Читать книгу Созвездие надежды - - Страница 2

Его мир был выверен до атома, замкнут и самодостаточен, как идеальная космологическая модель. Тишина в его квартире на пятом этаже была насыщенна ровным гудением системного блока и тиканьем настенных часов, чей ритм он знал до миллисекунды. Пылинки, пойманные в лучик настольной лампы, замерли в неподвижном танце, и Александр мог бы назвать их точное количество, если бы это потребовалось. В этом идеальном космосе из книжных стеллажей, рабочего стола и чертежей на стенах он был и богом-творцом, и единственным обитателем. Каждая книга стояла на своём месте – по алфавиту, затем по высоте корешка, затем по году издания. Каждый провод был аккуратно скручен, стянут хомутом и подписан белым маркером. На двух мониторах застыли графики радиосигналов из глубин Вселенной и схема квартиры с датчиками температуры, влажности и движения. Здесь, в своей бетонной раковине в центре Екатеринбурга, он был в безопасности. Здесь он контролировал всё.

И этот контроль, стоивший ему трёх лет добровольного заточения, был разрушен одним-единственным, ничтожным звуком.

Кап.

Звук был крошечным, почти призрачным, но в кристальной, выверенной тишине его кабинета он прозвучал как выстрел, разрывающий ткань реальности. Александр замер, пальцы, зависшие над клавиатурой, вдруг похолодели, будто в комнату ворвалась струя ледяного воздуха. Он медленно, с трудом, преодолевая внезапную одеревенелость в шее, повернул голову, словно боясь увидеть призрака.

Кап.

Вторая капля упала на подоконник, где в идеальной линейке стояли его суккуленты – неприхотливые, молчаливые стражи его крепости. На бледно-сером пластике уже расплывалось отвратительно влажное пятно, нарушающее геометрическую чистоту линии.

Страх вошёл куда-то под ребра. Дыхание перехватило, став коротким и прерывистым.

Кап.

И следующая капля, уже с другого места, упала на ламинат. Прямо на идеально ровную, только что пропылесосенную поверхность. Звук был уже другим – не резким, а приглушённым, вкрадчивым, похожим на тиканье сломанных часов. Он видел, как крошечное мокрое пятнышко, это мерзкое доказательство хаоса, позорит стерильную чистоту его пола.

«Вода».

Это слово отозвалось в нем не просто тревогой, а древним, животным ужасом, вскормленным не логикой, а памятью тела. Холодная, тёмная, неконтролируемая стихия. Она просачивалась сквозь его оборону, сквозь бетонные перекрытия, которые он считал нерушимой границей, нарушая все законы его личной физики. Она была везде. Она была там, в прошлом. И она здесь.

Сердце заколотилось, отчаянно и беспорядочно, как птица, бьющаяся о стекло. Он вжался в спинку кресла, ладонь инстинктивно сжала тонкий металлический браслет на запястье. Датчики тут же отозвались тихим, но настойчивым вибрационным сигналом: пульс 130. Предупреждение. Жёлтый уровень угрозы. В горле встал ком, мешающий глотнуть. Воздух в комнате стал густым, его не хватало. Комната, его надёжный кокон, вдруг начала медленно сжиматься, а потолок, белый и ровный, начал давить, грозя раздавить его вместе со всем его хрупким миром.

«Не сейчас. Только не сейчас. Дыши. Вдох… один, два, три, четыре… Задержка…»

Он зажмурился, пытаясь применить одну из дыхательных техник, которые когда-то, кажется, в другой жизни, советовал психолог. Но вместо ритма в голове возникали обрывки воспоминаний, обрывочные и яркие, как вспышки молнии: ледяная вода, сковывающая движения, обжигающая лёгкие; абсолютная темнота; беспомощность, парализующая волю; чей-то крик, который никто не слышит, может быть, его собственный.

Кап. Кап. Кап.

Звук участился, превратившись в издевательский, неумолимый стук. Теперь это был не просто раздражитель, это было вторжение. Систематическое, методичное уничтожение его реальности. Его крепость дала течь. Его мир тонул, и он чувствовал, как почва уходит из-под ног, хотя сидел в своём надёжно стоящем на полу кресле.

С дрожащей, непослушной руки он нащупал на столе холодный корпус телефона. Единственный номер быстрого набора. Палец дрогнул, прежде чем нажать кнопку вызова, будто это была кнопка самоуничтожения.

Гудки казались бесконечными, каждый – ударом по нервам. Он прижал трубку к уху, сжимая её так, что кости белели.

– Алло, сынок? – голос отца, был спокоен и немного устал, как всегда, в этот час. Он, наверное, смотрел телевизор или читал газету. Обычная жизнь.

– Папа… – его собственный голос прозвучал хрипло и чуждо, голос незнакомца, живущего в его теле. – Вода… она снова здесь.

Он не мог говорить громче шепота. Сказать – значит признать, что кошмар реален, что он здесь, в его убежище. Значит, дать ему силу.

– Что? Где? Александр, успокойся, дыши. Говори четко. Какая вода?

– С потолка. Капает. В кабинете. – Он сглотнул ком в горле, чувствуя, как предательские слезы подступают к глазам. Ярость на собственную слабость смешалась со страхом. – Пап, я не могу… Я не могу это видеть. Сделай что-нибудь. Она… она повсюду.

В его голосе прозвучала мольба, детская и отчаянная. Тридцать четыре года, гениальный ум, способный вычислять траектории нейтронных звёзд и фильтровать космический шум в поисках разума, и он беспомощен, как ребёнок, перед каплей воды, падающей с потолка.

– Хорошо, сынок, хорошо. Не смотри на неё. Уйди в спальню, полежи. Я позвоню в управляющую компанию, отправлю мастера, он все посмотрит.

– Нет! – его голос сорвался на крик, резкий, полный неподдельного ужаса. – Никого! Ты слышишь? Никого сюда! Никаких мастеров!

Мысль о том, что в его святилище, в этот стерильный мирок, ворвётся чужой человек, с чужими запахами пота и табака, чужими звуками тяжёлых шагов, со своим хаосом и непониманием, была почти так же ужасна, как и сама вода.

– Александр, без мастера мы не…

Внезапный резкий, пронзительный звонок в дверь разрезал тишину, словно ножом. Александр вздрогнул всем телом, едва не выронив телефон. Сердце бешено заколотилось, выпрыгивая из груди. Браслет на запястье завибрировал с новой силой, замигал красным. Пульс 145. Красная зона. Паническая атака на пороге.

За дверью послышался голос. Женский. Негромкий, но чёткий, без суеты, поставленный. Голос, привыкший быть услышанным.

– Здравствуйте! Соседка сверху. У вас всё в порядке? У меня на кухне был небольшой потоп, прорвало трубу.

Он не отвечал. Замер, как зверь, почуявший опасность, втянув голову в плечи. Дышал коротко и прерывисто, воздух свистел в сжатых лёгких. Весь мир сузился до этой деревянной плоскости двери, за которой стоял враг. Незваный, шумный, влажный враг, олицетворяющий собой все, что было за пределами его квартиры – непредсказуемый, опасный, враждебный мир.

– Алло? – голос за дверью прозвучал ближе, наверное, она прижалась ухом, пытаясь что-то расслышать. – Я знаю, вы дома. Свет горит.

Сделать вид, что его нет. Притвориться мёртвым. Она уйдёт. Она должна уйти, если поймёт, что здесь никого нет. Он мысленно взывал к ней, пытаясь силой воли, всей мощью своего интеллекта, отогнать её от своей двери, сделать невидимой.

Но она не уходила. Послышался тихий, почти раздраженный вздох.

– Ладно. Слушайте, я из МЧС, меня Вера зовут. Я могу помочь. Откройте, пожалуйста. Это ненадолго.

МЧС. Спасатель. Ирония судьбы была такова, что он чуть не рассмеялся – горько, истерично, безумно. Спасатель. Пришла спасать его. От капель с потолка. От его собственного, вывернутого наизнанку страха. Этот мир был абсурден и жесток.

Ярость, внезапная и ослепительная, поднялась из груди, сжигая панику, затмевая страх. Ярость на эту проклятую воду, на эту женщину, на отца, на весь мир, который не оставлял его в покое, который постоянно пытался вломиться в его последнее пристанище.

Он рванулся к двери, его тело, секунду назад парализованное страхом, теперь двигалось на чистом адреналине. Он прижался лбом к холодной, гладкой поверхности двери, чувствуя, как дерево передаёт вибрацию его голоса.

– Уходите! – проревел он, и голос сорвался, стал хриплым, полным немой боли и первобытной ярости. – Убирайтесь отсюда! Оставьте меня в покое! Вы все… оставьте меня!

Он бил кулаком по косяку, несильно, но с отчаянием. Шум должен был её отпугнуть, как отпугивает диких животных. Он должен был показать, что эта территория занята, что здесь живёт зверь, которого лучше не тревожить.

Наступила тишина. Глубокая, оглушительная, тяжёлая. Даже капли на мгновение замолчали, испуганные его криком. Он стоял, тяжело дыша, прислонившись к двери, прислушиваясь. Ни звука. Ни шагов. Ничего.

«Ушла», – с облегчением, похожим на физическую слабость, подумал он и медленно, как подкошенный, сполз по двери на пол, чувствуя, как мелкая дрожь пробирает все тело, выжимая последние силы. Кризис миновал, адреналин отступал, но опустошение, что пришло на смену, было почти физической болью, ломотой во всех костях. Он обхватил голову руками, сжав виски. Его хрупкое равновесие, стоившее месяцев работы, – разрушено. И теперь ему предстояло собирать себя по кусочкам снова. В одиночестве. Всегда в одиночестве.

***

Вера отшатнулась от двери, будто от его крика донёсся не просто звук, а физический толчок, волна отчаяния и ненависти. Резкость, неподдельная боль, животный ужас в этом хриплом, сорванном мужском голосе – это был не просто испуг или брюзгливое раздражение. Это был вопль загнанного в угол, прижатого к стене существа, защищающего свою последнюю нору.

«Господи, – промелькнуло у неё в голове, и рука сама потянулась к горлу, – что же я наделала?»

Она отошла на пару шагов, прислонилась к холодному, обшарпанному бетону подъездной стены, нуждаясь в опоре. В руке она все ещё бессознательно сжимала мокрую тряпку, которой вытирала воду у себя на полу. Профессиональное чутье, заточенное на помощь, на действия в критической ситуации, столкнулось с чем-то иным – с непроницаемой, глухой стеной чужой, незнакомой ей психической боли. Агорафобия. Она читала об этом. Но читать и столкнуться лицом к лицу – это было совсем другое.

«Из МЧС, Вера. Я могу помочь». Идиотка. Помочь. Своим настойчивым стуком и «чётким» голосом она лишь вскрыла нарыв, усугубила все своим вторжением, своим желанием «исправить».

Внутренний монолог закрутился по знакомой, выжженной колее вины. Всегда она лезла напролом, всегда – с самыми лучшими, самыми правильными намерениями. Спасти, помочь, решить проблему. И всегда, всегда получалось только хуже. Вспомнилось строгое, усталое лицо начальника после того провального вызова полгода назад: «Волкова, надо было ждать подкрепления, не лезть одной». Вспомнилось лицо того молодого парня, которого она не успела вытащить из горящего цеха… Его широко открытые, невидящие глаза, застилаемые дымом. А теперь вот этот, невидимый, за дверью. Ещё один человек, кому нужна помощь. Чью боль, чьё убежище лишь осквернила своим присутствием.

Но под слоем профессиональной вины и досады на себя, глубоко в подсознании, копошилось другое чувство – жгучее, неотвязное, почти непрофессиональное любопытство. Её мозг, настроенный на анализ ситуаций, уже не думал о том, что с его потолком, хотел разобраться, что с человеком за дверью. Такой реакции на простой вопрос о протечке не бывает. Это была не просто боязнь людей или нелюдимость. За этой дверью была не просто квартира. За этой дверью была целая вселенная боли, запертая на все замки, отгороженная от мира. И она, сама того не желая, стала тем метеоритом, что врезался в её хрупкую, выстроенную атмосферу, вызвав катастрофу.

Она посмотрела на запотевшее, грязное окно в подъезде, за которым медленно, лениво оседал на землю екатеринбургский мокрый снег, превращая серый асфальт в хлюпающую кашу. Еще одна неудача. Еще одна маленькая смерть. Ещё одна рана, нанесённая и полученная. Вера глухо вздохнула, оттолкнулась от стены и пошла к себе, оставляя за спиной запертую дверь и тихий, полный отчаяния стук чужого, израненного сердца. Но то самое зерно любопытства, тревожное и настойчивое, было посеяно. И оно, против её воли, шевельнулось где-то глубоко внутри, рядом с её собственной, ещё не зажившей и ноющей раной.