Читать книгу Эхо си-диеза (на аллеях дорог жизни) - - Страница 2

Рассвет пятницы 28 марта 2025 года вполз в кабинет Валерия Федоренко, как стыдливый вор, не решившийся включить свет. Сквозь щели пыльных жалюзи пробивались жидкие лучи, скорее напоминающие протухший лимонад, чем солнечный свет. Воздух висел тяжело и неподвижно, пропитанный ароматами старого ковра, дешевого дезинфектора и чего-то неуловимо кислого – будто бы в углу тихо умирал забытый бутерброд с колбасой. Сам Валерий сидел за столом, уперев лоб в прохладное стекло монитора, и ощущал, как его черепная коробка методично раскалывается изнутри старательной рукой какого-то невидимого дровосека. Каждый удар сердца отдавался в висках глухим гулом церковного колокола, звонившего по его собственному здравомыслию.

Во рту царило беззаконие и запустение. Язык, толстый, ватный и совершенно непослушный, словно оброс бархатной плесенью неведомого происхождения, лежал во рту мертвым грузом. Вкус был столь же изысканным, как если бы ему предложили пожевать старый, пропитанный потом и бензином, армейский носок, найденный на дне рюкзака после десятилетнего забвения. Глаза, красные и воспаленные, словно у кролика, попавшего под раздачу в химической лаборатории, отказывались фокусироваться на мигающем курсоре пустого экрана. В ушах стоял непрерывный, назойливый звон – точь-в-точь как если бы внутри его головы застрял трамвай, отчаянно скрежеща колесами по кривым рельсам старого депо и периодически давая пронзительный гудок прямо в мозг.

– Черт бы побрал вчерашний "Юбилейный"! – хрипло пробормотал Федоренко, пытаясь оторвать голову от стекла. Это вызвало новый приступ тошноты, волной подкатившей от самого желудка к горлу. Он судорожно сглотнул, чувствуя, как по спине пробежал липкий холодный пот. – И того идиота, что его купил… – добавил он уже тише, понимая, что этим идиотом был он сам.

За дверью кабинета внезапно заурчал и захлюпал кофейный автомат. Сладковато-горький, обманчиво притягательный аромат свежесмолотых зерен просочился сквозь щели, как насмешка. Валерия скрутил новый, еще более сильный спазм. Он застонал, откинувшись на спинку кресла, которое жалобно заскрипело под его весом. Грудь сдавило невидимыми тисками, дыхание стало поверхностным и частым. Руки, лежавшие на коленях, мелко дрожали, словно пытаясь отбить какой-то неведомый, сумасшедший ритм. Он уставился на потолок, покрытый паутиной трещин, напоминавшей карту неизвестной страны. Одна из трещин упорно напоминала профиль Хемингуэя, что в нынешнем состоянии казалось Валерию зловещим знаком.

– Эх, Степа Лиходеев… – прошептал он с горькой усмешкой, вспоминая булгаковского страдальца. – Да ты просто дитя неразумное по сравнению с этим…

Внезапно мир взорвался. Неистовый, оглушительный, пронзительный вой разорвал тягучую тишину кабинета. Это заливался телефон на столе, его экран яростно мигал синим светом, освещая клочья бумаг и пятно от давно пролитого кофе. Валерий вздрогнул так, что едва не свалился с кресла. Сердце бешено заколотилось, угрожая выскочить через горло. Он посмотрел на экран. "Соколов. Следственный". Бывший коллега. Тот еще подарок судьбы.

– О, боже… – простонал Федоренко, закрывая глаза. – Опять… Копаться в архивах его проклятых дел… Вспоминать, кто где стоял в том подъезде в две тысячи восьмом… Нет уж. Отдохни, дружок.

Телефон замолчал. Валерий сделал осторожный, неглубокий вдох, надеясь, что это конец. Не тут-то было. Ровно через три секунды вой возобновился с удвоенной силой и яростью. Телефон буквально подпрыгивал на столе, его вибрация гудела в такт трамваю в ушах. Казалось, аппарат сейчас взорвется от негодования.

– А-а-аргх! – рык, вырвавшийся из горла Федоренко, больше походил на предсмертный хрип раненого зверя, чем на человеческий звук. Он швырнул ручку, которая со звоном покатилась по столу, и с трудом нашел в себе силы схватить трубку. – Да?! – прохрипел он, вкладывая в это слово всю накопившуюся за утро ярость, боль и отвращение ко всему миру.

В трубке воцарилась тишина, контрастирующая с только что царившим адским грохотом. Валерий слышал лишь собственное хриплое дыхание и тот самый трамвай, неумолчно гудящий в его черепе. Потом – голос. Голос говорил что-то. Федоренко нахмурился, его похмельный мозг с трудом цеплялся за смысл.

– …Да, – буркнул он в ответ, бровь непроизвольно поползла вверх. –Ну… да, знаю. Конечно знаю. – Голос его был хриплым, но в нем проскользнуло недоумение. Его пальцы, все еще дрожавшие, сжали пластиковую трубку так, что она жалобно затрещала.

Тишина в трубке стала густой, тягучей, как патока. Валерий уставился на пятно кофе на столе, которое внезапно стало напоминать очертания зловещего острова. Внезапно, без всякого перехода, его охватил ледяной холод. По спине пробежали мурашки, сменившие липкий пот. Лицо, еще секунду назад пылавшее от похмельного жара и раздражения, резко побелело, став землистым, как глина. Челюсть отвисла. Глаза, широко раскрытые, уставились в пустоту перед собой, но видели что-то совсем иное, страшное и неотвратимое.

– К-как?.. – выдохнул он, и это был не голос, а шелест сухих листьев. Звон в ушах внезапно стих, сменившись оглушительной, звенящей тишиной. Мир сузился до точки – до голоса в трубке.

Голос говорил снова. Монотонно, без пауз, как заведенный. Валерий не слышал слов. Он видел лишь вспышки света за закрытыми веками. Его пальцы, все еще сжимавшие трубку, онемели. Губы шевелились беззвучно.

– …Ран… – выдавил он наконец, словно кашлянул. – …Понял… – Голос сорвался. Он сглотнул ком, вставший в горле. Веки судорожно задрожали.

Пауза. Длинная. Вечность.

– …Да… – прозвучало наконец. Голос был глухим, пустым, доносящимся словно из глубокого колодца или склепа. – …Спасибо… – добавил он автоматически, без всякого смысла.

Он не положил трубку. Он просто разжал пальцы. Аппарат с глухим стуком упал на стол, подпрыгнул и замер. Воющий звук разъединения прозвучал как последний аккорд. Тишина, навалившаяся следом, была уже иной – тяжелой, гнетущей, абсолютной. Он больше не чувствовал похмелья. Не потому, что прошло. Потому что стало неважно. Валерий откинулся на спинку кресла, которая снова жалобно заскрипела. Он закрыл глаза. Перед ними, на черном фоне, плясали огоньки. Трамвай в голове замолчал.

Он сидел так минуту. Или час. Время потеряло смысл. Потом, без рывка, плавно, как автомат, он наклонился вперед. Дрожь в руках исчезла. Пальцы, холодные и уверенные, нашли телефон на столе. Подняли его.. Большим пальцем он листал контакты. Мелькали имена, должности, прозвища… Он нашел нужное. Палец завис над кнопкой вызова на долю секунды. Потом нажал. Твердо.

За окном завыл ветер, гоняя по асфальту прошлогодние листья и пустые пакеты. Март цеплялся за жизнь, но дыхание апреля уже чувствовалось в этом сыром, тоскливом холоде. Валерий поднес трубку к уху, слушая длинные, мерные гудки.

***

Кабинет Александра Камнева напоминал хирургический бокс: безупречно белые стены, холодный блеск стеклянного стола, стерильный воздух, пропущенный через фильтры. Даже пыль здесь, казалось, боялась осесть не по регламенту. На двери – строгая табличка:

ДИРЕКТОР ПО ВНУТРЕННЕМУ КОНТРОЛЮ И АУДИТУ

А. Д. КАМНЕВ

Сам Александр Дмитриевич сидел, откинувшись в кресле из черной эко-кожи. На экране ноутбука колыхались крошечные лица участников Zoom-совещания. Его собственное изображение передаваемое камерой казалось ему чужим: глубокие тени под глазами, резкие складки у рта, жесткая линия сжатых губ. Голос, звучавший из колонок, был его собственным – ровным, методичным, как скальпель:

– …Отклонение в три процента на этапе внедрения API недопустимо, Петр Сергеевич. Это не "погрешность", а следствие неотработанного ТЗ. Ваша команда углубилась в детали? Нет. Вы скользили по поверхности, как конькобежец по тонкому льду.

Он сделал паузу, давясь горечью кофе, остывшего еще час назад. Похоже, барриста внизу пережарил зерна – напиток отдавал гарью. "Довести до цели любой ценой", – пронеслось в голове его же собственное кредо. Цена сейчас – ком в горле и свинцовая усталость за ребрами.

Внезапно на столе, рядом с клавиатурой, вздрогнул и запел тихим вибрационным гулом смартфон. Экран осветился именем: "Федоренко В.С.". Александр едва заметно отвел взгляд от монитора. Валера? Сейчас? Брови поползли вверх, образуя две острые черточки недовольства. Легким движением пальца он перевернул телефон экраном вниз. Вибрация глухо булькнула о столешницу, словно тонущий жук. Голос Камнева не дрогнул:

– …Риск-факторы должны быть не "учтены", а предупреждены. Переделать матрицу до пятницы. Всем – спасибо.

Он выключил камеру и микрофон одним кликом. Лица в Zoom исчезли, оставив после себя мертвую тишину и пустой экран с логотипом холдинга – стилизованным шестеренкой, давящей облако. Телефон на стеклянной крышке стола снова загудел. Настойчиво. Назойливо. Как зубная боль.

– Черт, – беззвучно выдохнул Камнев.

Он поднял аппарат. Палец завис над кнопкой приема. Пять лет? Шесть? Валерий звонил только по делу. Или когда было совсем худо. Александр нажал "вызов" и поднес трубку к уху, натягивая на лицо маску бодрости. Голос звучал чуть громче, чем нужно, и неестественно ровно:

– Валер? Живой? – легкая шутливая интонация, отработанная годами. – Прости, не мог снять, рубился с аудиторами. Ты как там, крепок?

В трубке – тишина. Не пустая, а густая, тревожная. Потом хриплый выдох, будто человек на другом конце тащил что-то тяжелое.

– …Саш… – голос Федоренко был глухим, сплющенным. – Не… не очень.

Александр насторожился. Не "плохо", не "паршиво". "Не очень". Как в отчете о проваленном проекте, который стыдно показывать. Он инстинктивно выпрямился, пальцы сжали край стола:

– Что стряслось? – спросил он, отбросив бодрячок.

Еще пауза. Камнев услышал, как где-то за окном проехал грузовик – глухой гул сквозь тройные стекла.

– …Витька… – имя прозвучало как удар тупым предметом. – Мицкевич. Погиб.

Александр замер. Не дыша. Перед глазами мелькнуло: смешной паренек, корчащий рожицы на школьной сцене. "Фикус".

– Витька?.. Фикус?

Голос Валерия казался далеким, словно доносился из туннеля

– Он самый.

– Да ну на… Как?.. – голос оборвался, и наступила короткая пауза. Камнев уставился в точку на столе, потом медленно встал и подошёл к окну.

– Два дня назад, – продолжил Федоренко, будто нехотя. – На СВО. Под миномёт попал. Не сразу, ещё в госпиталь успели… но не вытянули.

– Чёрт… – прошептал Камнев. – Я и не знал, что он туда поехал. Он ведь… ну, он же не военный.

– Журналистом был. По заданию. Какой-то отчёт писал. Или репортаж. Не знаю.

Тишина повисла над линией.

– Жена уже в курсе?

– Да. Тело пока в пути. Похороны, похоже, через неделю, в следующую пятницу… на Перепечинском.

Камнев машинально сглотнул. В горле стоял ком – тот же, что мешал проглотить утренний кофе. Он перевел взгляд на экран ноутбука. На заставке сияла диаграмма успешного квартала – зеленые столбики росли вверх. Идиотизм.

– Понял, – сказал он, и его собственный голос прозвучал чужо, сухо, деловито. – Надо… всех собрать. Кто сможет.

– У меня… не все номера, – хрипнул Федоренко.

– Давай координируй кого можешь ты, – Александр говорил четко, как на планерке. – Кого смогу – я. Гришина, Белова… Мишина. Сообщи детали, когда будут.

– Ладно… – в трубке послышался еще один тяжелый вдох. – Позже.

Связь прервалась. Камнев медленно опустил телефон на стол. Экран погас. Он сидел неподвижно, глядя сквозь стеклянную стену кабинета на небо – серое, низкое, давящее. Где-то там, за облаками, летел гроб с телом парня, который когда-то смешил их всех до слез.

Рука сама потянулась к мышке. Курсор ожил, тыкаясь в иконку отчета. Александр щелкнул. На экране поплыли столбцы цифр, графики, красные и зеленые маркеры. Он уставился на них, но видел только черную рамку гроба и лицо Валерия в телефонной трубке – серое, как пепел.

"Довести до цели любой ценой", – снова пронеслось в голове. Но какой ценой оплачивались эти похороны? И кому теперь предъявлять претензии по качеству?

Он резко отодвинулся от стола. Кресло жалобно скрипнуло. За окном повалил мокрый снег – март не сдавался апрелю без боя.

***

Архив музея «Огни Москвы» походил на законсервированную эпоху. Воздух висел густой и неподвижный, пропитанный пылью веков и кисловатым запахом разлагающейся бумаги. Полутьму разрезал лишь одинокий луч от люминесцентной лампы, мерцавшей где-то под потолком. Он падал на Кирилла Белова, распластавшегося на старом диване с просевшими пружинами. Диван стонал под каждым его движением, как старый пес.

Глаза Белова были закрыты. Не сон – отключка. Бессознательный побег от серости бытия. Лицо, бледное и безучастное под слоем архивной пыли, казалось вылепленным из воска. Рука свесилась с дивана, пальцы почти касались пола, уставленного картонными коробками. На них чернели кривые буквы: «Переписка райкома. 1987-89».

Тишину взорвал телефон. Резкий, пронзительный, как сигнал тревоги в усыпальнице. Звук бился о стеллажи, заставленные папками, и возвращался жалобным эхом.

Кирилл не шевельнулся.

Звонок оборвался. Наступила звенящая пауза. Пылинки, взметнувшиеся в воздух, медленно оседали на его взъерошенные волосы, на потертую куртку.

Телефон завыл снова. Упрямо. Назойливо.

Медленно, как под водой, Белов приоткрыл глаза. Взгляд был мутным, лишенным фокуса. Он уставился в серый потолок, покрытый паутиной и трещинами. Потом, с трудом оторвав голову от жесткого валика дивана, потянулся к карману рваных джинс. Движения были вялыми, лишенными энергии. Вытащил смартфон. Экран светился именем: «Саша Камнев».

Кирилл щелкнул ответ, не меняя позы. Поднес аппарат к уху. Голос его прозвучал низко, хрипло, сонно, словно сквозь вату:

– Да…

В трубке зазвучал голос – ровный, деловой, но с металлической ноткой под слоем усталости. Белов слушал, глядя на луч света, где плясали миллионы пылинок. Его лицо оставалось каменным. Лишь веки чуть опустились, прикрывая пустоту в глазах.

– …понял, – пробормотал он в ответ. Одно слово. Плоское, как доска.

Голос в трубке говорил еще что-то. Кирилл молчал. Слушал. Пыль оседала на его ресницах.

– …Гришина? – повторил он монотонно вопрос, который, вероятно, только что прозвучал. Он медленно перевел взгляд на коробку с надписью «Фотографии. Пионерлагеря. 1975-85». – Ладно. Позвоню.

Он не сказал «Хорошо», «Обязательно» или «Сейчас». Просто «Ладно». Без интонации. Без обещания.

Связь оборвалась. Белов не сразу убрал телефон от уха. Потом опустил руку. Смартфон мягко шлепнулся на пыльный пол у дивана. Он не потрудился его поднять.

Кирилл перевел взгляд обратно на потолок. На паутину в углу. На мерцающую лампу, которая вот-вот должна была погаснуть. Лицо его оставалось неподвижным. Ни тени печали, ни гнева, ни удивления. Только тяжелая, всепоглощающая апатия, накрывшая его, как саван. Новость о смерти Виктора Мицкевича утонула в этой пустоте без следа. Он лежал неподвижно, среди коробок с чужими воспоминаниями, и смотрел в серый потолок своего личного архива. Время текло сквозь него, как сквозь сито, не оставляя следа.

***

Гараж Максима Степанова пах жизнью, перемолотой в труху: едкий коктейль машинного масла, старой резины, ржавчины и пыли, застоявшейся за десятилетия. Воздух был густым, маслянистым, им было трудно дышать. В центре этого хаоса, на верстаке, покрытом пятнами неизвестного происхождения и царапинами, лежало нечто, напоминавшее инопланетного паука с переломами лап – старый советский пылесос «Ракета». Его корпус был снят, обнажив клубок проводов, засаленный мотор и мешок для пыли, похожий на выпотрошенное легкое курильщика со стажем.

Сам Максим стоял над ним, согнувшись. В руках – ржавые плоскогубцы с откушенными краями. Рукава закатаны, обнажая жилистые предплечья, покрытые сетью мелких шрамов и синих татуировок-надписей, выцветших до неразборчивости. Капли пота стекали по вискам, смешиваясь с масляной копотью. Он сосредоточенно ковырялся в недрах мотора, ворча под нос что-то непечатное.

– …Ну и залипуха же ты, мать твою… – бормотал он, пытаясь подцепить оторвавшийся контакт. – Хрясь тебе по фанерам, сволочь…

Из старенького транзисторного приемника на полке лился шипящий поток новостей: что-то про курс доллара, про ремонт дорог, про весенний паводок. Максим не слушал. Его мир сузился до злосчастного контакта и жужжания слишком рано, не по сезону, проснувшейся мухи, назойливо бившейся о лампочку под потолком. Жужжание сливалось с гулом в его собственной голове – привычным гулом усталости, разочарования и тихого, глухого гнева на всю эту хреновину под названием жизнь.

Внезапно жужжание мухи перекрыл другой звук – визгливый, пронзительный, как сирена. Это залился его телефон, валявшийся среди гаечных ключей и обрезков проволоки. Экран, покрытый жирным отпечатком, светился именем: «Валерий Ф.».

Максим даже не повернул голову.

– Валера… – буркнул он в пространство, будто ожидая, что звонок сам прекратится от такого обращения. – Не до тебя, браток…

Телефон не унимался. Он вибрировал, подпрыгивал на верстаке, угрожая свалиться в ведро с масляной ветошью.

– А-а-а, блин! – Максим швырнул плоскогубцы. Они со звоном ударились о металлический верстак и покатились вниз. Он вытер руки о засаленные джинсы, оставив новые черные полосы, и с раздражением схватил телефон. – Ну?! – рявкнул он в трубку, голос хриплый, как наждак. – Валера? Чего звонишь?

В трубке – не бодрый голос Федоренко, а какая-то тяжелая, давящая тишина. Потом – хриплый вдох, будто человек на другом конце тащил вагонетку угля в гору.

– …Чего? – спросил Максим, нахмурившись. Его раздражение сменилось настороженностью. Так Валера не дышал. Даже в самые… запойные дни.

Тишина снова. Максим услышал лишь шипение помех и далекий гул своего приемника. Его пальцы, державшие телефон, непроизвольно сжали пластик. Суставы побелели.

– …Кто? – спросил он резко, хотя, казалось, еще не понял. – Мицкевич? Витька?..

Его голос сорвался на последнем слоге. Он замер. Совсем. Рука с телефоном застыла на полпути к уху. Взгляд, только что яростно сверливший внутренности пылесоса, уставился в пустоту перед собой.

– …Как?.. – выдохнул он. Не вопрос. Констатация. Звук вышел тихим, сдавленным, чужим.

Он стоял неподвижно. Пальцы намертво вцепились в телефон. В гараже стало тихо. Даже муха замолчала. Даже приемник шипел тише. Только кровь гудела в ушах – тот самый трамвай, что с утра гудел у Федоренко.

– …Да, – проскрипел он наконец. Голос был сухим, как ржавчина. – Понял. – Он медленно перевел взгляд на пылесос. На его разобранный, жалкий остов. – Понял.

Связь прервалась. Максим не сразу опустил руку. Потом медленно, будто рука весила центнер, убрал телефон. Швырнул его обратно в кучу инструментов. Он не смотрел на него.

Он уставился на «Ракету». На оборванный контакт, который он так и не починил. Пылесос лежал мертвым, бесполезным куском пластика и металла. Максим потянулся к плоскогубцам, валявшимся на полу. Поднял их. Вес знакомого инструмента в руке был единственной реальностью.

Он снова наклонился над верстаком. Снова уперся пальцами в холодный металл мотора. Но пальцы не слушались. Они дрожали. Мелко, противно.

– …Хрен с тобой, – прохрипел он пылесосу, но голос сорвался. Он с силой сжал плоскогубцы, пытаясь заставить дрожь уйти. Бесполезно.

За окном гаража проехала машина, забрызгав грязью ржавый металл двери. Где-то там, в другом городе, где шла война, был мертв Фикус. А здесь, в гараже, стоял Максим Степанов, смотрел на сломанный пылесос и чувствовал, как что-то тяжелое и холодное, как гаечный ключ, сдавливает ему горло. Он сглотнул. Звук был громким в тишине гаража.

– …Надо будет паяльник найти, – пробормотал он в пустоту, хватаясь за рутину, как за спасательный круг. Но пальцы все еще дрожали. И контакт так и оставался оборванным.

***

Офис "ТехноСинерджи" гудел, как растревоженный улей. Открытое пространство третьего этажа было залито холодным светом LED-панелей, отражавшимся в бесконечных стеклянных перегородках. Воздух вибрировал от гулкого многоголосья, стука клавиатур, звона стаканов и шипения кофемашины, источающей гипнотический аромат свежеобжаренных зерен. Именно у этого оазиса бодрости, пытаясь оживить свой утренний мозг чашкой "американо с двойной порцией", стоял Игорь Новиков.

Он оживленно жестикулировал перед двумя коллегами, его лицо озаряла привычная, чуть лукавая улыбка. В руке он держал не только стаканчик, но и смартфон, на экране которого мелькали новости спорта.

– …и я тебе говорю, Петрович, – голос Игоря звенел энергией, перекрывая офисный гул, – этот трансфер – чистый пиар! Заплатили за имя, а отдачи ноль! Он же вчера, как сонная муха, бегал! А наш-то, наш… – Он сделал паузу для эффекта, поднося стакан ко рту.

Внезапно его телефон, который он держал в той же руке, что и кофе, завибрировал и запел – настойчиво, пронзительно, перебивая его же речь. Игорь вздрогнул, чуть не расплескав горячий напиток. На экране горело имя: «Федоренко Валерик».

– Опа! – Игорь скомандовал коллегам палец вверх, сигнализируя «минуточку». Его улыбка не исчезла, лишь стала чуть более дежурной. Он ловко перехватил телефон, отойдя от кофемашины к ближайшей стеклянной стене, за которой копошился город. – Валера! – воскликнул он в трубку, голос нарочито громкий и радостный, чтобы перекрыть шум. – Ты живой? Какими судьбами? Лет пять не звонил! Что, заскучал по офисному гвалту? – Он усмехнулся, глядя вниз на крошечные машины.

Пауза в трубке была недолгой, но ощутимой. Не та тишина, что предвещает шутку или бодрую новость. Она была плотной, тяжелой. Улыбка на лице Игоря замерла, превратившись в застывшую маску вежливости. Глаза, только что искрящиеся азартом футбольного спора, потеряли блеск.

– …Серьезно? – спросил он уже тише. Его голос потерял всю прежнюю легкость, став плоским, как столешница. Оживленная жестикуляция прекратилась. Свободная рука непроизвольно сжалась в кулак, костяшки пальцев побелели. Он отвернулся от стеклянной стены, от города, спиной к офисному пространству, будто пытаясь отгородиться. – …Мицкевич? Витька?.. – Имя прозвучало как эхо в пустой комнате.

Он слушал. Слушал молча. Его взгляд упал на пол, на идеально чистый, блестящий линолеум, но видел он, вероятно, не его. Лицо Игоря стало неподвижным, маска вежливости треснула, обнажив внезапную усталость и растерянность. Легкий румянец от кофе и спора сбежал со щек, оставив бледность.

– …Блин, – выдохнул он наконец. Одно слово. Короткое, тусклое, лишенное привычной эмоциональной окраски. В нем не было ни ужаса, ни отчаяния. Была констатация. Груз. – …Ну, понял. – Он кивнул, будто собеседник мог его видеть. – …Давай. Держи в курсе. Когда… когда будет известно точнее.

Еще секунда молчания. Игорь не пытался заполнить его шуткой или вопросом. Он просто стоял, сжимая телефон и остывший стаканчик кофе.

– Ладно, Валер. Бывай, – сказал он быстро, почти резко, и нажал кнопку отбоя раньше, чем мог бы прозвучать ответ.

Он опустил руку с телефоном. Не сразу повернулся обратно к офису. Стоял, глядя в глухую стеклянную стену, в свое бледное отражение. Шум open-space – гул голосов, смех из соседнего куба, шипение кофемашины – накатил на него с новой силой, но теперь он казался Игорю чужим, назойливым, бессмысленным. Запах кофе вдруг стал приторным, тошнотворным.

Он сделал глоток из стаканчика. Кофе был уже почти холодным, горьким. Игорь поморщился и резко поставил стакан на ближайший столик, чуть не опрокинув его. Затем он повернулся, пытаясь вернуть на лицо привычную легкость. Но улыбка получилась кривой, натянутой. Он ловил на себе вопросительные взгляды коллег, ожидавших продолжения футбольного спора.

– …Да так, – махнул он рукой, не глядя им в глаза, голос звучал глухо, как из бочки. – Старый друг… дела. – Он отвернулся, сделав вид, что его срочно вызывает монитор. – Продолжим потом, ладно? Там… отчет горит.

Он сел за свой стол, уставившись в экран ноутбука. На нем была открыта таблица с цифрами, но Игорь их не видел. Игорь машинально потянулся к нижнему ящику стола, где среди папок лежала маленькая коробочка – плата для редкого японского усилителя 80-х. Он коснулся ее уголка, но не открыл ящик. Просто сидел, глядя в мерцающий экран, где зеленые и красные ячейки сливались в серое, бессмысленное пятно. Шум офиса бился о него, как волны о камень, но внутрь не проникал.

***

Домашний офис Виктора Гришина был кричащим манифестом успеха, который слегка задохнулся в собственной пыли. Массивный дубовый стол (подделка "под антик"), заваленный проводами, ноутбуком с тремя мониторами и бумагами. На краю – дорогая фарфоровая кружка с позолотой (подарок "от партнеров") и массивная золотая печатка с затейливым вензелем, брошенная рядом, как ненужный болт. Стеклянная полка за спиной ломилась от пыльных статуэток "на удачу" и коробок от гаджетов, которые явно никогда не использовались. Воздух пах озоном от работающего сервера под столом, дорогим, но пыльным ковром и… едва уловимым затхлым запахом одиночества.

Сам Гришин, в бархатном халате поверх дорогой пижамы (купленной по скидке), сосредоточенно тыкал пальцем в клавиатуру. На экране мигали строки кода. Он бормотал себе под нос, вполголоса, с важным видом знатока, вещающего невидимой аудитории:

– …Вот видите? Без профессионального RAID-массива тут даже нечего ловить! У меня дома, кстати, стоит система на сорок терабайт… Да, дорого, но зато…

Звонок смартфона разрезал его монолог. Не мелодия – резкий, визгливый сигнал тревоги. На экране: «Белов К.О.». Гришин поморщился, как от внезапного сквозняка. Кирилл? Этот мямля?

Он снял очки в массивной оправе, протер пальцами переносицу, оставив красноватый след, и с явным неудовольствием взял трубку. Голос его обрел привычную менторскую, слегка брезгливую интонацию:

– Кирилл? – протянул он, подчеркнуто медленно, давая понять, что отвлекается от дел мирового значения. – Ты? Чего там? Папаша твой опять вину заливает? Или архив прогнил окончательно?

Пауза в трубке была долгой. Тишиной, в которой слышалось лишь поверхностное дыхание Белова. Гришин нетерпеливо постучал ногтями по столу рядом с золотой печаткой. Тик-так. Тик-так.

– …Ну? – цыкнул он. – Я жду. Время – деньги, Кирилл. Не у всех оно валяется в пыльных коробках.

Голос Белова донесся глухо, монотонно, словно читал по бумажке:

– …Позвонил Саня Камнев. Фикус. Погиб на СВО.

Гришин замер. Палец с печаткой застыл в воздухе. Его взгляд скользнул мимо мониторов, упершись в пыльную статуэтку "бизнесмена на взлете". Лицо не дрогнуло. Ни тени шока. Только легкое, едва заметное подергивание века. Он медленно опустил печатку на стол. Золото глухо стукнуло о дерево.

– …Мицкевич? – повторил он, как бы проверяя имя. – Фикус? Тот, что в журналисты подался? – Его тон не изменился. Остался ровным, аналитическим. – Ну… бывает. – Он сделал микроскопическую паузу. – Война же. СВО. Риски профессии.

Он сказал это так, будто комментировал сводку новостей за завтраком. Без эмоций. Констатация факта. Как о сломанном принтере.

В трубке повисло молчание. Густое, неловкое. Гришин услышал, как где-то в квартире гудит холодильник.

– …Ты позвонишь Мишину? – спросил наконец голос Белова, все так же безжизненно.

Гришин фыркнул. Коротко, презрительно.

– Роме? – Он усмехнулся одними уголками губ. – Ладно. Сообщу. Чтобы знал, куда иск о моральном вреде подавать.

Он не стал ждать ответа.

– Бывай, Кирилл. Не кисни там в своем храме молчания.

Связь прервалась. Гришин не сразу положил телефон. Он подержал его в руке секунду, два. Потом швырнул на стол рядом с печаткой. Смартфон подпрыгнул и замер.

Он не встал. Не вздохнул. Не закрыл глаза. Он просто уставился в экран монитора, где замер курсор на строчке кода. Его правая рука лежала на столе. Указательный палец начал постукивать. Быстро, нервно, без ритма. Тик-так-тик-так-тик-так. Ноготок стучал по полированной древесине рядом с золотым вензелем печатки.

– …Война же, – повторил он шепотом, глядя в мерцающий экран, но не видя кода. Видел он, кажется, другое: школьный спортзал… Фикус, корчащий рожицу перед камерой "Смены"…

Палец стучал быстрее. Тик-так-тик-так. Как метроном бессмысленности.

Он резко рванул мышку. Курсор ожил, запрыгал по экрану. Гришин щелкнул на значок браузера. Открыл вкладку с дорогими часами, которые "присматривал". Потом – сайт эксклюзивного эскорта. Прокрутил пару анкет с томными взглядами.

Палец все стучал. Тик-так-тик-так.

Он закрыл вкладки. Вернулся к коду. Уперся взглядом в мерцающие строки. Но пальцы не спешили нажимать клавиши. Они замерли над клавиатурой. Легкая дрожь. Почти незаметная.

– …Сорок терабайт… – пробормотал он вдруг в тишину кабинета, глядя на сервер под столом, но голос сорвался.

Он схватил золотую печатку. Сжал в кулаке. Холодный металл впился в ладонь. Постукивание прекратилось.

Гришин вдохнул полной грудью. Выдохнул. Шумно. И снова уткнулся в монитор. Курсор мигал, требуя действий. Он начал печатать. Медленно. С ошибками. Набирал что-то бессмысленное.

За окном, в сером свете мартовского дня, пролетела ворона. Каркнула хрипло. Гришин вздрогнул от звука и крепче сжал печатку в кулаке. Кость побелела под кожей. Он не обернулся. Просто сильнее нажал на клавиши, будто хотел вбить их вглубь стола. Шум вентилятора сервера заполнил комнату, заглушая тиканье настенных часов и тихое шипение чего-то умирающего внутри.

***

Семиместный Ford Galaxy плыл по Садовому кольцу, как бегемот по вязкому болоту. Утро. Пробка. Серый мартовский свет лился через грязное лобовое стекло, смешиваясь с запахами внутри: жареным луком от вчерашних котлет, дешевым освежителем «Сосновый лес», перебивающим стойкий дух подростковых кроссовок, и вечным ароматом бензина, пробивавшимся сквозь немолодые уплотнители. Гена Беляев сидел за рулем, мягко покачивая головой в такт оглушительному реву из динамиков. По радио несся залихватский поп-рок, а Геннадий старательно, но безнадежно фальшиво подпевал:

– …Йи-и-и-ех! Шейк ит офф! Ха!

Его палец барабанил по кожаному рулю в такт. На приборной панели, рядом с мигающей желтой лампочкой «бензин на исходе», сидел пластиковый медведь в крошечной футболке «Папа #1» – подарок младшей дочери на прошлый День Рождения. В огромном салоне сзади царил хаос, достойный зоны боевых действий: валялись скомканные футболки подросткового размера, пустой пакет от чипсов, мяч и пара школьных рюкзаков, забытых после вчерашней поездки.

– Эх, галерка… – вздохнул Гена, глядя в зеркало заднего вида на пустые, но заляпанные следы детского присутствия кресла второго и третьего ряда. – Опаздываем, как всегда.

Машина еле ползла. Впереди маячило стеклянное здание головного офиса РЖД – его сегодняшний пункт назначения, куда он вползал с хроническим опозданием.

Внезапно веселый гитарный рифф сменился визгливым перезвоном Bluetooth-системы. На экране медиацентра магнитолы высветилось имя: «Валерик Ф.».

– О, Валера-огнестрел! – оживился Геннадий, одним движением убавив грохочущую музыку до фонового шороха. Он ткнул толстым пальцем в кнопку на руле. – Здорово, братан! Чего звонишь? Одумался насчет того спиннинга? Я тебе говорил – модель топ, а цена…

Голос, хлестнувший из динамиков, перебил его. Не привычный бодрый бас Федоренко, а что-то сплющенное, глухое, словно из-под тяжелого валуна. Гена перестал улыбаться. Его рука замерла на руле. Веселье сползло с его добродушного, слегка обрюзгшего лица, как маска.

– …Чего? – спросил он тише, настороженно. Глаза сузились. – Кто? Мицкевич? Витька?.. Фикус?

Он слушал. Молча. Его взгляд, только что бегавший по пробке в поисках хоть какого-то просвета, уставился в одну точку – на крошечную трещину на лобовом стекле. Пальцы, лежавшие на руле, вцепились в кожаную оплетку так, что ногти побелели. В салоне стало тихо. Шипение приглушенной музыки казалось громким на фоне этого молчания и тяжелого дыхания из динамиков.

– …Вот же… – выдохнул он наконец. Голос сорвался, стал хриплым, потерявшим весь заряд бодрости. Два слова. Коротких. Тяжелых, как гири. – …Как так?.. – добавил он почти шепотом. Не вопрос. Скорее, стон. Признание невозможности услышанного.

– …Да… – глухо прозвучало из динамиков.

– …Понял, Валера, – сказал Геннадий тихо. Очень тихо. Будто в салоне действительно спали дети, а не царил послевоенный хаос. – …Да, конечно. Только… только скажи, когда. Куда. Я… я буду.

Он выслушал еще несколько обрывистых, приглушенных фраз. Кивал молча, автоматически, глядя в ту самую трещину.

– …Ладно. Бывай.

Связь оборвалась. Гена не сразу убрал руку с кнопки на руле. Он сидел неподвижно, будто окаменев. Машина перед ним тронулась, проехала пару метров. Он не двинулся с места. Резкий, нетерпеливый гудок сзади – как удар хлыстом – заставил его вздрогнуть. Он машинально тронулся, чуть не задев бампер впереди идущей иномарки.

Тишина в салоне минивэна стала абсолютной. Геннадий не включил радио снова. Он ехал теперь в гробовой тишине, нарушаемой только гулом двигателя, шуршанием шин по мокрому асфальту и тиканьем поворотника, который он забыл выключить. Его взгляд блуждал по серой ленте дороги, по грязным сугробам на обочине, по мокрым крышам домов, за которыми скрывалось стеклянное здание офиса. Добродушное, привычно усталое выражение сменилось глубокой, немой печалью. Лицо осунулось, стало старше и жестче.

Он вспомнил, как Фикус на их последней встрече лет пять назад, уже взрослым, но все тем же шутом, устроил пародию на корпоратив РЖД прямо в кафе, изображая важного начальника. Как они хохотали до слез тогда. Как Валера Федоренко, ещё в погонах, но уже опухший от коньяка, утирал глаза…

Рука сама потянулась к магнитоле. Не для музыки. Он выключил радио совсем. Последний фоновый шорох исчез. Остался только рокот мотора и тишина.

Геннадий взглянул на пластикового медведя в футболке «Папа #1». Медведь ухмылялся глупой, вечной улыбкой.

– …Как так, Витька?.. – прошептал Геннадий в тишину салона, глядя на медведя, но не видя его. – Как так-то?

Он сжал руль до хруста в костяшках и прибавил газу. Офис РЖД приближался. Работа. Жизнь, которая катилась дальше, как этот минивэн по Ленинскому проспекту, увозя его от только что возникшей черной дыры в прошлом.

***

Квартира пахла дешевыми духами с оттенком клубники, пылью под кроватью и женским одиночеством, прикрытым кричащим розовым бельем. Роман Мишин лежал на спине, прислонившись к холодной стене из гипсокартона. Рядом, уткнувшись лицом в подушку и накрывшись спутанными волосами цвета меди, спала женщина. Он не помнил ее имени. Ирина? Света? Неважно. Ее спина, гладкая и бледная, поднималась и опускалась ровно.

В руке Мишин держал смартфон. Экран светил ему в лицо холодным синеватым светом. Он листал комментарии под последним постом в своем анонимном блоге «ПравдорубЪ».

«…и это чистой воды коррупция! Чинуши из Департамента ЖКХ снова в доле! Куда смотрят правоохранители? Скоро выложу пруфы! Ждите!»

Под постом уже копились первые отклики:

«Ты лучший! Долой уродов!»

«Опять анонимка? Смелей, пацан, светись!»

«Заказуха! Сам такой же!»

Мишин хмыкнул. Его губы растянулись в холодную усмешку. Палец потянулся, чтобы ответить последнему – что-то язвительное про трусость и купленных троллей.

Внезапно тишину комнаты разорвал визгливый, назойливый звонок. На экране всплыло имя: «Гришин».

– Тьфу, – беззвучно выругался Мишин. Он метнул взгляд на спящую женщину. Та крякнула во сне и глубже уткнулась в подушку.

Он нажал ответ, прижал телефон к уху и свирепо прошептал:

– Витя? Чего звонишь? Время неудобное.

Голос в трубке был знакомым – высокомерным, с вечной ноткой менторства, но сегодня в нем сквозило что-то новое. Напряжение? Раздражение? Мишину было плевать.

– …Мишин? – Гришин даже не поздоровался. – Слушай сюда. Только что от Белова. Мицкевич. Погиб на СВО.

Роман замер на долю секунды. Его мозг, всегда работавший как штык, мгновенно проанализировал информацию: Мицкевич. Школьный приятель. Журналист. СВО. Логично. Риски профессии. Никакой волны тепла, печали или шока. Только холодная констатация факта, как еще одного пункта в сводке его блога.

– …Ясно, – пробормотал он в трубку, голос ровный, без интонаций. Он не спросил «как?» или «когда?». Это не имело значения для его картины мира. – Жалко.

В трубке повисла короткая пауза. Мишин представил, как Гришин на том конце ждет чего-то большего – слез? Воспоминаний? Слов поддержки?

– …Ну, вот так, – добавил Гришин, и в его голосе явственно прозвучало раздражение. – Похороны… будут. Белов или Камнев дадут знать.

– Ага, – коротко бросил Мишин. Его взгляд скользнул обратно к экрану смартфона, к мигающему курсору под гневным комментарием тролля. Его пальцы уже чесались ответить. – Сообщи.

Он не сказал «спасибо», не спросил деталей. Просто «сообщи». Как о смене графика мусоровоза.

– Бывай, – резко бросил Гришин, и связь прервалась.

Мишин опустил телефон. Не на тумбочку. Просто на край чужой постели, рядом со скомканными кружевными трусиками. Он не посмотрел на спящую. Его мозг уже вернулся к главному – к комментарию.

«Заказуха! Сам такой же!»

Его пальцы быстро застучали по стеклу экрана:

«Ты, анонимный диванный воин, лучше расскажи, сколько тебе заплатили за эту писанину? Или ты сам из той самой помойки? Жду ответа по существу, а не сопли.»

Он отправил сообщение. Удовлетворенно хмыкнул. Вот так. По существу.

Потом он откинулся на подушку, уставившись в потолок. Там висел дешевый стеклянный шар-светильник, покрытый пылью. Мысли о Мицкевиче пытались пробиться сквозь броню цинизма: Фикус… Тот самый, который фокусы показывал… Всплыл обрывок: Фикус в третьем классе, пытается вытащить кролика из шляпы со словами «Фикус-Пикус!» вместо «Фокус-Покус», а вместо этого вываливает на сцену гору конфетти. Смех в классе.

Мишин нахмурился. Неприятное ощущение. Как песчинка в глазу. Он резко потянулся за телефоном снова. Не для того, чтобы кому-то позвонить или погуглить новости. Он открыл другой браузер. Набрал в поиске: «Иск о защите чести и достоинства. Судебная практика. Образец.»

Экран осветил его лицо холодным светом. В его глазах не было ни печали, ни гнева. Была лишь привычная, острая сосредоточенность на своей «правде» и на том, как ее отстоять. Или продать. Или использовать. Смерть Фикуса была просто еще одним фактом в его личном архиве жизненных несправедливостей, которые требовали возмездия – желательно, с материальной компенсацией.

Рядом женщина пошевелилась, тихо застонав во сне. Мишин даже не повернул головы. Он скроллил страницу с судебными образцами, ища подходящий шаблон. Чужая постель. Чужие духи. Чужая жизнь. И смерть, которая тоже казалась ему сейчас чужой, неудобной помехой в его праведной войне со всем миром. Песчинка в глазу растворилась, смытая потоком юридических терминов.

***

Кабинет Валерия Федоренко погрузился в вечерние сумерки. Серый свет умирающего дня цеплялся за пыльные жалюзи, не в силах пробиться внутрь. На столе лежал телефон, экран которого мерцал, как последний окурок в пепельнице. Сам Валерий сидел неподвижно, глядя на устройство без выражения. Свинцовая тяжесть после новости вытеснила похмелье, оставив только пустоту и холод под ребрами.

Его пальцы, медленные и точные, как у хирурга после дежурства, нашли приложение Telegram. Создать группу. Название чата: "Витькины похороны". Без лишних слов. Просто факт.

Он начал добавлять контакты. Каждый тап по экрану отдавался глухим стуком в тишине кабинета.

Экран телефона ожил, замигали уведомления о присоединении. Он не читал их сразу. Просто смотрел на список имен-масок в новом чате. Каждое – сгусток биографии, боли, потерь и масок, которые они носили сейчас. Какой ценой оплачены эти имена?

Отец Fedor: Всем. Витька Мицкевич. Погиб на СВО. Два дня назад. Тело будет через трое суток. Похороны в следующую пятницу. Предварительно на Перепечинском кладбище. Место прощания пока не определено. Точное место и время сообщу как будет известно. Всем, кто может – желательно быть.

Он нажал "Отправить". Сообщение повисло в цифровой пустоте.

Первым отозвался А. Камнев: Принято. Буду. Координируй детали. Готов подключиться.

Ремонт бытовой техники: Понял. Буду.

Messi: Ужасные новости… Буду, конечно. Нужна помощь с чем? Цветы, машина?

Grishin_VM: Ясно. Подтвержу в понедельник. Возможны накладки по работе.

Крокодил Гена: Буду, Валера. Обязательно. Скажи, если что нужно.

Мишин: Приду. Надо уточнить время.

Молчал только Архивариус. Его ник в списке чата был немым черным текстом.

Отец Fedor: @Архивариус Кирилл, ты в теме?

Пауза. Длинная. Потом:

Архивариус: Да. Буду.

Скупое подтверждение. Без эмоций. Как его голос в трубке.

Отец Fedor: Спасибо всем. Теперь вопрос. У кого есть контакты Ильи Васина? Или Ивана Левина? Конь и Мопс. Надо бы их найти, если живы.

Сообщения посыпались в ответ:

А. Камнев: У меня нет. Мопс ещё тогда уехал в Канаду, с тех пор не слышал. Коня – ноль.

Ремонт бытовой техники: Нет. И не искал.

Messi: У меня тоже нет. Жаль… Конь был отличный барабанщик.

Grishin_VM: Зачем их искать? Канада – ясно, не приедет. Конь – если не объявлялся столько лет, значит не хочет. Кажется, что его типа женили фиктивно и он сменил фамилию. Но это слухи уровня "британские ученые". Проверить невозможно. Нечего шаманить.

Крокодил Гена: У меня нет, Валер.

Мишин: Нет контактов. Бесполезная затея. Если не объявлялись – их право.

Архивариус: Нет.

Отец Fedor: Понял. Тогда попробуйте поискать в соцсетях. Фейсбук, ВК, может где еще. По именам, по фото старым. Если найдете что-то – скиньте сюда.

Messi: Хорошо, Саш. Поищем. Хотя шансы… Но попробую.

Grishin_VM: Трата времени. Но ладно, гляну.

Больше никто не отозвался. Чат затих. Имена в списке замерли. Архивариус, Ремонт бытовой техники, Grishin_VM… Маски. За каждой – человек, сломанный или согнутый годами. И смерть Фикуса лишь подчеркнула пропасть между ними сейчас и теми мальчишками, которые верили, что изменят мир рок-н-роллом.

За окном зажглись первые фонари. Их тусклый свет пробился сквозь щели жалюзи, упал длинными полосами на пол. Тишина в кабинете стала звенящей. Тишина в чате была мертвой. Тяжесть в груди давила, как ржавый болт. Он встал, подошел к окну, толкнул створку. Холодный мартовский воздух хлынул в кабинет, принеся запах сырого асфальта. На улице, под фонарем, охранник , вышел из своей будки и тут же наступил на тонкий лед в луже. Провалился по щиколотку, замер, отряхивая ботинок и матерясь вполголоса. Память Валерия услужливо, словно в качестве компенсация за сегодняшний день, вытащила из глубокого архива образ, который заставил его впервые за сегодня улыбнуться.

***

Конец октября 1995-го у Малого затона Москворецкого парка. Это уже не осень, а преддверие зимы. Воздух, сырой и колючий, пропитан запахом тления – смесью влажной земли, гниющих под ногами бурых листьев и ледяного дыхания Москвы-реки, невидимой в темноте, но слышной своим настойчивым, убаюкивающим шорохом у самого края затона. Сумерки сгущались быстро, превращая Аллею «Дорога Жизни» в длинный, таинственный тоннель под смыкающимися кронами старых лип. Липы, посаженные ветеранами в память о блокаде, о Дороге жизни через Ладожское озеро. Их строгие ряды, обычно напоминающие о подвиге, сейчас в полумраке казались просто черными, безликими стражами.

По аллее, нарушая тишину наступающей ночи, двигалась нестройная, шумная процессия. Толпа подростков – их было одиннадцать – заполняла собой всю дорогу, расталкивая сумрак гвалтом голосов, хрустом листвы под тяжелыми подошвами и звяканьем стекла о стекло. Они шли, разбившись на кучки, но общая энергия была едина – хаотичная, перехлестывающая через край, пропитанная ощущением вседозволенности и того особого чувства, что именно они, здесь и сейчас, – центры вселенной, ее неоспоримые короли.

Пахло пивом. Крепким, дешевым, «Балтикой» или, может, «Очаковским» из стеклянных бутылок с толстым дном, которые удобно держать в руке и которыми звонко стукались при поднимая «тост» за что-нибудь несущественное. Джинсы, потертые на коленях и по швам, кроссовки безвестных марок, которые через пару месяцев развалятся, куртки – от простых ветровок до черных косух. Кто-то курил «Яву», кто-то – импортные «L&M» или «West», оставляя за собой сизые шлейфы, тут же разрываемые порывами холодного ветра.

Впереди всех, спиной по ходу движения, пятился парень в длинном, почти до щиколоток, зеленом пальто. Оно развевалось, как плащ супергероя, делая его фигуру нелепо-гротескной в полумраке. В одной руке он держал полуторалитровую пластиковую бутылку с темно-коричневой жидкостью, а другой – энергично жестикулировал, подкрепляя свои слова. Его голос перекрывал общий гул, звонкий и чуть захлебывающийся от восторга собственной речи.

Сзади кто-то гаркнул неприличное слово, вызвав взрыв хохота. Кто-то закашлялся, вдыхая дым. Бутылка звякнула о другую бутылку. Группа двигалась, как живой, шумный организм, оставляя за собой смятые листья, окурки и пустые осколки бутылочного стекла, тускло блестевшие в свете редких, слабых фонарей. Они заполняли собой аллею, этот памятный коридор, своим присутствием, своим громким, наглым «сейчас», стирая на время торжественность «тогда». Огни пятнадцатого микрорайона Строгино, известного, как Лимитник, мерцавшие за деревьями, казались им не огнями чужой жизни, а просто декорацией к их собственному, важнейшему действу. Они шагали по Аллее «Дорога Жизни», чувствуя под ногами не историю, а хруст сегодняшнего вечера, и ветер, рвущийся с реки, был для них не предвестником зимы, а просто помехой для разговоров и сигарет. Они были «МЫ». И больше ничего в этот момент не имело значения.

Чуть позади двигалась компактная группка. Четверо парней шли по краю дорожки, где листва лежала чуть толще и хрустела под ногами с особенной гулкостью. Их отставание было не случайным – их поглотил спор, жаркий и техничный, от которого веяло металлическим жаром посреди октябрьского холода.

Впереди шагал парень в черной косухе поверх футболки с невнятно-страшной рожицей. Длинные, немытые волосы торчали из-под воротника, как пакля. Два передних зуба отсутствовали. Он размахивал почти пустой бутылкой «Балтики», ритмично подчеркивая свои слова, а в другой руке нервно щелкал крышкой зажигалки Zippo – кляк-кляк-кляк – этакий металлический метроном.

– …ну, Конь! – горячился он, оборачиваясь к идущему рядом парню в заношенной коричневой куртке из искусственной замши, которая местами лоснилась до блеска. – Ты опять про этот speed! Скорость – это круто, окей! Но Ломбардо – он ж машина, да, но где там… э-э… музыкальность, а? Чистая техника на службе у скорости! Как робот!

Парень по кличке Конь, обычно тихий, сейчас заметно оживился. Его глаза горели за прядями длинных волос. Он не просто слушал, он физически ощущал ритм. Его правая нога, обутая в стоптанный кроссовок, постоянно притоптывала – тук-тук, тук-тук – отбивая двойную бочку то на воображаемой педали, то просто в воздух. Он покачал головой, явно не соглашаясь.

– Маха, ну ты загнул! – Конь отмахнулся, будто от назойливой мухи. – "Angel of Death"! Ты "Angel of Death" слышал? Вот где он показывает, кто тут бог! Это ж… это ж ураган! И Ларс… Ларс Ульрих – он не просто скорость, он ритм-машина Metallica! "One", "Battery"… Там же рифы вгрызаются именно из-за его работы!

– Ларс?! – Парень в косухе, Маха (или Махмуд, Мах, как его звали реже), фыркнул так громко, что чуть не поперхнулся пивом. Он вытер рот рукавом косухи. – Ларс Ульрих?! Да ладно тебе! Попсовый ударник для попсовой группы! Ну, окей, "Black Album" все купили, но это ж коммерция чистой воды! Вот Майк Портной из Dream Theater – это техника! Полиритмы, сложнейшие рисунки, чистота исполнения… Или Джин Хоглан! Вот агрессия! Вот мощь! В Death, в Dark Angel… Он не просто бьет, он разрывает! И потом, Конь…. Ларс, между прочим, бесплатно ударные записал для Mercyful Fate на "Return of the Vampire"! На альбоме "In the Shadows". Вот он ценит King Diamond! А ты, Конь, Кинга не ценишь. Ларс – ценит!

Конь на секунду сбился с ритма своего притоптывания. Лицо его выражало легкую растерянность. Этот аргумент явно застал его врасплох. Он пробормотал что-то невнятное про то, что King Diamond – это "слишком театрально", но его голос потерял уверенность.

Третий парень в группе, одетый подозрительно аккуратно для этой компании – темные, но целые джинсы и рубашка с расстегнутым воротником, выглядывающим из под свитера – пытался вклиниться в спор. Его лицо светилось преданным энтузиазмом фаната.

– А вот у нас… – начал он осторожно, обращаясь больше к Махе, – у нас Конь на чем играет? На тарелках из похоронного бюро на лыжных палках и чемодане вместо бочки! А? – парень даже слегка толкнул локтем Коня в коричневой куртке, пытаясь его втянуть. – Вот пусть Ломбардо или Портной попробуют на такой установке сыграть! Увидели бы тогда их настоящий уровень! Наш Конь на помойном железе выдает такое, что им и не снилось!

Его шутка, нацеленная на поддержку местного героя и подчеркивание абсурдности их "профессионализма", повисла в воздухе. Маха, увлеченный сравнением титанов, только отмахнулся:

– Фунтик, эти сыграют. Даже Ларс.

Конь, погруженный в попытку восстановить свой аргумент про Ларса, проигнорировал реплику вовсе. Фунтик смущенно смолк, поправил воротник рубашки и потупил взгляд. Его попытка быть "своим" в высоком споре мастеров не сработала.

Четвертый, шел чуть в стороне, почти на мокрой траве у края тропинки. Он курил "L&M", глубоко затягиваясь, и смотрел куда-то вдаль, поверх голов спорящих, туда, где огни Строгино казались особенно яркими. Его лицо было отстраненным, мысли явно витали далеко от споров о скоростных ударниках. Он лишь с сарказмом бросил в сторону Махи:

– Ну да, ну да… "Master of Puppets" – попса! Ага, щас!

– Ну, блин, Мопс. Master of puppets уже сто лет в обед. Вспомнила бабка, когда девкой была.

Мопс выдавил короткий, невеселый звук, похожий на смешок, и снова затянулся. Дым струйкой уходил в холодный воздух. Он думал о Канаде. О том, как через пару недель расскажет всем. Или не скажет? Придется. Ведь не уедет же не попрощавшись. Пока – никому. Ни слова. Пусть будет как есть. Этот спор, эта прогулка, этот холодный ветер с реки – все это скоро станет воспоминанием. Очень далеким. Он пнул ногой комок слежавшихся листьев.

– …просто не понимаешь ты разницы между скорострельностью и музыкальностью, Конь! – несся голос Махи, который уже переключился на атаку Ларса Ульриха с новой силой. – У Портного каждая дробь – осмысленная! А Ульрих… он просто штампует, как на конвейере! Попса, блин!

Конь, получив второе дыхание, снова завелся. Его нога застучала чаще, отбивая яростный бласт-бит.

– Штампует?! "Fight Fire With Fire" – это штамповка?! Да ты, Маха, просто зазнайка! Dream Theater слушаешь, чтобы умным казаться!

Фунтик вздохнул, смирившись с ролью статиста в этом дуэте. Мопс бросил окурок под ноги, где он тут же утонул в мокрой листве, и достал новую сигарету. Группка, увлеченная своим спором, постепенно догоняла основную толпу, неся с собой энергию метала, подросткового максимализма и легкой, но привычной для них взаимной колкости. Хруст листьев под ногами сливался с ритмичным притоптыванием Коня и звонким щелканьем Zippo в руке Махи.

Чуть в стороне от гвалта про барабанщиков, там, где дорожка Москворецкого парка граничила с мокрой от недавнего дождя травой, двигалась своя камерная компания. Они шли плотной кучкой, внимая тому, кто шел впереди и жестикулировал так энергично, что чуть не сбивал с ног своих же спутников.

– …и представляешь, этот дядя Коля, он ж не просто сосед! – голос рассказчика звенел от возбуждения, перекрывая шум реки. – Он из органов! Самых что ни на есть! И у них там, на секретном складе… – рассказчик сделал паузу, оглядываясь на слушателей с торжествующим видом, – …пылится кассета! С новым "Терминатором"! Тот, который еще ни один смертный в мире не видел! Ни в одном кинотеатре планеты!

– Савва, ты серьезно?! – выдохнул парень рядом, с выбритыми висками и растрепанными волосами на макушке. Он замер с поднесенной ко рту сигаретой, глаза округлились. – Новый "Терминатор"? А Шварценеггер там? Он ж робота играет?

– Фазер, ну ты и лох! – фыркнул третий, коренастый парень в потертой джинсовке с небрежно нашитыми заплатками в виде черепов и логотипов нечитаемых метал-групп. Он дернул Фазера за рукав. – Какой на хрен новый "Терминатор"? Второй только в прокат вышел! Савва, как всегда, несет бред собачий! "Органы"… склады… – он презрительно скривился и плюнул под ноги. – Ну ладно, ладно, рассказывай дальше, раз уж начал. Шварц там что, опять киборг?

Савва, не смутившись ни капли, лишь театрально воздел руки:

– Да, Жук! Но не просто киборг! Он… он притворяется рок-музыкантом! Да-да! И саундтрек там… – Савва закатил глаза от мнимого блаженства, – …такой, что Metallica нервно курит в сторонке! Просто взрыв мозга!

– Офигеть! – Фазер аж подпрыгнул от восторга, забыв про скепсис Жука. – Вот это да! Я б хотел быть как Шварц! Вот сила! Вот мужик! Хотя… – он замялся на секунду, переключая шестеренки в голове, – …а вот Чак Норрис в "Крутом Уокере"! Вот это настоящий крутяк! Он ж одним ударом…!

– Да ну нафиг Норриса! И Терминатора с таким саундтреком – перебил четвертый паренек, в явно не по размеру большой, потертой куртке, которая, казалось, когда-то принадлежала взрослому мужчине, махнув рукой. – Вот "Гражданская Оборона" – вот где настоящий саундтрек к жизни! Вот где правда! Где боль! Где…

– Глобус, отвали со своей "Гражданкой"! – Савва легко парировал, не давая договорить. – Мы про кино! А ты все про свое… Ну так вот, про "Терминатора"… – он снова повернулся к Фазеру, ловя его внушаемый взгляд.

Глобус, все равно пытался вставить свое слово:

– А я на Горбушке… – начал он тихо, но настойчиво.

– Глобус, не перебивай! – бросил Савва, даже не глядя в его сторону. – Так вот, Фазер, представляешь, Арни там с гитарой…

– …на Горбушке, – упрямо повторил Глобус, повышая голос, – …меня нагрели! С пиратской кассетой "Робокопа"! Вместо фильма – шансон какой-то сопливый! "Белый лебедь на пруду"! Я как дурак сидел, ждал, когда Робокоп появится, а там… – Голос его дрогнул от обиды.

Жук резко обернулся к Глобусу, его лицо, только что выражавшее скепсис к байкам Саввы, исказилось от внезапной ярости:

– Шо?! Нагрели?! Глобус, ты говоришь, нагрели?! На "Робокопа"?!

– Ага! – Глобус кивнул, радуясь, что его наконец услышали. – Полтора часа этого… этого ужаса слушал! Барыга этот, стервец…

– Точку барыги помнишь?! – Жук наступил на Глобуса, сверкая глазами. –Завтра найдем эту мразь, и… – он сжал кулак, выразительно ткнув им в воздух, – …набьем ему морду! Отобьем бабки! И кассету ему в одно место засунем!

Савва, увидев, что его эпическая история про несуществующий "Терминатор" окончательно потонула в реальной драме Глобуса, лишь раздраженно махнул рукой.

– Да ну вас! Ищите своего барыгу… – Он потянулся за сигаретой. – А кассету эту, Глобус, с шансоном… – Савва хитро прищурился, выпуская струйку дыма, – …отдай Фикусу. Это ж в его вкусе. Он ж любит это ваше "Белое солнце пустыни" в музыке… Тока скажи ему, что это саундтрек к новому боевику Стивена Сигала про ментов в Сочи! Он схавает!

Жук все еще бушевал, мысленно уже избивая коварного барыгу с Горбушки. Фазер, потеряв нить разговора о Шварценеггере и Чаке Норрисе, задумчиво смотрел на тлеющий кончик своей "West". Глобус, получив хоть какую-то реакцию, даже если это была ярость Жука, выглядел чуть менее потерянным. А Савва, мастер переключения внимания, уже обдумывал следующую байку, глядя, как его зеленопальтый друг впереди энергично размахивает бутылкой ром-колы, рассказывая что-то про драккары.

Впереди всей нестройной колонны, там, где тропинка почти сливалась с песчанным берегом малого Строгинского затона, шла тройка. Двое, кутаясь от пронизывающего ветра с реки, двигались осторожно. Третий же, в длинном зеленом пальто, развевающемся как знамя, энергично пятился спиной вперед, лицом к своим спутникам. В его руке, как продолжение жеста, болталась полуторалитровая пластиковая бутылка с ром-колой, или, как любил называть этот адский коктейль один из его друзей, "гамми-соком".

– …и вот плывут они, понимаешь! – его голос, звонкий и переполненный энтузиазмом, легко перекрывал шум ветра и плеск воды. Капли липкой сладости летели из горлышка при каждом широком жесте. – На этих самых драккарах! Сквозь шторма, туманы! Грабеж монастырей – раз! Поджог деревень – два! И медовуха! Литры! Но ключ-то где? Порядок! Железная дисциплина! Вот как у меня с папками! Каждый викинг знал свое место в шеренге! Как я знаю, где у меня вырезки про гибель "Титаника", а где – схемы Куликовской битвы! Система! Понимаешь, Сова? Система!

– Ага, – пробурчал парень в темной, видавшей виды толстовке с капюшоном, натянутым так низко, что виден был только кончик сигареты "Ява" и струйка дыма, тут же разорванная ветром. Его голос звучал глухо и безрадостно. – Понимаю. Порядок… Жили на полную катушку. Не то что мы тут… Топчемся по парку.

–Ну что за наивный бред?! – фыркнул третий, паренек в аккуратном свитере под курткой. – Какие викинги? Дикари! Грабят, жгут… Настоящая история, величие – это Древний Рим! Вот где истинный порядок! Законы Двенадцати таблиц! Акведуки! Форум! Цивилизация, а не разбойничья вольница!

Пятившийся парень отмахнулся бутылкой, как от назойливой мошки.

– Градусник, ну ты зануда! – воскликнул он, не снижая темпа и продолжая движение спиной к затону. – Рим – это скукотища смертная! Сенат, тоги, речи… Фу! Бр-р-р! – Он сделал выразительную гримасу отвращения. – А вот викинги! Битвы! Море крови под парусами! Крики воинов! Сталь, звон щитов! – И он, увлеченно иллюстрируя размах эпического сражения, сделал особенно широкий разворот руками.

При этом его ноги, управляемые исключительно периферийным зрением (которое было полностью занято образами яростных скандинавов) и притупленным "гамми-соком", совершили серию неуверенных шагов назад. Сначала он ступил с тропинки на мокрую, скользкую глину уреза воды. Потом – еще шаг. Его каблук мягко плюхнулся в черную жижу у самой кромки. Следующий шаг – и вода с тихим хлюпом приняла его кроссовок и брючину по щиколотку. Еще шаг – вода была уже выше щиколотки. Еще – по икры. И еще – теперь холодная октябрьская вода хлюпала уже почти по колено его черным брюкам, заливая белые носки и насквозь промачивая полы его элегантного зеленого пальто, которые теперь плавали вокруг него, как крылья огромной, нелепой водоплавающей птицы.

И он продолжал. Совершенно не замечая трансформации из сухопутного лектора в импровизированного ихтиандра. Его лицо сияло тем же праведным воодушевлением. Он все так же размахивал бутылкой "гамми-сока".

– …и корабли их рассекали волны! – несся его голос над черной водой. Волны от его ног расходились кругами. – А дисциплина! Вот она – сила! Каждый знал свое место в бою и в походе! Никакой суеты! Чистая…

– Фикус. – Голос Совы прозвучал как выстрел. Глухой, резкий, полный неподдельного… нет, не удивления, а скорее мрачного раздражения, смешанного с привычной усталостью. Он стоял на берегу, затянувшись до тления своей "Явой", и смотрел на друга, стоящего по колено в затоне. – Ты как, нормально? Ну, в плане… – Сова мотнул головой в сторону воды, – …осознания реальности?

Фикус замолчал на полуслове. Бровь его поползла вверх. Он медленно, как человек, внезапно очнувшийся от глубокого сна, перевел взгляд с воображаемых викингов на Сову, потом на Градусника, который смотрел на него с открытым ртом и застывшей в воздухе рукой с тлеющей сигаретой. Потом Фикус очень медленно опустил голову и уставился на свои ноги, скрытые черной водой выше колен. Его полы пальто мирно покачивались на мелкой ряби. Он стоял так несколько секунд, его лицо выражало чистую, незамутненную детскую растерянность, словно он только что обнаружил, что у него выросли жабры. Он осторожно пошевелил ногой под водой, поднял брызги. Потом поднял глаза на Сову.

– Ой… б*я, – произнес он тихо, с неподдельным изумлением, как будто совершил величайшее открытие. – А как я… сюда попал? – Он огляделся вокруг, как бы ища мостик или лесенку, которой не было. Но вместо того чтобы немедленно выбираться, он лишь покачал головой, будто смиряясь с необъяснимой загадкой мироздания, и поднес бутылку ко рту, сделав солидный глоток "гамми-сока". – Ну ладно… Так вот, про дисциплину… – начал он снова, но тут его голос потонул в диком хохоте и криках, накативших сзади – остальная тусовка, услышав его возглас, подтянулась к месту действия.

Фикус стоял в воде, мокрый, абсурдный и совершенно невозмутимый в своем непонимании произошедшего, как памятник самому себе, воздвигнутый силой "гамми-сока" и неукротимой страсти к историческим баталиям. Его выражение лица в этот момент можно было сравнить только с лицом глубоководного исследователя, внезапно обнаружившего, что он вышел из батискафа посреди Марианской впадины, но почему-то пока еще не раздавлен давлением и даже может дышать.

Дикий хохот, перекрывающий шум ветра и реки, обрушился на Фикуса, как волна. Вся тусовка, привлеченная его искренним "Ой… б*я", сгрудилась на узкой полоске берега. Лица, искаженные смехом, сигареты, торчащие из ртов, пальцы, тычущие в его сторону – он стоял в центре этого хаоса, по колено в черной воде, мокрый, нелепый и все еще держащий бутылку ром-колы, как скипетр.

– Фикус! – проревел сквозь смех Маха, вытирая слезу рукавом косухи. – Ты теперь король затона! Владыка вод! Принимай дары! – Он замахнулся пустой бутылкой от пива, делая вид, что швырнет ее в «монарха».

Савва, задыхаясь от хохота, прислонился к ближайшей липе:

– Да-да! Корона ему! Из… из пивных крышек! Скипетр из… из лыжной палки! – Он фыркнул, не в силах продолжить.

– Фикус, ты е***лся?! – заорал Жук, его лицо мгновенно перешло от смеха к агрессии. – Вылезай, пока не утонул! – Он сделал шаг к воде, но его остановила скользкая грязь под ногами. – Кто-нибудь, вытащите этого идиота!

Глобус уже метался на берегу, как ужаленный. Он лихорадочно стаскивал свои потрепанные кроссовки.

– Щас, щас! – бормотал он. – Не двигайся! – Он сорвал второй кроссовок и начал стаскивать носки, хотя вода была ледяная, и заходить туда было безумием. – Я… я почти готов! Только шнурки… – Он запутался в собственных шнурках.

Конь, обычно тихий, стоял чуть в стороне и ритмично топая ногой, отбивал дробь под общий хохот: Тук-тук-та-тук, тук-тук-та-тук. Его лицо было серьезным, но уголки губ подрагивали.

– Это в фазе! – закричал Фазер, выбритые виски покраснели от возбуждения. Он хлопнул стоящего рядом Глобуса по плечу, сбивая его с толку. – Фикус, ты в фазе! Абсолютной! Прямо как… как викинг в походе! Только мокрый! – Он сам залился смехом.

Фунтик, не смеявшийся, а смотревший на Фикуса с искренним беспокойством, протиснулся вперед:

– Фикус, серьезно, выходи. Быстро. Ты же простудишься. Октябрь на дворе. Менингит, воспаление… – Он говорил четко, по-деловому, как будто давал инструкцию. – Иди сюда. Аккуратно.

Мопс стоял чуть позади всех, курил свою сигарету и смотрел на эту сцену с легкой, едва уловимой улыбкой. Его глаза блестели от смеха, но в них читалась и какая-то грусть, как будто он мысленно уже фотографировал этот момент для далекого будущего. Он молча кивнул в ответ на вопросительный взгляд Фунтика.

– Викинги бы так не опозорились, – буркнул Градусник, морщась. Он скрестил руки на груди, наблюдая за Глобусом, который наконец-то снял оба носка и стоял босой на холодной земле, нерешительно поглядывая на воду. – Дисциплина, говорил… Порядок. Пф.

Фикус, казалось, только сейчас начал осознавать масштаб своего погружения и всеобщего внимания. Он оглядел хохочущие, кричащие, суетящиеся лица. Его собственное выражение сменилось с растерянности на внезапное просветление, а потом – на такую же внезапную браваду. Он фыркнул, пнул ногой под водой, подняв фонтан брызг в сторону берега (Глобус вскрикнул и отпрыгнул), и с невероятным достоинством поднес бутылку "ром-колы" ко рту, сделав солидный глоток. Затем, не торопясь, он сунул руку в карман мокрого пальто и достал пачку сигарет и зажигалку. Сигарета была мокрой на кончике, но он сунул ее в рот. Зажигалкой чиркнул раз, другой, холодный ветер над затоном сбивал пламя.

– Б*я… – пробормотал он, но на третий раз огонек дрогнул и поймал табак. Фикус глубоко затянулся, стоя по колено в ледяной воде, выпустил струйку дыма, и только потом, с видом человека, выполнившего все необходимые церемониальные процедуры, начал медленно и величественно выкарабкиваться из затона. Вода с шумом хлюпала, стекая с его брюк и длинных пол пальто, оставляя за ним темный мокрый след. Белые носки и кроссовки отчаянно блестели. Он выбрался на берег, отряхнулся, как большая мокрая собака, разбрызгивая грязь вокруг (Глобус вскрикнул снова), и сделал вид, что так и было задумано.

– Ну что, – произнес он, снова затягиваясь, – так вот, про викингов… дисциплина… – но его голос потонул в новом взрыве смеха.

Сова подошел к нему вплотную, заглянул в лицо, держа все еще тлеющую "Яву" меж пальцев. Его капюшон слегка съехал, открыв мрачное, усталое лицо. Он выдохнул струйку дыма Фикусу почти в лицо.

– Вот до чего твой гамми-сок доводит, Фикус, – сказал он с ледяной, убийственной иронией. – Пей пиво. Как все нормальные люди.

Это стало точкой. Все снова рванули со смеху, даже Фунтик не удержался. Фикус только величественно поднял подбородок и сделал еще один глоток из своей злополучной бутылки. Сумасшедший карнавал продолжил движение по Аллее Дороги Жизни. Хаос звуков вернулся: Маха и Конь тут же возобновили спор про Ульриха и Портного, Савва уже заводил новую байку, на этот раз про свои половые приключения с девушками, про которых никто не слышал, Фикус, шлепая мокрыми ногами и оставляя за собой влажный след, с прежним пылом продолжал рассказ про викингов и их крутой порядок, будто никакого затона в его биографии не было. Они шли вперед, в сгущающиеся осенние сумерки, сплоченные этим абсурдом, этим смехом над мокрым другом, этим ощущением своей незыблемой, вечной дружбы. Огни Лимитника теперь мерцали впереди, холодный ветер гнал по аллее клубы пара от дыхания и сигаретного дыма, а запах мокрой одежды Фикуса смешивался с ароматом пива, табака и гниющих листьев. Они были здесь и сейчас. Королями своего мира. Пусть некоторые и с мокрыми ногами.