Читать книгу Созвездие надежды - - Страница 3

Тишина, наступившая после ухода соседки, была иной. Она не была прежней, насыщенной смыслом и порядком. Она была выжженной, мёртвой, как поле после битвы. Александр не спал всю ночь. Он пытался работать. На мониторах по-прежнему мигали графики, но мозг отказывался воспринимать информацию. Он был целиком и полностью сосредоточен на звуке за дверью. На памяти о том голосе. «Меня Вера зовут». Чёткий, спокойный, без истеричных нот. Голос человека, который привык, что его слушаются. Голос из того мира, от которого он отгородился.

Он знал, что отец не оставит его в беде. Павел Иванович действовал методично и настойчиво, как и во всем. Утром, около десяти, раздался звонок на стационарный телефон. Александр, дремавший в кресле, вздрогнул и схватил трубку.

– Сынок, это я. – Голос отца звучал устало, но твердо. – Сейчас к тебе зайдёт соседка сверху, Вера. Та самая, из МЧС. Она… – Пауза. Александр почувствовал, как по телу разливается ледяной ужас. – Она затопила тебя. Случайно. У неё вчера прорвало трубу на кухне..

– Что? – выдохнул Александр, не понимая.

– Она очень винит себя. Узнала от других соседей, что ты… что не выходишь. Она придёт с мастером, чтобы оценить ущерб и сразу начать ремонт. Я буду с ними.

– Никого! – выдохнул Александр, вцепившись в трубку. – Я говорил! Никого!

– Александр, слушай меня. – Голос отца стал жёстче, в нем зазвучали стальные нотки, которые Александр помнил с детства. – Это ЕЁ вина. ЕЁ ответственность. И она её признает. Она хочет все исправить за свой счёт, быстро и качественно. Я договорился. Они зайдут, осмотрят и уйдут. Ты можешь не выходить к ним. Закройся в спальне.

Мысль о том, что его кабинет, его святая святых, будет осквернена присутствием тех, кто это самое осквернение и устроил, заставила его содрогнуться.

– Они… они долго? – спросил он, и ему было стыдно за этот жалкий, слабый голос.

– Нет. Они осмотрят, составят смету. Ремонт будем согласовывать с тобой дистанционно. Потерпи, сынок. Я сам их встречу и все проконтролирую. Я уже в подъезде.

Александр молча положил трубку. Его мир рушился, и виновница разрушения сейчас придёт констатировать масштабы бедствия.

Он поднялся с кресла, чувствуя, как подкашиваются ноги. Действовать нужно было по протоколу. Его собственному, выверенному протоколу на случай внештатной ситуации. Он прошёл в спальню, достав из шкафа коробку с берушами и тёмными очками. Беруши глушили звук, очки – сводили визуальный контакт к минимуму. Затем он вернулся в кабинет и начал подготовку.

Он не мог позволить им нарушить порядок. Он не мог позволить им трогать его вещи. Быстрыми, отработанными движениями он отключил один монитор, оставив только данные на основном экране. Клавиатуру и мышь он протёр спиртовой салфеткой и убрал в ящик стола. Книги на столе, и так стоявшие ровно, он поправил, выровняв по линейке. Его руки дрожали, но движения были точными. Это был ритуал. Ритуал защиты.

Затем он сел за стол. На экране замерла сложная система удаленного доступа к серверам Уральского филиала Академии наук. Он не собирался работать. Это был щит. Вид его рабочего стола, его цифровой крепости, должен был дать ему хоть какую-то опору.

Ровно через семь минут раздался звонок в дверь. Не в его, а в соседнюю, отцовскую. Потом он услышал, как открывается дверь Павла Ивановича, приглушённые голоса. Потом – скрип ключа в замочной скважине ЕГО двери. Отец имел дубликат. Сейчас он впустит их.

Александр судорожно вставил беруши в уши. Мир погрузился в приглушённое гудение.

– Заходите, – произнёс он, голос его был безжизненным и плоским.

Дверь открылась. В квартиру ворвалась волна чужого воздуха – пахло влажной осенней одеждой, металлом и чем-то ещё, чужим и резким, может быть, одеколоном мастера.

Александр не оборачивался. Он сидел, уставившись в монитор, чувствуя, как каждый мускул его тела напряжён до предела. Он слышал сквозь беруши приглушённые голоса.

– …да, осторожнее, пожалуйста, тут у сына оборудование, – это был голос отца, старающийся быть спокойным.

– Так, а где тут у вас самый большой ущерб? – Громкий, грубоватый мужской голос. Мастер Михаил.

И другой голос. Тише. Женский. Словно нарочно приглушённый.

– Павел Иванович, я… я ещё раз приношу свои извинения. Я не знаю, что случилось, просто …

Вера. Она здесь. В его пространстве. Та самая, чья халатность (а он был уверен, что это халатность, ведь все люди халатны) привела к этому кошмару. Агорафобия – это ведь не только страх открытых пространств. Это страх любого пространства, которое ты не контролируешь полностью. А сейчас он его не контролировал. Совсем. И виновница всего стояла в нескольких метрах от него.

Он сжал руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Нужно было держать себя в руках. Нужно было контролировать хоть что-то.

– Папа, – его голос прозвучал хрипло, он не был уверен, слышно ли его сквозь беруши. – Скажи им. Пол в кабинете. Не наступать на стыки плит. Там проложен кабель.

Отец, стоявший в дверях кабинета, кивнул и перевёл его просьбу.

– Михаил, Вера, осторожнее на стыках плит, тут кабель.

– Ага, понял, – буркнул мастер и прошел дальше, вглубь квартиры.

Александр слышал его тяжёлые шаги, скрип половиц в коридоре. Каждый звук был ударом молотка по его нервной системе. Он закрыл глаза, пытаясь отгородиться. Не получалось.

– Александр? – снова голос отца. – Им нужно посмотреть потолок здесь. Можно? И стены.

Он кивнул, не оборачиваясь. Он не мог видеть их. Видеть – значило сойти с ума.

Шаги вошли в кабинет. Он почувствовал их присутствие спиной, как животное чувствует приближение хищника. Воздух снова изменился, смешавшись с новыми запахами. Пахло мокрой одеждой и чем-то… цветочным? Духи? Мыло? Он не знал. Это был её запах. Запах разрушительницы его покоя.

– Так… – проговорил мастер, свистя сквозь зубы. – Ну, соседка, вы даете. Это ж сколько у вас литься-то должно было, чтобы так тут все промочить. Видите, по стене идёт, углы отходят. Потолок просел в этом месте. Серьёзный ремонт нужен.

– Я понимаю, – тихо отозвалась Вера. – Я все исправлю. Что угодно.

– Папа, – снова заговорил Александр, его голос дрогнул. Он чувствовал, как потеют ладони. – Скажи… скажи ему. Чтобы не трогал книги. И провода. И… чтобы после себя все вытер.

– Он все вытрет, сынок, не волнуйся. Он только замеры сделает.

Александр услышал, как мастер что-то бормочет себе под нос, недовольный. Потом щелчок рулетки, шаги. Мастер ходил по комнате, измеряя масштабы разрушения, которые он, Александр, вынужден был терпеть.

Он рискнул снова бросить взгляд на Веру. Она стояла, прислонившись к косяку двери, и смотрела не на мастера, не на потолок, а на него. На его кабинет. Её взгляд скользнул по стеллажам с книгами, по серверным стойкам, мерцающим синими огоньками, по телескопу в углу, по трём мониторам на столе. Он видел, как её глаза слегка расширились, в них читалось не осуждение, не жалость, а чистое, неподдельное изумление, смешанное с все нарастающим чувством вины.

Это был сложный, многоуровневый порядок, подчинённый своей собственной, строгой логике. Стеллажи были забиты книгами не только по астрофизике и математике, но и по квантовой механике, философии, лингвистике. На стенах висели не только чертежи и формулы, но и звёздные карты, нанесённые вручную на огромные листы ватмана. Возле телескопа стоял небольшой штатив с фотокамерой, направленной в окно – не в небо, а во двор. Рядом лежал блокнот с колонками цифр и пометками: «Кот серый, 07:15», «Девушка с красным зонтом, 18:40», «Грузовик с продуктами, 09:00». Это была его карта внешнего мира. Его способ оставаться в контакте, не покидая убежища.

И среди всего этого – идеальный порядок на самом столе. Карандаши лежали параллельно, под одинаковым углом. Чашка с ручками стояла ровно по центру. Мониторы были выровнены с ювелирной точностью. Стерильный, выверенный порядок его рабочего места.

Вера, казалось, видела и понимала это. Её взгляд был внимательным, анализирующим, как у врача, осматривающего редкого пациента. Она видела не просто затворника, а человека, создавшего целую экосистему для своего выживания. И она, со своим потопом, ворвалась в эту экосистему как варвар.

– Александр… – тихо произнесла она, сделав шаг вперед. Он напрягся, но не отдёрнул взгляд. – Я… я не знаю, что сказать. Простите. Я принесла вам этот кошмар. И я сделаю все, чтобы его исправить. Честное слово.

Он не ответил. Просто смотрел на неё. Он видел искренность в её глазах. И усталость. Ту самую усталость, которую он видел в зеркале.

Мастер между тем закончил с замерами.

– Ну, вроде все, – произнёс он, спускаясь со стремянки. – Я все посчитаю, смету Павлу Ивановичу передам. Ремонт начнём, как только материалы закупим.

– Спасибо, Михаил, – сказал отец. – Александр, все, они уходят.

Александр кивнул, не оборачиваясь. Он снова уставился в монитор, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. Самое страшное позади. Они уходят. Его мир будет снова принадлежать ему.

Он слышал, как они прощаются с отцом. Шаги затихли в коридоре. Хлопок двери прозвучал как самый прекрасный аккорд в его жизни.

Тишина. Снова тишина. Но чтобы вернуть её, ему пришлось пережить вторжение. Позволить чужим людям, и в первую очередь виновнице, зайти в своё святилище. Пойти на контакт.

Он снял беруши. В ушах стоял звон. Не от падения капель. Физическое вторжение воды было локализовано. Но вторжение в его психику состоялось. И он знал, что образ этой женщины – Веры, спасателя, разрушительницы и просительницы, смотревшей на его мир с изумлением и виной, – теперь навсегда останется в его памяти. Как и осознание того, что его крепость, какой бы прочной она ни казалась, уязвима. И что иногда, чтобы защитить её, приходится вступать в переговоры с внешним миром. Даже с тем, кто этот мир принёс на своих подошвах и в своей нечаянной вине.

Отец заглянул в кабинет.

– Все нормально, сынок? – спросил он тихо.

Александр кивнул, все ещё не в силах говорить. Он был истощён, как после марафона.

– Она… Вера… просила передать ещё раз извинения, – добавил отец.

Александр сидел, не двигаясь, прислушиваясь к отзвукам вторжения, затаившимся в скрипевшей где-то половице, в молекулах чужого запаха, медленно оседавших в его воздухе. Это была тишина после бури.

Он поднял взгляд и увидел своё отражение в тёмном экране монитора – бледное, искажённое маской усталости и перенесённого унижения. Но в глубине широких зрачков, за стеклом очков, теплилась крошечная, едва различимая точка. Точка нового понимания. Сегодня он не просто выдержал осаду. Это была не победа над самими собой.

И за этим открытием, как тень, стоял её образ – виноватые, умные глаза, в которых читалось не просто сожаление, а попытка понять законы его вселенной. Она принесла ему потоп, но вместе с водой в его запертый мир просочился и луч чужого, живого внимания. И этот луч, против всякой логики, не обжёг, а смутно согрел озябшую за годы одиночества душу.