я также думаю… – Она замялась.

– Что?

– Что если эта структура способна записывать солнечную активность на протяжении миллиардов лет… она, вероятно, способна записывать и другие вещи. Наши радиосигналы. Наши наблюдения. Нас.

Молчание. Тяжёлое, осязаемое.

– Вы говорите, что они знали о нас всегда? – спросила Коннелли.

– Я говорю, что они могли знать. Если паттерны – это записи… – Елена повернулась к экрану. – Если это архив, как предполагает доктор Рашид… тогда мы – одна из записей. Может быть, одна из многих.

– Многих?

– Сфера существует четыре миллиарда лет. Жизнь на Земле – три-восемь. Разумная жизнь – несколько сотен тысяч. – Елена помолчала. – Мы не знаем, что было до нас. Не знаем, записывали ли они другие… события. Другие виды. Другие цивилизации.

– На Земле? – спросил Кумар.

– Или где-то ещё. В Солнечной системе. За её пределами. – Елена развела руками. – Мы не знаем масштабов. Мы не знаем почти ничего.

Генерал Коул поднялся. Его лицо было непроницаемым.

– Мне нужны ответы, – сказал он. – Не предположения. Не гипотезы. Ответы.

– Для ответов нужны исследования, – возразила Елена. – Нужно время.

– Времени у нас может не быть. – Коул направился к выходу. У двери он обернулся. – Если эта штука реагирует на нас… если она знает, что мы здесь… мы должны быть готовы. К чему угодно.

Дверь закрылась за ним.

После совещания Елена вышла в коридор – одна, ища тишины. Но тишины не было. Даже здесь, в пустом коридоре станции, она слышала: гудение систем жизнеобеспечения, далёкий шум вентиляторов, едва заметное потрескивание обшивки под воздействием космического холода.

Она остановилась у обзорного окна. Солнце сияло за стеклом – слепящее, величественное. Источник всей жизни в системе. И теперь – что-то ещё. Клетка? Лаборатория? Храм?

«Мы не знаем, – думала Елена. – Мы ничего не знаем. Сорок лет я искала ответ – и теперь, когда нашла, понимаю: это только начало. Только первый вопрос из миллиона».

Она прижала ладонь к холодному стеклу. За ним – вакуум, смерть, бесконечность. А за бесконечностью – сфера. Невидимая. Непостижимая. Древняя, как сама Солнечная система.

– Кто вы? – прошептала она. – Зачем вы здесь?

И в этот момент – случайно или нет – солнце вспыхнуло ярче. Протуберанец взметнулся над короной, протянувшись на сотни тысяч километров. Елена видела это десятки раз – обычное явление, рутина солнечной физики.

Но теперь это казалось ответом. Или насмешкой. Или и тем и другим.

Той ночью Елена долго лежала без сна, глядя в потолок каюты.

Мысли путались. Образы накладывались друг на друга – графики паттернов, лица коллег, Солнце за окном, слова отца из далёкого прошлого.

Она думала о своей жизни. О выборах, которые сделала. О цене, которую заплатила.

Сорок семь лет. Больше половины из них – в космосе, в лабораториях, в бесконечной погоне за ответами. Развод. Дочь, которая её не понимает. Друзья, которых она растеряла. Нормальная жизнь, от которой отказалась.

И ради чего?

Ради этого. Ради открытия, которое перевернёт мир. Ради доказательства того, что мы не одни. Ради момента, когда человечество наконец поймёт своё место во Вселенной.

Но какое это место?

Елена вспомнила слова Танаки: «Как энтомологи, смотрящие на муравьёв». Это было жестоко – но, может быть, правда. Может быть, для тех, кто построил сферу, мы именно муравьи. Интересные. Достойные наблюдения. Но не более.

А может быть – нет. Может быть, мы больше. Может быть, именно поэтому они здесь. Может быть, они ждут чего-то от нас. Чего-то, что мы пока не понимаем.

Елена перевернулась на бок. Ремни койки натянулись, удерживая её в невесомости.

Она думала о Майе. О письме, которое отправила. Об ответе, который получила.

«Когда будешь готова рассказать – я выслушаю».

Готова ли она? Как рассказать дочери, что мир – не такой, каким кажется? Что мы не хозяева своей судьбы – а, возможно, объекты наблюдения для существ, которых не можем понять?

И главное – как сказать это себе самой?

Елена Северова – учёный, посвятившая жизнь поиску внеземного разума. Нашла его. И теперь не знает, что с этим делать. Потому что найденное оказалось не инопланетным сигналом, не радиопередачей, не посланием звёздных братьев. Оно оказалось… чем?

Структурой. Машиной. Библиотекой. Тюрьмой. Лабораторией.

Чем-то настолько огромным и древним, что человеческий разум не в силах это охватить.

«Я искала ответ всю жизнь, – подумала Елена. – А теперь понимаю: ответ – это только начало. И может быть… может быть, я не хочу знать, что дальше».

Но выбора не было. Она уже знала слишком много, чтобы остановиться. Уже зашла слишком далеко, чтобы вернуться.

Оставалось только идти вперёд. В неизвестность. В страх. В будущее, которое никто не мог предсказать.

Утро принесло ещё одну новость.

Чен собрал команду в командном модуле. Его лицо было серьёзным – но в глазах Елена заметила что-то новое. Не страх. Не тревогу. Решимость.

– Совет безопасности ООН принял решение, – сказал он. – Учитывая важность открытия и необходимость дальнейших исследований… – Он сделал паузу. – Одобрено финансирование новой миссии.

– Какой миссии? – спросила Елена.

Чен посмотрел на неё.

– Миссии к сфере.

Мир вокруг Елены замер. Звуки отступили. Остался только голос Чена – далёкий, приглушённый, будто доносящийся из-под воды.

– Мы отправим зонд. С возможностью пилотируемого управления. – Чен вывел на экран схему. – Проект назовут… – Он чуть улыбнулся. – «Икар».

Елена смотрела на схему – траектория полёта, расчётное время, технические характеристики. Всё это было абстрактным, далёким, нереальным.

Но одно слово осталось.

«Икар».

Человек, который полетел к Солнцу – и сгорел.

Елена подумала: может быть, это и есть судьба человечества. Лететь к свету. Сгорать. И всё равно лететь – потому что не можем иначе. Потому что нас толкает что-то большее, чем инстинкт самосохранения. Любопытство. Жажда знаний. Надежда.

Или просто неспособность остановиться, когда надо было.

– Елена? – голос Чена вернул её в реальность. – Вы с нами?

Она моргнула. Посмотрела на коллег – Амара, Воронову, Линдквиста. На их лицах – смесь страха и надежды. Как на её собственном.

– Да, – сказала она. – Я с вами.

И подумала: «Четыре миллиарда лет они ждали. Теперь – наша очередь».