Читать книгу Дом на холме - - Страница 1

Всё начиналось с бетона. Не с того чёрного, пропитанного древним ужасом камня с холма, а с чистого, пахнущего пылью и возможностями бетона строящегося бизнес-центра «Северная Башня». Именно там, на двадцатом этаже, среди чертежных столов и макетов из пенокартона, я впервые увидел Марию.

Тогда её звали не Мария. Для всех она была Машей Соколовой, начинающим дизайнером интерьеров, пришедшей на стажировку в наше бюро «Атриум». Меня, Алексея Гринева, только что повышенного до ведущего архитектора проекта, попросили «присмотреть за стажеркой». Я ожидал увидеть застенчивую девочку в очках, робко перерисовывающую эскизы. Я ошибался.

Она ворвалась в нашу размеренную, выверенную мужскую вселенную на каблуках, от которых звенел пол, с портфелем, битком набитым не чертежами, а какими-то арт-буками, образцами абсурдных обоев и книгой по философии пространства. Её первая фраза, обращенная ко мне, была: «А почему здесь коридор ведет в тупик эмоций, а не в зону коммуникации?»

Я уставился на план, потом на неё.

– Это коридор. Он ведет в конференц-зал. Эмоции – не архитектурная категория.

– Всё является архитектурной категорией, – парировала она, щуря карие глаза, в которых плескался вызов. – Пространство говорит. Оно может кричать о власти, шептать об уюте или, как вот этот ваш коридор, скучать. Он скучает, Алексей. Посмотрите на эти пропорции – два метра восемьдесят в высоту при ширине в метр шестьдесят. Это не коридор. Это шахта лифта, который забыл, куда ехать.

Мои коллеги усмехнулись. Я покраснел. Но не от злости. От внезапного озарения. Я пять лет проектировал такие коридоры, потому что так было эффективно, экономично, стандартно. И ни разу не задумался, что они могут «скучать».

– И что вы предлагаете? – спросил я, сдерживая улыбку.

– Сломать стену. Вот здесь. – Её палец, с коротко подстриженным ногтем без лака, ткнул в перегородку между будущим залом и коридором. – Сделать арочный проем. Пустить туда свет со второго светового этажа. И поставить тут огромный, уродливый, но живой фикус. Чтобы было, о чем поговорить, пока идешь.

Фикус. В бизнес-центре класса А. Это было безумием. И гениальностью. Я посмотрел на её руки – они слегка дрожали от смелости и адреналина. И понял, что моя жизнь только что разделилась на «до» и «после». До Маши пространство было функцией. После – стало языком. И она была единственным человеком, с кем я хотел на этом языке говорить.

***

Наши первые дни не были похожи на романтическую комедию. Скорее на дуэт безумных ученых. Мы спорили до хрипоты о радиусе поворота лестницы (я – за эргономику, она – за «ощущение полета»), о цвете фасада (я предлагал безопасный бежевый, она – темно-синий, «цвет глубокой воды перед погружением»), о смысле окна (я видел в нем источник света, она – «глаз в мир, который должен что-то показывать, а не просто быть»).

– Ты не архитектор, ты – скульптор, работающий с пустотой, – как-то сказал я ей поздно вечером, когда мы остались вдвоем в офисе, заваленном кофейными стаканчиками.

– А ты не инженер, ты – поэт, который боится рифмовать, – парировала она, откидывая со лба прядь каштановых волос. – Ты всё просчитываешь, но не чувствуешь. Ты строишь клетки и называешь их домами.

– Я строю надежность! – вспылил я. – Клетка, как ты выражаешься, защищает от ветра, дождя, хаоса!

– А от чего она защищает тебя самого, Алекс? – спросила она тихо. – От каких ветров?

Я не нашёлся, что ответить. Потому что в её вопросе была та самая правда, которую я всю жизнь замуровывал в бетонные стены расчетов. Правда о том, что сам я был самым заброшенным своим проектом.

Мария выросла в семье искусствоведов. Её детство прошло среди запаха старых книг, разговоров о перспективе в живописи Ренессанса и тихой, интеллигентной грусти родителей, не сумевших приспособиться к новому времени. Она научилась читать эмоции, как другие читают текст. Моя же история была другой: отец-строитель, мать-бухгалтер. Мой мир состоял из смет, графиков, незыблемых правил. Красота была для меня производной от функциональности. Мы были с разных планет. И притягивались друг к другу с силой, не оставляющей шансов на сопротивление.

Наше первое свидание случилось спонтанно. Мы засиделись над проектом, вышли затемно, и пошел дождь – холодный, осенний, проливной. Я предложил подвезти. В её машине, стареньком «Рено», пахло масляными красками и мокрой шерстью (она подбирала бездомных собак, но тогда я этого ещё не знал). Радио играло какую-то меланхоличную французскую музыку.

– Выключи, пожалуйста, – попросила она. – Давай послушаем дождь.

И мы сидели в припаркованной у её дома машине и слушали, как капли барабанят по крыше. Никаких поцелуев. Никаких признаний. Просто тишина, наполненная шумом воды, и её профиль, освещенный тусклым светом фонаря. В этот момент я понял, что пространство внутри этой дешёвой иномарки стало самым значимым из всех, что я когда-либо проектировал.

***

Мы поженились через год. Не из-за беременности или давления семьи. Просто однажды утром, за завтраком в нашей первой съемной однушке (с окнами во двор-колодец и вечно капающим краном), я сказал:

– Знаешь, я просчитал все риски. Совместная проектная деятельность, объединение активов, долгосрочная перспектива совместной эксплуатации жилплощади. Коэффициент положительный.

Она подняла на меня глаза, в которых играли искорки.

– Это самое дурацкое предложение, которое я когда-либо слышала.

– Согласна ли сторона Б принять условия стороны А? – не сдавался я, чувствуя, как холодеют кончики пальцев.

Она отложила ложку, облизала губы, на которые я уже смотрел как на величайшее произведение искусства.

– Только при условии, что сторона Б получает право вето на все будущие цветовые решения и право на одного фикуса в каждом помещении.

– Принято, – сказал я, и мы оба рассмеялись, а потом я плакал, прижавшись лицом к её шее, а она гладила мои волосы и шептала: «Всё хорошо, поэт. Всё хорошо».

Наша свадьба была маленькой. Из родни – только её родители, тихие, улыбчивые люди, смотревшие на меня с одобрением, и мой отец, который всё время спрашивал, уверен ли я в «несущей способности фундамента». Друзья – пара коллег и Лика, её университетская подруга, взрывная, ироничная журналистка, которая тостировала словами: «Наконец-то ты нашла себе стену, в которую можно вбивать гвозди! Держи, Машка, молоток!»

После свадьбы мы сняли квартиру побольше. Я делал карьеру. Мария ушла из бюро и открыла своё маленькое дело – «дизайн с душой», как она его называла. Она обустраивала квартиры, кафе, маленькие офисы, вкладывая в каждый проект частичку того самого философского подхода. Клиентов было немного, но фанатично преданных. Наш дом стал полигоном. Стены то красились в немыслимые оттенки («Это не фиолетовый, это «полночная грусть», Алекс!»), то обрастали полками причудливой формы, то освобождались ото всего, превращаясь в подобие дзен-сада. Я ворчал, но обожал приходить домой, потому что никогда не знал, что увижу. Она была живым воплощением хаоса, творчества, жизни. Я был её якорем, её берегом. И нам казалось, что это идеальный баланс.

Первые трещины появились незаметно. Не в стенах. В воздухе между нами.

***

Это началось не с громких скандалов. Скорее, с тишины. Тишины, которая стала появляться там, где раньше жили споры и смех.

Я всё больше погружался в работу. Не просто из-за амбиций. Проект нового культурного центра на набережной был моим шансом. Шансом оставить след. Создать не просто здание, а символ. Я пропадал на работе днями и ночами. Мария сначала шутила: «Что, опять твои бетонные любовницы не отпускают?» Потом шутки стали суше. Потом исчезли.

Однажды, придя домой под утро, я застал её сидящей у окна в гостиной. Не с книгой, не с чашкой чая. Просто сидящей. В темноте. Её лицо в свете уличного фонаря было пустым и усталым.

– Маш? Что не спишь?

– Ждала, – сказала она, не оборачиваясь. – Хотела показать тебе эскиз. Для кафе на Арбате. Но, кажется, уже поздно.

– Никогда не поздно, – я подошёл, сел рядом. Она молча протянула планшет.

Это был блестящий проект. Остроумный, тёплый, с той самой «душой». В нём было всё, что я любил в её работе.

– Гениально, – искренне сказал я. – Как всегда.

– Спасибо, – она взяла планшет обратно, выключила его. – Заказчик сегодня отказался. Сказал, слишком… «неформатно». Выбрал проект какого-то выпускника Британки. Стекло, хром, ничего лишнего.

– Дурак, – выругался я. – Его потеря.

– Да, – согласилась она, но в её голосе не было огня. Была покорность. – Наверное. Но таких «дураков» сейчас большинство, Алекс. Они не хотят душу. Они хотят лайки в соцсетях. Стильный фон для селфи.

Она встала и пошла в спальню. Я остался сидеть у окна, глядя на её эскиз, замерзший на черном экране планшета. Впервые я почувствовал холодок страха. Не за неё. За нас. Потому что её творческий огонь, тот самый, что когда-то зажёг мою жизнь, теперь тлел под пеплом разочарований. А я был слишком занят, чтобы раздувать его.

***

Мой культурный центр провалился. Не технически. Он был построен, открыт, даже получил пару профессиональных премий. Но он стал не символом, а памятником моему тщеславию. Громадная, вычурная, холодная конструкция из стекла и стали. В отзывах писали: «Впечатляюще, но не хочется возвращаться». «Похоже на космический корабль, приземлившийся в городе». «Нет души». Последние два слова резали, как нож. Потому что это были её слова. Слова, которые она сказала мне на ранней стадии проекта, а я отмахнулся: «Душа – не инженерный термин, Мари. Нужна смелая форма, вызов!»

Я пришёл домой с бутылкой дорогого виски, которого мы не могли себе позволить. Мария сидела за своим столом, что-то чертила.

– Провал, – сказал я, падая в кресло. – Полный. Ты была права. Нет там души. Там только моё грёбаное эго в три этажа.

Она подняла на меня глаза. Не с упрёком. С жалостью. И это было в тысячу раз хуже.

– Я знаю. Я видела фотографии.

– Почему ты не остановила меня? – вдруг вырвалось у меня, гневно, несправедливо.

– Я пыталась, Алекс. Ты не слышал. Ты уже давно меня не слышишь.

Тишина повисла тяжёлым занавесом. Мы пили виски молча. Она – маленькими глотками, я – залпом. А потом, уже ночью, в постели, она сказала в темноту:

– Нам нужен перерыв.

– От работы? Согласен, я…

– Не от работы, Алекс. Друг от друга.

Сердце упало куда-то в пятки.

– Что?..

– Мы как два разных проекта на одной стройплощадке. Мешаем друг другу. Ты строишь небоскрёб, а я пытаюсь разбить сад. И каждый раз, когда я сажаю дерево, ты заливаешь под него фундамент.

– Это метафора? – тупо спросил я.

– Это реальность, – её голос дрогнул. – Я устала. Я устала быть твоим «островком творческого хаоса», пока ты строишь свою империю из правильных линий. Я устала ждать, когда ты заметишь, что дерево, которое ты считал фикусом, уже давно выросло и хочет собственного неба.

Мы проговорили до утра. Не кричали. Говорили тихо, устало, с больничной отстраненностью врачей, констатирующих неутешительный диагноз. У нас не было громких измен, предательств. Была медленная, почти незаметная эрозия. Общие друзья, кроме Лики, разошлись по своим парам и детям. Общие темы исчерпались – она говорила о цвете, я – о нагрузках. Даже секс стал редким и каким-то… техничным. Как будто мы выполняли супружеский долг перед какой-то абстрактной инстанцией, а не друг перед другом.

– Я не хочу разводиться, – сказала она на рассвете, глядя в окно, где занималась серая заря. – Я ещё люблю тебя. Но я не могу больше жить в этом… в этом молчаливом договоре о взаимном невмешательстве. Нам нужно что-то менять. Кардинально.

– Что? – спросил я, чувствуя себя загнанным в угол.

– Не знаю. Может, съездить куда-то. На месяц. В Италию, смотреть архитектуру. Или в глухую деревню. Куда угодно. Где не будет ни моих разочарованных клиентов, ни твоих провальных небоскрёбов. Где мы будем просто Алекс и Маша. Если они ещё остались.

Так родилась идея побега. Не отпуска, а именно побега. От самих себя, от того, во что мы превратились. Италия оказалась слишком дорогой после моего провального проекта. Деревня… Я не мог представить себя в деревенской глуши. И тогда, в отчаянии, я начал искать компромисс. Место, где было бы тихо, далеко, но при этом… архитектурно интересно. Какой-нибудь старый дом, который можно было бы отреставрировать. Совместный проект. Последний шанс построить что-то вместе, в буквальном и переносном смысле.

Я рылся в интернете днями, пока не наткнулся на объявление. Скупое, без фотографий: «Продается каменный дом на холме. Изолированно. Требует реставрации. Цена ниже рыночной. Срочно.»

Я показал его Марии.

– Смотри. Каменный дом. На холме. Вид на долину. Полная тишина. Мы могли бы… восстановить его. Вместе. Наши правила. Твой дизайн, мои расчеты. Как в старые времена.

Она посмотрела на текст, потом на меня. В её глазах вспыхнул слабый, давно забытый огонёк интереса.

– Каменный дом? – переспросила она. – Полная изоляция?

– Да. Никаких клиентов. Никаких коллег. Только мы и… проект. Наш общий проект.

– Это похоже на бегство, – сказала она.

– Иногда бегство – единственный способ остаться на месте, – процитировал я какую-то глупую фразу, которую где-то вычитал.

Она улыбнулась. Впервые за долгие месяцы – не кривой, не грустной улыбкой, а той самой, задорной, с ямочкой на щеке.

– Ладно, архитектор. Показывай, что там за руины.

Я не стал говорить ей, что фотографий нет. Что агентство, разместившее объявление, было каким-то кустарным, с сайтом-одностраничником. Что телефонный номер часто не отвечал. Я боялся, что этот хрупкий интерес угаснет. Я продал нашу квартиру в городе, вложив все деньги в этот таинственный дом на холме, добавив к ним и остатки наших сбережений. Я представлял это как великий жест, акт веры в нас. На самом деле это была авантюра отчаявшегося человека, хватающегося за соломинку в виде старых камней.

Мы собрали вещи. Не много. Мария взяла свои скетчбуки и книги по искусству. Я – инструменты и ноутбук. Лика, провожая нас на пороге нашей старой квартиры, схватила Марию за руку.

– Ты уверена, дура? Какая-то чёртова гора в глуши. Вы с ним там друг друга съедите за месяц.

– Может быть, – ответила Мария, но в её глазах был вызов. – Но по крайней мере, это будет честно. Не как здесь.

Лика покачала головой и сунула мне в руку бутылку коньяка.

– На случай, если стены начнут шептать. Или вы друг другу. Звоните, если что. Я приеду, вытащу ваши трупы из этой романтической помойки.

Мы смеялись. Тогда это казалось шуткой.

***

Дорога на холм была долгой. Мы ехали молча, но это молчание было другим – не тягостным, а наполненным ожиданием. Мы играли в старую игру – обменивались колкостями, но теперь в них была не злость, а что-то вроде ностальгической грусти. Как будто мы пытались вспомнить язык, на котором когда-то говорили.

– Похоже на путь к цитадели злого волшебника, – сказала она, глядя на смыкающийся над дорогой лес.

– Вороньё умнее, – пробормотал я. – Оно бы сюда не полетело.

И тогда, на последнем повороте, он появился. Не постепенно, а сразу. Весь. Чёрная индустриальная глыба, брошенная на плечо холма. Моё профессиональное сердце, обычно бьющееся в ритме золотого сечения, дрогнуло и замерло. Это была не архитектура. Это был вызов. Ошибка. Проклятие, воплощенное в камне.

Но я не сказал этого вслух. Потому что видел, как Мария смотрит на дом не с ужасом, а с тем самым критическим, оценивающим взглядом, который когда-то обратила на мой скучный коридор. В её глазах горел интерес. Пусть и мрачный.

– Добро пожаловать в новое начало, – сказал я, и слова прозвучали фальшиво, но она уже выходила из машины, делая первый шаг к нашему общему будущему. К нашему общему концу.

Мы ещё не знали, что дом уже ждал нас. Что он был не просто строением, а голодом. И что мы, со своим грузом тихих обид, невысказанных претензий и отчаянной надежды, были для него не жильцами, а долгожданным, изысканным блюдом. Мы шли навстречу своему кошмару, думая, что идём навстречу друг другу. И в этом была самая горькая ирония нашей предыстории: самый важный проект нашей жизни мы начали, даже не прочитав техническое задание. А задание было простым и страшным: стать пищей для древнего ужаса, который научился говорить на языке человеческих страхов. И первым словом, которое он выучил, было «любовь». Вернее, её мучительное, тихое умирание.