Читать книгу Сестра печали и другие жизненные истории - - Страница 14

Вскоре начались поля – неширокие поля, разделенные межами, – потом вдали показалась деревня. Дорога стала шире, наезженнее. Через деревню я прошел быстрым шагом, я еще боялся, что меня опознают и вернут к тетке; у крайней избы я спросил какого-то мальчишку, эта ли дорога ведет к реке, и он ответил, что эта.

С полустанка к реке я направился, чтобы сесть на пароход. С этой целью я и теперь шел к ней. Но нет, теперь не только с этой целью. Постепенно река в моем воображении приобретала все новые качества: я устал в дороге и мне стало казаться, что на реке я хорошо отдохну; я проголодался – на реке буду сыт; в дороге было грустно и одиноко – на реке будет весело и найду друзей.

Уже вечерело, когда в просветы меж стволами деревьев блеснула вода.

Река была широка и пустынна. Никакой пароходной пристани не было здесь, да и быть не могло. Только на том берегу виднелась будочка паромщика и паром, причаленный к бревенчатому помосту. Здесь же лишь две черные смоленые лодки покачивались у берега, позванивая железными цепями. Широкий плес уходил вдаль, в синеватый предвечерний туман; одинокая птица невесело кричала в кустах, с тихим шипением накатывалась вода на береговой песок.

Я почувствовал себя бездомным, забытым всеми, мне стало жаль себя; будто река обманула меня, зазвала к себе – и обманула. Мне захотелось лечь и заплакать, но я этого не сделал, а пошел дальше, вверх по течению.

Еще не стемнело, и, несмотря на усталость, было приятно идти по ровному прибрежному песку. Я снял ботинки и, связав шнурки, повесил через плечо; сырой песок утишал боль в ногах, ластился к ступням. Вот только есть хотелось все сильнее, и баульчик, в котором не было теперь хлеба, казался все тяжелее и оттягивал руку. Присев на пенек, я раскрыл баульчик; решил поискать в нем крошек и выбросить все ненужное: в походе иголка тяжела.

Действительно, я нашел несколько хлебных крошек. Затем я вынул книгу «Маленький путник на дальней дороге» и задумался. В начале пути я думал, что книга эта поможет мне в трудные минуты, но за эти дни чуть-чуть поумнел и уже не верил в достоинства маленького путника: больно легко все дается ему в пути. Куда он ни придет – то ему добрый полисмен поможет, то добрая мисс, а под конец дядя умирает и за хорошее поведение все деньги оставляет в наследство маленькому путнику.

Нет, тут что-то не то…

Раскрыв наугад книжку, я прочел:

«„…Ты хороший мальчик, ты веришь в милосердие нашего Господа, и он не оставит тебя на дальней дороге“, – сказал пастор, ласково погладив по голове маленького путника. Затем добрый служитель церкви привел Джона в свою квартиру. „Входи, входи, не бойся – ты у друзей, – молвил он мальчику, вводя его в столовую. – Эмилия, дети, знакомьтесь: это племянник миллионера Стеннея, он ищет своего дядю, а пока будет у нас желанным гостем“. Воздав молитву богу, семья, вместе с маленьким путником, села за скромную, но сытную трапезу…»

«А что бы сказал и сделал пастор, если б мальчик не был племянником миллионера, а таким вот, как я?» – подумалось мне, и у меня шевельнулось подозрение, что не сидеть бы тогда мальчишке за столом у пастора.

Нет, эта книга не могла мне служить дорожным справочником, а главное, она была очень тяжела по весу, бумага плотная, переплет толстый. Я подумал-подумал – и положил книгу на пенек.

И вот аккуратный маленький миллионер остался лежать на березовом пне, а я пошел дальше, вверх по реке.

Над рекой встал белый туман, а лес по берегу потемнел, вырос; сосна на дальнем мысу вытянулась до звезды.

Скоро потемнело совсем, стало холодно.

Полоса прибрежного песка белела в темноте. В ушах у меня шумело, голова кружилась, будто я долго катался на карусели, а во рту был вязкий металлический привкус.

Теперь меня вела вперед только надежда.

Великая вещь – надежда. Она невесома, легка, но всегда жива в человеке, и ее не погасить, не убить. Попробуйте кованым сапогом наступить на солнечный зайчик – солнечный зайчик затанцует на сапоге, издеваясь над вами, попробуйте завалить, задавить его могильной плитой – он прыгнет поверх могильной плиты, запляшет на ней, все такой же светлый.

Но в те часы, на берегу ночной реки, надежда у меня была скромная, небольшая, по моему возрасту и росту: только бы отдохнуть да поесть. Пока что и она не сбывалась.

И вдруг вдали мелькнул красноватый свет.

«Наверно, это только кажется», – подумал я, но все же ускорил шаг. Опять вспыхнул вдали свет, будто подманивая меня; теперь он был яснее. Но огонь ночью виден издалека, и долго мне пришлось еще идти, прежде чем я к нему приблизился.

Шагах в пятидесяти от костра я остановился, встал за дерево, чтобы приглядеться и прислушаться, что там за люди.

Костер был разложен на прибрежной зеленой лужайке, над ним висел большой котел, вокруг полулежало четыре человека, а пятый хлопотал над котлом, мешал в нем большой ложкой. Сквозь алый пар видно было его озабоченное, улыбающееся лицо.

Ко мне долетели слова этих людей. Речь шла о каком-то Дорине, который «плохо вел пикетаж». Что такое «пикетаж», я не знал, я знал, что есть слово «абордаж» – пиратское слово.

– Рейки правильно вбить не умеет, бегает, суетится… Неужели лучше работника не могли прислать, – сердито говорил один из полулежащих у огня.

– Брось, Сергей Петрович, ты тоже молод был, – возражал другой.

– Хватит споров, скоро уха будет! – промолвил тот, что мешал в котле.

– Алексей Семенович, хорошая уха получается? – спросил кто-то.

– Еще того не хватало, чтобы она плохая была, сколько верст ради нее проехали!

Как только было произнесено слово «уха», у меня даже сердце захолонуло от голода, но я все стоял за деревом, никак не мог решиться выйти.

Меж тем котел сняли с огня, нарезали хлеба, достали ложки.

Тогда я вышел из-за дерева и пошел к людям. Заслышав мои шаги, они встрепенулись.

– Кто это там бродит? – спросил сердитый, который бранил неизвестного мне Дорина.

– Это я.

– Кто «я»?

Тут мне пришлось подойти к огню.

– Откуда ты, прелестное дитя? – удивленно спросил тот, что варил уху.

– Я в лесу заблудился…

Тогда все вразнобой стали расспрашивать меня, откуда я, и долго ли бродил по лесу, и сколько мне лет. А я стоял и не знал, что говорить. Про бабушку врать не хотелось, а ничего другого придумать я не мог – не подготовился.

– Э, да он есть, верно, хочет! – догадался один из них. – Хочешь есть, мальчик?

– Хочу, – ответил я.

– Будешь есть с нами, – сказал сердитый и сунул мне в руки свою ложку.

– А вы чем же есть будете, Сергей Петрович? – спросил его кто-то.

– Потом поем.

– Ну, ешь с нами, мальчик, ты здоров ведь? – сказал тот, что готовил уху.

Я замялся. Вдруг ответишь «здоров» – ухи не дадут, скажут: «Ты здоров, так сам рыбки налови». А ответишь – нездоров, так скажут: «Тебе уху вредно есть». Поэтому я ответил дипломатически:

– У меня корь была в детстве, а сейчас ничего.

– Ну ешь, ешь!

Потом меня положили спать на брезент и накрыли чем-то. Сквозь сон я помню, кто-то подошел ко мне и еще набросил на меня какую-то одежду, чтобы было теплее.

Когда я проснулся, все были уже на ногах и собирались уходить. Звали и меня с собой, обещали устроить в детский дом, но я отказался. Я хотел в Москву.

Как выяснилось, эти люди были строители-железнодорожники, они строили или собирались строить железнодорожную ветку, которая должна была пройти верстах в десяти отсюда; сюда же они приехали в лодке на рыбалку. Я простился с ними, на дорогу они дали мне буханку хлеба и два больших куска сахара.

Больше я не встречал этих людей, но я помню их и желаю им добра.