Читать книгу Сестра печали и другие жизненные истории - - Страница 15

И вот я снова шел по береговому песку. Идти было легко, я отдохнул за ночь и был сыт. Все было хорошо, но погода хмурилась, с севера надвигались тучи. Приближалась гроза, последняя осенняя гроза.

И река потемнела, и все затихло кругом, как всегда бывает перед грозой. Лес стоял черный, сплошной, все деревья будто сдвинулись, стали вплотную одно к другому, как стадо перед волком.

Гроза пришла. Над землей и водой гремел гром, скрещивались и ломались молнии, ливень хлестал по реке, по лесу, по дереву, под которым стоял я.

Хорошо смотреть на ливень из окна, еще лучше бежать под ливнем к дому, не выбирая дороги, весело шлепая по лужам; но плохо в ливень путнику. Хоть я и под деревом стоял, но все равно вымок до нитки и весь дрожал от холода. Ни к селу ни к городу вспомнилось, что на Последней улице про Португалова говорили, будто он никогда не ходит в баню, так как цыганка ему нагадала: твой дом сгорит в то время, когда ты будешь мыться в бане. А дождь все лил, лил, хоть гроза и кончилась. Надо было продолжать путь.

И я пошел, пошел быстрым шагом, чтобы согреться на ходу. Не тут-то было: чем дальше, тем холоднее мне становилось.

Так прошел я часа три-четыре и вдруг почувствовал, что вся усталость вернулась ко мне, будто ночью и не отдыхал. А дождь все лил; теперь он был мелкий, тихий.

Хотелось лечь, закрыть глаза. И я на секунду закрыл глаза, и тогда меня сразу закачало, земля словно вырвалась из-под ног, я чуть не упал – и побрел дальше. Теперь мне стало жарко, но в то же время я так дрожал, что зуб на зуб не попадал. Какая-то сонная легкость вошла в тело, это ощущение даже не было неприятным, однако я понял, что захворал.

Так я прошел еще часа два. Дождь перестал, лишь ветер дул толчками, раскачивая деревья; но теперь мне было безразлично, холодно или тепло кругом. Я шел словно в иной атмосфере, словно окруженный невидимой броней; все, что было кругом, огибало, обтекало меня; хоть пулей стреляй, и та, казалось бы, обогнула меня в своем полете. Уже и прошлое, и настоящее были для меня как сон, они слиплись, сплавились. Я чувствовал, что нужно идти, иначе будет хуже. Вдруг я увидел лодку, причаленную к берегу, и женщину возле лодки – и прошел мимо, потому что мне подумалось, что это только кажется. Но женщина окликнула меня:

– Что с тобой, парнишка?

Я остановился и молча смотрел на нее. Это была пожилая женщина в вязаном сером платке. В руках она держала снаряд – так мне почудилось тогда. Она завернула снаряд в какую-то тряпку и осторожно, чтобы не взорвался, положила на дно лодки. «Взорвется сейчас», – лениво подумал я. И мне было все равно, взорвется или нет.

– Да ты совсем болен, парнишка, – проговорила женщина. – Идешь-то куда?

– На пристань, – сонно ответил я.

– Где же тут пристань? Ты не в ту сторону идешь. Откуда сам-то?

– Оттуда… – я хотел махнуть рукой, показать, откуда иду, но рука поплыла не в ту сторону, я закачался и едва не упал.

– Не дойти тебе такому, – проговорила она и схватила меня за руку. Потом опасливо огляделась вокруг и спросила: – Ты один?

– Один, – сказал я.

Она повела меня за руку по узкой тропке. Долго вела или нет, не помню, но вот в сумерках показалась в лесу избушка, совсем маленькая, вроде баньки, и запахло чем-то странным – не разберешь, приятен был этот запах или противен.

«Кажется, так у тетки в гостиной по праздникам пахло», – смутно вспомнилось мне, и я хотел вырваться из рук женщины.

Но из двери избушки вышел мужчина с бородой, в черной фуражке.

– Кого ведешь? – зло спросил он у женщины. – Чего ж не уехала? Четверть-то не разбила, чего доброго?

– Мальчишка захворал, – ответила женщина.

– Мальчишка? А тебе какое дело? Откуда он взялся?

– Да захворал он, с ног валится.

– Затвердила: «захворал», «захворал»…

Слова спорящих долетали до меня независимо от движений их губ и жестов. Бывает порой, что в звуковой киноленте звук не совпадает с речью и движениями актеров – или отстает от них, или опережает, – вот и тут так было. Я стоял, держась за ствол дерева, чтобы не упасть, и мне было все на свете безразлично.

Но вот женщина оторвала меня от дерева, повела в избушку. Здесь было почти темно.

– Согреться ему надо – вот что, – сказал мужчина подобревшим голосом и налил чего-то в жестяную кружку. – Пей, – сказал он, – лучше будет, – и сунул мне кружку в руку.

От жидкости в кружке шел тот же запах, которым все здесь было пропитано. Руки у меня дрожали, пить не хотелось. Я поставил кружку на стол.

– Пей, пей, сынок, сразу согреешься, это первач, самый чистый, – и женщина насильно влила мне в рот содержимое кружки.

Меня скрючило, согнуло в дугу от отвращения, чуть не стошнило.

– На, заешь сыром, – сказала женщина и дала мне плоский кусок творога; я съел творог, и противный вкус во рту стал слабее; по телу пошли струи тепла, мне захотелось спать. – Вот в углу и ложись, – проговорила женщина, – да прежде одежду скинь, мокрая вся.

Я пошел в угол, разделся и плюхнулся на сено. Сверху на меня набросили что-то теплое, и я уснул.

Утром я проснулся здоровым; ничем особенным я не был болен – сильный озноб, вот и все. От вчерашнего у меня осталась только легкая слабость да волчий голод.

В избушке было тихо, солнце било в окошко, бородатый мужчина спал на полу поодаль от меня. Одежды моей нигде не было видно. В чем мать родила встал я с пола, отворил дверь – одежда была развешана на ветках и уже высохла. Я стал одеваться.

Было тепло. В синем небе стояло кудрявое облако, раздумывая, в какую сторону плыть. Деревья тихо столпились вокруг избушки – смирные, спокойные, почти примиренные с осенью этим золотым днем; только молодая осинка все звенела, звенела своими листьями, знала, что скоро они опадут.

– А я-то подумал, что ты сбежал, – сказал проснувшийся мужчина, когда я вернулся, уже одетый, в избушку.

Я промолчал.

– Ну, раз не сбежал, так собирайся, сейчас поедем. Устрою тебя в сад. Сад будешь сторожить, а пока ешь, – он показал мне на хлеб и творог, лежавшие на столе.

– Спасибо, – сказал я.

– Я-то сразу понял: не пристань тебе нужна, приткнуться тебе надо куда-нибудь. Чем бродить без толку – все лучше сторожить. Хоть у дела будешь.

Я обрадовался этому предложению. Это хорошо – сторожить сад. И яблоки можно есть.

– На еще хлеба, – молвил мужчина. – Ты не бойся, ешь.

– Спасибо, дяденька.

– А я уж для опохмелки, чтобы день хорошо начать… – И он отлил из бутыли самогона и, бодро крякнув, опрокинул жестяную кружку себе в горло. – Да, это хорошо, – проговорил мужчина. Потом, обращаясь ко мне, сказал: – Ты только молчи об этом. Молчи, как земля, – и все тут. – После этого он выпил вторую. – Ты не думай, мы не для продажи, для себя гоним, к празднику…

Язык у моего собеседника начал заплетаться. Чем больше он хмелел, тем взрослее я ему казался. После четвертой он уже разговаривал со мной как с равным.

– Так вот, Дмитрий, в сад тебя устроим, будешь там деду помогать. Дед старый, ты ему правой рукой будешь.

И он объяснил мне, что сам-то он крестьянин, живет в деревне и что дочь его вышла замуж, а муж ее работает в совхозе, неподалеку от деревни. Избы пока у зятя нет, он недавно приехал, нездешний, так что пришлось потесниться.

– Он нездешний, скопской, но человек хороший. Он тебя в сад совхозный и пристроит, – закончил свою речь мой новый знакомый, и мы вышли из избушки.

Я едва поспевал за своим спутником. Хоть был он навеселе, но шел ходко, ровно. По мере того как он шел, он все больше трезвел.

– Дяденька, а Москва отсюда далеко? – спросил я его на ходу.

– Москва-то? Далеко Москва. Пароходом надо ехать и еще на поезде, – ответил он, а потом оглянулся на меня и добавил: – А тебе что? Работай знай, делай свое дело – вот тебе и Москва. Теперь не старый режим, кто работу по совести справляет, тому и здесь хорошо, сыт-пьян будешь, и от людей уваженье. А ежели от работы бегаешь, то и в Москве тебя не похвалят. Так-то вот!..