Читать книгу Созвездие надежды - - Страница 4

Утро выдалось на удивление спокойным, почти сонным. Вера сидела за компьютером, составляя отчет о вчерашнем потопе для страховой компании. Каждое напечатанное слово отзывалось в ней тупым уколом стыда. «Прорыв гибкой подводки на кухне в квартире №… ущерб, нанесенный имуществу соседа снизу в квартире №…» Сосед. Не просто безликий сосед. Александр. Его бледное, как полотно, напряженное лицо, его спина, окаменевшая перед монитором в защитной позе, весь этот хрупкий, выстроенный с невероятным трудом и упорством мир, в который она вломилась. Она, пожарный, человек, призванный стоять на страхе порядка и безопасности, сама стала источником разрушения. Ирония судьбы оставляла во рту стойкое послевкусие собственной никчемности.

– Волкова, на вызов! – резкий, металлический голос дежурного пробил тишину оперативной зоны, заставив Веру вздрогнуть и разом отбросить мучительные размышления.

Рефлексы, выработанные годами, сработали быстрее мысли. Через сорок пять секунд она уже занимала свое место в кабине пожарного расчета «А», который с воем сирены вырывался из ворот части и мчался по мокрому от осеннего дождя асфальту. Рядом с ней, на месте второго номера, ерзал молодой Мишка Колесников, недавно пополнивший их команду. Его пальцы нервно барабанили по колену, выбивая несложную дробь.

– Расслабься, – бросила ему Вера, не отрывая взгляда от мелькающих за окном серых, почти однотипных спальных районов. – По данным – запах гари в подъезде жилого дома. Ничего критичного. Скорее всего, какая-то бабушка кашу сожгла.

Она сама произносила эти успокаивающие слова, чтобы заглушить не его нервозность, а свой собственный, поднимающийся из глубины души трепет. Бытовые вызовы выматывали по-другому, подтачивали изнутри, копались в закоулках памяти, безжалостно напоминая, что любая большая катастрофа всегда начинается с малой, бытовой оплошности.

На месте, в панельной девятиэтажке 70-х годов постройки, их уже поджидала взволнованная женщина в махровом халате и тапочках на босу ногу.

– Ой, родные, наконец-то! – затараторила она, хватая Веру за рукав форменной куртки. – Воняет паленым, аж в горле першит! У меня же астма, я задохнуться могу!

Вера мягко, но твердо освободила рукав. Ее лицо выражало спокойную сосредоточенность.

– Успокойтесь, все будет в порядке. Вы все правильно сделали, что вызвали.

– Проверяем общие зоны: подвал, мусоропровод. Вера и Михаил в подвал, остальные в подъезд, обход по квартирам, – прозвучал голос командира.

Она действовала на автомате, ее тело помнило каждый шаг. Щелчок – и в руке загорелся дисплей газоанализатора. Она вошла в подвал. Воздух был пропитан едким, неприятным запахом тлеющей ткани, ваты. Не открытого огня, а именно тления. Глухого, медленного, коварного.

– Горит где-то, наверное, проводка, – с испугом констатировала женщина, следуя за ней по пятам.

– Нет, – так же уверенно, опираясь на показания прибора, парировала Вера. – Концентрация угарного газа есть, но характерная для тления. Это не электропроводка. Оставайтесь здесь.

Ее движения были выверенными и экономичными, голос – ровным, спокойным, властным. Она была здесь профессионалом, экспертом, и это знание, эта роль были единственной твердой почвой под ногами в зыбком мире ее собственных страхов.

В сыром, темном подвале, освещенном лишь фонарями, запах стоял густой и удушливый. Луч фонаря выхватил из тьмы сломанные стулья, какие-то тряпки, сваленные у стен. И в этой груде, у самого основания бетонной шахты мусоропровода, дымился, не разгораясь, старый, пропитанный бог знает чем ватный матрас.

– Нашел, – крикнул Мишка, и в его голосе слышалось облегчение от найденной, понятной причины.

Они быстро, без лишней суеты, залили матрас водой из ранцевого огнетушителя, вытащили его на улицу и раскидали на части, окончательно ликвидировав очаг тления.

Инцидент был исчерпан. Кризис миновал. Женщина с астмой благодарила их, чуть не плача. Молодой Мишка смотрел на нее с нескрываемым обожанием, как смотрят на гуру, впервые увидев мастерство в деле. По всем законам жанра, она должна была чувствовать легкое удовлетворение, приятную усталость после хорошо выполненной, хоть и не сложной работы. Но вместо этого внутри, в самой глубине, все сильнее сжималось в холодный, тугой и невероятно тяжелый комок. Предчувствие.

Они вернулись в часть. Расчет поставили на боевое дежурство. Вера, сняв тяжелую каску, пошла в санузел, чтобы умыться и смыть с лица городскую пыль, смешанную с запахом гари. Она подставила ладони под струю холодной воды, и тут ее нос, тренированный годами, снова уловил его. Тот самый запах. Не просто тлеющего матраса, а именно тот, который въелся в подкорку памяти навсегда. Сладковатый, тяжелый, удушающий, с едкой примесью горелой синтетики, древесины и… чего-то еще, органического, о чем она не смела думать. Он шел от ее собственной куртки, от рукавов, от волос.

И вдруг, сердце, только что бившееся ровно и спокойно, словно сорвалось с цепи. Оно рванулось с места, заколотившись в грудной клетке с такой силой и яростью, что она невольно, судорожно схватилась за холодный край фарфоровой раковины. В ушах поднялся оглушительный, высокочастотный звон, заглушающий все остальные звуки. Воздух в небольшом помещении стал густым, вязким, как кисель, его катастрофически не хватало. Перед глазами поплыли темные и светлые пятна, сливающиеся в причудливые, пугающие узоры.

«Не сейчас. Только не сейчас. Держись. Ты в части. Все кончилось».

Но ее собственное тело ее не слушалось. Память тела, запечатленная на клеточном уровне, была сильнее голоса разума. Перед глазами, сквозь пелену слепящих пятен, поплыли картинки, которые она держала за семью замками в самом дальнем и темном чулане сознания. Языки огня, лижущие дверной косяк, обугленная краска, вздувающаяся пузырями. Ее собственный, сорванный на хрип крик: «Есть кто живой?! Отзовитесь!» Оглушительный, страшный грохот обрушающейся где-то внутри балки. И тот парень, подросток. Его лицо, испуганное, закопченное, с безумными от ужаса глазами, в проеме окна на третьем этаже. Его протянутая, беспомощная рука в клубах едкого дыма. Она почти дотянулась… Еще сантиметр… Почти…

– Вера? Ты как? Ты в порядке?

Голос Мишки доносился словно сквозь толстый слой ваты. Она с трудом сфокусировала взгляд. Он стоял в дверях и смотрел на нее с нескрываемым недоумением и зарождающейся тревогой. Она понимала, как должна выглядеть со стороны: стоит, сцепив белыми от напряжения пальцами край раковины, дышит коротко, прерывисто и громко, как рыба, выброшенная на берег, вся сотрясаясь от внутренней дрожи.

– Ни… ничего, – выдавила она, отшатнувшись от раковины, будто ее ударило током. Голос был чужим, сиплым. – Просто… голова закружилась.

Она попыталась сделать шаг к выходу, но ноги вдруг стали ватными, непослушными. Ей пришлось прислониться к холодной кафельной стене, чувствуя, как по спине, под форменной одеждой, струится ледяной, липкий пот. Сердце колотилось где-то в основании горла, готовое выпрыгнуть наружу. Казалось, еще немного – и она потеряет сознание.

– Тебе плохо? – в голосе Мишки зазвучала уже откровенная паника. – Может, врача вызвать? Или Игорю Станиславовичу сказать?

– Нет! – ее ответ прозвучал слишком резко, почти грубо, отчаянно. – Не надо. Никого. Все пройдет. Отойду.

Она зажмурилась, пытаясь поймать ритм дыхания, вытеснить жуткие образы. «Вдох. Выдох. Ты в части. Все в порядке. Огонь потушен шесть месяцев назад. Все в порядке». Но старая, заученная мантра не работала, разбиваясь о неистовый крик ее нервной системы. Ее тело кричало, что все не в порядке. Что она все еще там, в том аду, из которого не выбралась до сих пор, и, возможно, не выберется никогда.

Приступ начал отступать так же внезапно, как и накатил. Адреналиновая волна схлынула, оставив после себя невероятную, свинцовую усталость, дрожь в подкашивающихся коленях и одно-единственное, жгучее, всепоглощающее чувство – стыд. Она медленно открыла глаза. В дверях, позади Мишки, стояли еще двое коллег из соседнего расчета. Они не произносили ни слова, но их взгляды, полные недоумения, настороженности и какой-то неловкости, были красноречивее любых слов. В их мире, мире сильных, жестких и надежных людей, не было места такой слабости. Ты либо справляешься с нагрузкой, с памятью, со страхом, либо уходишь. А она только что наглядно, при свидетелях, продемонстрировала, что больше не справляется.

– Ладно, разбежались, работы нет? – раздался спокойный, ровный, но не терпящий возражений голос начальника караула, майора Игоря Станиславовича. Он появился в конце коридора, и его одного взгляда хватило, чтобы все, кроме Веры, поспешно ретировались. – Волкова, ко мне в кабинет. Сейчас же.

Она поплелась за ним по длинному коридору, чувствуя себя не пожарным с десятилетним стажем, а провинившейся школьницей, пойманной на откровенной шалости. Ее ноги были ватными, каждый шаг давался с трудом. Кабинет начальника пахло, как всегда, старым деревом письменного стола, крепким кофе и незримым, но ощутимым запахом власти и ответственности.

– Садись, – он указал на стул перед столом, а сам прошел за него, занимая свою командирскую позицию.

Она послушно опустилась на стул, сгорбившись, не в силах поднять на него глаза. Она смотрела на свои руки, лежащие на коленях, и видела, как они мелко-мелко дрожат.

– Это что сегодня было, Вера? – спросил Игорь Станиславович без каких-либо предисловий. Его взгляд был тяжелым и пристальным. – На ровном, можно сказать, спокойном месте. На вызове. Что с тобой, объясни.

– Голова закружилась, – пробормотала она в пол, ненавидя себя за эту жалкую, детскую ложь. – Давление, наверное. Погода.

– Не ври мне, – отрезал он, и в его голосе впервые зазвучала не просто строгость, а усталое разочарование. – Я тебя знаю, Волкова, почти пять лет. Ты была железной. Пока не стала… Это уже не первый случай, я за тобой наблюдаю. После того случая на Заводской… ты не та. Ты выдыхаешься.

Она молчала, сжимая и разжимая пальцы. Что она могла сказать? Признаться, что запах гари теперь вызывает у нее дичайшую панику? Что она по ночам просыпается от того, что не может дотянуться до чьей-то руки? Что она видит лица погибших в каждом темном окне горящего здания? Это был бы окончательный и бесповоротный приговор ее профессионализму.

– Я не могу рисковать, – продолжил начальник, и теперь в его голосе слышалась не злость, а тяжелая, выстраданная ответственность командира, отвечающего за жизни. – Ни тобой, ни ребятами в твоем расчете, ни людьми, которых мы с тобой обязаны спасать. Ты меня понимаешь?

Она молча кивнула, чувствуя, как по щекам у нее скатываются две предательские, горячие слезы. Она смахнула их тыльной стороной ладони с яростью, направленной на саму себя.

– С сегодняшнего дня – отстраняю от оперативной работы. До выяснения обстоятельств. Будешь на бумагах, на телефоне, на инструктажах новичков. Выезды – только в случае крайней необходимости и по моему личному разпоряжению.

От этих слов, произнесенных спокойным, казенным тоном, внутри у нее все оборвалось и провалилось куда-то в ледяную бездну. Оперативная работа, выезды, этот адреналин, эта жизнь на острие – все это было не просто работой. Это было ее жизнью, ее смыслом, ее единственной и настоящей идентичностью. Без этого она была никем. Просто Верой, которая боится темноты, громких звуков и запаха гари. Просто женщиной со сломанной психикой.

– И вот что, – он посмотрел на неё прямо. – Сходи к штатному психологу. Это стандартная процедура после сложных случаев для всех сотрудников. Сходи. Не как приказ. Как просьба. Как просьба старого друга, который не хочет тебя потерять. И для службы, и просто как человека.

– Хорошо, – прошептала она, почти не слышно. – Я… я подумаю.

Выйдя из кабинета, она не пошла в раздевалку, не пошла пить чай с коллегами. Она прошла в пустой, полутемный класс для занятий, где на стенах висели плакаты с правилами оказания первой помощи и схемами пожарных гидрантов. Она села на самый дальний, пыльный стул в последнем ряду и уставилась в огромное окно, за которым медленно, но верно сгущались осенние ранние сумерки. Чувство профнепригодности, горячее и удушающее, накрыло ее с головой, как волна. Она была спасателем, который не мог спасать. Солдатом, который пасует перед выстрелом.

Она сидела так, не двигаясь, не чувствуя течения времени. Потом ее взгляд, блуждающий по комнате, упал на смартфон, лежащий на коленях. На экране горело уведомление о новом сообщении. Она машинально провела по нему пальцем. Это был сосед Павел Иванович. «Вера, добрый день. Я отправил вам смету от мастера.»

И вдруг, сквозь толщу отчаяния и саморазрушения, пробилась другая, странная и неожиданная мысль. О другом затворнике. О человеке, который тоже был пленником своего прошлого, запертым в четырех стенах своей квартиры, своего страха. Он, дрожащий от ужаса при звуке капель воды, нашел силы взять на себя крупицу ответственности, даже находясь в эпицентре собственного кошмара. А она? Она, прошедшая огонь, воду и медные трубы, сломалась и превратилась в комок дрожащих нервов от одного лишь запаха тлеющего матраса.

Это осознание не принесло ни капли утешения. Оно было горьким и унизительным. Но в нем, в этой нелепой параллели, заключалась какая-то искорка, крошечный проблеск. Она была не одна в своей тюрьме. Ее тюрьма была из страха и памяти, его – из страха и бетона, но они были соседями по несчастью.