Читать книгу Дом на холме - - Страница 4

Сон, если он и был, оказался тонкой, рваной тканью, сквозь которую постоянно просачивался ужас. Я просыпался от каждого скрипа, от каждого собственного слишком громкого сердцебиения, и каждый раз, открывая глаза, натыкался на абсолютную, бархатную тьму. Она не была мирной. Она была плотной, как сукно, и казалось, что, если протянуть в неё руку, пальцы встретят не воздух, а что-то упругое и холодное.

Мария лежала неподвижно, но по её дыханию – слишком ровному, натужно-медленному – я понимал, что она не спит. Мы оба притворялись, из последних сил сохраняя этот жалкий ритуал: закрытые глаза, тишина. Притворялись, что не слышим.

А слышать было что.

После того влажного шшшш из-за двери, тишина не вернулась. Она стала другой. Не полной, а насыщенной. В неё, как острые иглы, вплетались звуки. Сначала редкие, разрозненные: скрип, похожий на шаг на чердаке, который, если верить плану, был наглухо заколочен. Короткий, сухой стук – будто костяшкой пальца по трубе где-то в стене. Шорох, который можно было принять за мышиный, если бы не его странная ритмичность, похожая на осторожное перебирание бумаг.

Под утро звуки сменились голосами.

Не полноценными словами. Нет. Это было похоже на радиопомехи, сквозь которые пробиваются обрывки разговора из другой эпохи. Мурлыкающий, бессмысленный подтекст, и вдруг – отчётливый, но безэмоциональный шёпот прямо над ухом: «…никто…». Или глухой вздох, сливающийся со свистом ветра в щелях, которого не было: «…уходи…».

В какой-то момент я не выдержал.

– Ты слышишь это? – спросил я шёпотом, и мой голос в темноте показался мне голосом незнакомца.

Долгая пауза. Я уже подумал, что она всё-таки заснула.

– Да, – так же тихо ответила Мария. – Трубы?

– Нет, – честно сказал я. – Не трубы.

Мы снова замолчали, но теперь претензия на нормальность была разрушена. Признавшись друг другу в этом, мы узаконили кошмар. И дом, будто почувствовав нашу капитуляцию, усилил натиск.

Где-то в глубине коридора, прямо в темноте, кто-то тихо-тихо засмеялся. Не весело, не злобно. Апатично. Как человек, который забыл, зачем смеётся, но механизм ещё работает. Смешок был сухим, как шелест опавших листьев.

Я резко сел. Сердце колотилось так, что я боялся, оно разорвёт грудную клетку.

– Всё, хватит, – я прорычал, больше самому себе. – Это… это ветер. Сквозняк в вентиляции. Играет со звуком.

Я потянулся к рюкзаку, нащупал фонарик. Щёлк. Узкий луч света прорезал тьму, выхватывая из небытия голую стену, пыль, взметнувшуюся с пола от моего резкого движения, испуганное лицо Марии. Она прикрылась рукой от света, и в её глазах я увидел не просто страх. Я увидел отчуждение. Она смотрела на меня, как на источник этой жути, как на того, кто завёл её в эту ловушку.

Я встал, направил луч на дверь спальни, открытую в чёрный прямоугольник коридора.

– Я проверю. Должно быть объяснение.

– Алекс, нет! – она схватила меня за рукав спальника. – Не ходи туда. Сиди здесь.

В её голосе была мольба. Но и в этой мольбе было обвинение:

– Ты уже натворил дел, сиди и не делай хуже.

Я вырвал руку.

– Я не могу просто лежать и слушать это!

Я вышел в коридор. Луч фонаря плясал по стенам, превращая знакомую пустоту в театр теней. Каждый собственный шаг отдавался гулко, но под этим гулом, чуть тише, продолжал течь тот самый подтекст – бормотание, шорох, поскрипывание. Звуки теперь, казалось, шли не из одной точки, а из всех стен одновременно. Будто дом говорил. Не через одну «пасть» той двери, а всей своей штукатурной кожей.

Я дошёл до роковой двери в конце. Она была закрыта. Из-под неё ничего не сочилось. Я прислонился к ней ухом, задержав дыхание. Тишина. Абсолютная. Как будто всё, что издавало звуки, затаилось, почуяв мое приближение. Я потянул ручку. Заперто. Тогда я ударил по ней кулаком.

– Эй! Кто там?! Открой!

Удар отдался глухим стуком, и сразу же, в ответ, прямо из-за двери, раздался звук. Не смешок, не шёпот. Чёткий, ясный скрежет. Как если бы кто-то провёл длинным ногтем по внутренней стороне дерева. Один раз. Снизу вверх.

Я отпрыгнул от двери, как от раскалённой плиты. Адреналин ударил в голову, кровь загудела в ушах. Рациональность дала трещину, и на секунду я увидел это: что-то высокое, согнутое в темноте за дверью, медленно проводящее когтистой рукой по дереву, слушая, как я отступаю.

– Алекс? – позвала Мария из спальни. Её голос был тонким, надтреснутым.

Я молча вернулся. Вошёл в комнату и сел на спальник, спиной к стене, уперев фонарь в противоположную. Руки дрожали.

– Ну? – спросила она.

– Никого, – выдавил я. – Крысы. Или… или птица в вентиляции. Надо днём всё проверить.

Мы не спали до рассвета. Сидели спина к спине, как два путника, заблудившиеся в снежной буре, делящиеся последним теплом, которого уже нет. Фонарь горел, отгоняя тьму на метр вокруг, создавая жалкий островок безопасности. А за его пределами дом продолжал своё бормотание.

***

Утро не принесло облегчения. Оно принесло серый, разбавленный свет, который не освещал, а лишь окрашивал пустоту в новый, невыразительный цвет. Туман за окном стоял такой же плотный, отрезая нас от мира прочнее любой стены.

Мы молча собрали спальники. Молча съели по шоколадному батончику. Натянутая тишина между нами звенела громче ночных шёпотов. Нужно было что-то делать. Действовать. Иначе мы бы сошли с ума прямо здесь, на этом бетонном полу.

– Я осмотрю дом снаружи, – заявил я, ломая молчание. – Проверим фундамент, вентиляционные отверстия. Может, там гнездо каких-нибудь животных. Или… или что-то застряло.

Мария кивнула, глядя в пустую чашку, которую держала в руках.

– Я пойду с тобой.

– Тебе лучше…

– Я ПОЙДУ С ТОБОЙ, Алекс! – она крикнула, и это был первый живой, неконтролируемый звук с её стороны за многие часы. Крик был полон такой голой, беззащитной паники, что у меня сжалось сердце. Она боялась оставаться здесь одна. Боялась больше, чем идти со мной в этот сдавленный туманом лес.

Мы вышли через парадную дверь. Холодный, влажный воздух обжег лёгкие после стерильного домового. Мир за порогом был не лучше. Туман висел так густо, что наш «Форд», стоящий в двадцати метрах, казался призрачным силуэтом. Лес вокруг был безмолвной, тёмной стеной.

Мы молча обошли дом. Камни фундамента были массивными, тёмными, местами покрытыми скользким мхом. Но ни одной трещины, ни одной норы. Вентиляционные решётки – чистые, новые, плотно прикрученные. Ни следов, ни перьев, ни помёта. Дом был герметичным, как подводная лодка. Он не пускал ничего внутрь. И, страшная мысль, не выпускал ничего наружу.

На заднем фасаде я нашёл то, что пропустил вчера. Маленькую, неприметную дверцу, почти вровень с землёй. Люк в подвал. Он был стальным, тяжелым, и тоже заперт на огромный висячий замок, ржавый и древний. Ключа от него на нашей связке не было.

– Вот, – сказал я, пиная его ногой. Люк глухо звякнул. – Отсюда, наверное, и запах. И звуки. Сырость, грибок…

Мария стояла, скрестив руки на груди, и смотрела не на люк, а на стену дома над ним.

– Алекс, посмотри на окна.

Я поднял голову. На втором этаже было три окна. Одно из них – в той самой комнате с запертой дверью.

– Что с ними?

– Они грязные.

Я присмотрелся. Она была права. Все окна в доме были кристально чистыми, будто их только что вымыли. А это одно – самое дальнее – было покрыто изнутри тонким, мутным налётом, как стаканы в баре курильщика. Но это была не пыль. Это был конденсат, смешанный с чем-то тёмным, образующим странные, тягучие подтёки. И в центре, на этом мутном фоне, чётко отпечаталось… что-то. Не отпечаток ладони. Что-то большее, расплывчатое, с несколькими тёмными точками внизу, как будто кто-то прислонился к стеклу лбом и плечами и долго смотрел наружу.

Холод пробежал по моей спине.

– Это… конденсат не равномерно лёг. Или тени от деревьев.

– Каких деревьев? – безжалостно спросила Мария, указывая на голую стену дома. – Их тут нет. И почему только на этом окне?

Я не нашёлся, что ответить. Мы стояли и смотрели на это грязное, слепое окно. И мне снова, как и прошлой ночью, показалось, что за мутным стеклом, в глубине комнаты, что-то шевельнулось. Медленное, едва уловимое смещение тени.

– Пойдём обратно, – резко сказал я. – Здесь холодно.

Мы почти побежали к парадной двери, к нашему жалкому убежищу, которое за ночь превратилось из тюрьмы в крепость. Пусть и крепость с призраками.

Войдя внутрь, мы оба вздрогнули от контраста. После влажного холода снаружи, сухой, тёплый воздух дома показался неестественно гостеприимным. И снова этот запах краски и чистоты. Он уже не казался отталкивающим. Он казался… безопасным. Как будто дом, заметив нашу попытку бегства, решил проявить снисхождение.

Мы просидели в гостиной на полу, у самого большого окна, почти весь день. Говорили мало. Обо всём, кроме того, что происходило. О том, какую мебель закажем первой. О том, что, может, стоит купить генератор на случай отключения электричества. О том, что надо найти мастера, чтобы вскрыть ту дверь и люк. Это был странный, сюрреалистичный диалог двух людей, строящих планы на берегу тонущего корабля. Мы цеплялись за быт, как за спасательный круг. Потому что альтернатива – признать, что наш корабль уже на дне, а мы просто ещё не начали тонуть, – была невыносима.

К вечеру тишина снова стала меняться. Не так, как ночью. Более тонко. Сначала Мария сказала, что слышит, как её зовут. Шёпотом. Из коридора.

– Это ветер, – сказал я. – Играет со слухом.

Потом я сам услышал. Не своё имя. А обрывки фраз, которые будто выдёргивали из моей собственной памяти. Голос моего старого преподавателя, который всегда говорил, что из меня ничего не выйдет: «…посредственность…». Шёпот был таким тихим, что его можно было принять за мысль.

Я посмотрел на Марию. Она сидела, обхватив голову руками.

– Ты слышишь? – спросил я.

– Он говорит обо мне, – прошептала она, не поднимая головы. – Он говорит, что я ничего не добилась. Что я сбежала.

– Кто? – у меня перехватило дыхание.

– Голос. Из стены. Ты же слышишь! Ты притворяешься, что не слышишь! – она подняла на меня лихорадочный взгляд.

– Мари, это не голос. Это усталость. Галлюцинации от недосыпа.

– ТЫ ВРЁШЬ! – она закричала, и в её крике была истерика. – Он шепчет и тебе! Я вижу по твоим глазам! Почему ты лжёшь?!

Я подошёл к ней, попытался обнять. Она вырвалась, отползла, как от прокажённого.

– Не трогай меня! Это из-за тебя мы здесь! Ты привёл меня в это место! Ты хотел «исправить всё»! Ну поздравляю, ты исправил!

Её слова ранили больнее любых призрачных шёпотов. Потому что в них была правда. Горькая, неприкрытая правда, которую мы так тщательно замалчивали. И дом, казалось, ждал именно этого. Ждал, когда его стены перестанут просто скрипеть и начнут резонировать с нашими внутренними демонами.

Наступила ночь. Мы снова легли в спальниках, но теперь между нами лежала не просто тишина, а целая пропасть из страха, обвинений и недоверия. Свет мы не выключали. Лампы горели на полную мощность, заливая комнату безжалостным светом, в котором не было уюта, только тревожная бдительность.

И тогда стены заговорили по-настоящему.

Это не были обрывки. Это был поток. Тихий, настойчивый, разноязычный. Мужские и женские голоса, детский плач, стариковское бормотание. Они не обращались к нам. Они разговаривали друг с другом. Спорили. Вздыхали. Плакали. Звук шёл не из одной точки. Он исходил отовсюду. Из-под пола, из потолка, из самой штукатурки. Словно в стенах были замурованы не камни, а воспоминания, и сейчас, в полнолуние или по какому-то другому проклятому расписанию, они оживали.

Мария зарылась головой в спальник, затыкая уши. Но это не помогало. Шёпот был не снаружи. Он был внутри. В голове.

Я сидел, прижавшись спиной к стене, и чувствовал, как по спине бегут мурашки. Я различал слова. «…никогда не выйдешь…» «…здесь тепло…» «…становись частью…»

А потом один голос, низкий, хриплый, выделился из общего гула. Он говорил чётко и медленно, прямо в моё правое ухо, будто кто-то сидел рядом:

«Она тебя ненавидит. Смотри на её спину. Она сгорбилась, чтобы оттолкнуть тебя. Она думает о том, как бы уйти. Как бы оставить тебя здесь одного. С нами.»

Я зажмурился.

– Замолчи, – прошептал я. – Замолчи.

«Она уже почти готова. Её страх перед тобой сильнее страха перед нами. Интересно, что она слышит сейчас о тебе?»

Я посмотрел на сгорбленную спину Марии. Она дрожала. А вдруг… вдруг ей шепчут то же самое? Вдруг какой-то голос сейчас нашептывает ей, что я её ненавижу, что я привёл её сюда нарочно, что я хочу от неё избавиться?

– Мари, – хрипло позвал я. – Не слушай их. Они лгут. Они играют на наших чувствах.

Она не ответила. Не пошевелилась.

«Видишь? – с удовольствием прошептал голос. – Она тебя игнорирует. Она уже слышит нашу правду.»

Я не выдержал. Я вскочил, подбежал к стене и изо всех сил ударил по ней кулаком.

– ЗАМОЛЧИТЕ, ЧЕРТИ!

Боль пронзила костяшки, но я ударил снова. И снова. Голоса на секунду стихли, будто удивлённые. Потом они вернулись – не шепотом, а смехом. Тихим, множественным, издевательским смехом, который пополз по всем стенам, заполняя комнату.

Мария подняла голову. Её лицо было мокрым от слёз, глаза – огромными, полными нечеловеческого ужаса.

– Они… они смеются, – простонала она. – Боже, Алекс, они смеются над нами.

Я опустился на пол, сжимая окровавленные кулаки. Смех стих, перетекая обратно в безразличный, многоголосый шёпот. Концерт продолжался. Мы были его пленными зрителями. И актёрами.

В ту ночь мы поняли главное. Дом был не просто населён призраками. Он был живым. И его пища – не кровь и плоть. Его пищей были наш страх, наше недоверие, наши самые тёмные, спрятанные даже от самих себя мысли. Он вытягивал их наружу и проигрывал нам в виде этого жуткого хора, сея панику и раздор. Он не хотел нас убивать. Не сразу. Он хотел нас разобрать на части. И он делал это мастерски, будто тысячу раз повторял этот ритуал.

Перед самым рассветом шёпот наконец начал затихать, растворяясь в привычном скрипе и шорохе, а затем и в полной тишине. Свет за окном сменился с угольно-чёрного на грязно-серый.

Мы сидели, не двигаясь, не глядя друг на друга, слушая, как наша совместная жизнь тихо рассыпается в прах под аккомпанемент шёпота стен. Ключ от счастья оказался отмычкой к нашему личному аду. И дверь в него была уже приоткрыта. Оставалось только сделать последний шаг внутрь.