Читать книгу Эхо си-диеза (на аллеях дорог жизни) - - Страница 4

Сырое братеевское утро прилипло к подошвам, словно липкая грязь из подтаявших луж. Новиков, Степанов и Васин топтались у подъезда панельной девятиэтажки, застывшие в неловком ожидании, будто ждали пароля для входа в чужую реальность. Воздух висел тяжело, пропитанный мокрым асфальтом, едкими выхлопами старой «Газели», кряхтевшей у переполненных баков, и еле уловимым, горьковатым запахом рано проснувшейся из-за аномально теплого апреля черёмухи, пробивавшимся откуда-то из дворовых закоулков. Новиков, в потёртой кожанке, нервно перебирал ключи в кармане джинсов, их глухой, металлический перезвон заглушался тканью. Взгляд его скользил по серому, обшарпанному двору – чужому, но с каким-то глубинным, тревожащим сходством: в потрескавшихся плитах тротуара, в узорах ржавчины на качелях, в резком крике вороны на голой ветке тополя, качавшей головой, словно предостерегая. Степанов стоял, вжав подбородок в поднятый воротник выцветшей куртки, руки глубоко зарыты в карманы. Он казался меньше, сгорбленнее, его глаза методично выискивали дефекты на поверхности: облупившуюся до металла краску подъездной двери, ржавые почтовые ящики с криво наклеенными, полуоторванными номерами квартир. Васин, в лёгком пальто, выглядел как экспонат из другого измерения. Его улыбка, обращённая к спутникам, была натянутой, напряжённой, как струна перед щипком.

Они вошли в подъезд. Запах пыли, сырости и старого табака ударил в нос. Стены были покрыты облупившейся краской, на которой чьей-то рукой когда-то было выведено маркером: «Саня + Маша = любовь». Любовь, как и краска, давно выцвела, осыпалась, оставив лишь призрачный контур. Поднялись на шестой этаж, ступая по линолеуму с протертыми до дыр дорожками. Новиков нажал на звонок. Где-то внутри глухо прозвучал короткий, надтреснутый гудок.

Дверь скрипнула, открылась нешироко. В проёме стояла Ольга. Лицо её было бледной маской усталости и недавних слёз: глубокие тени под припухшими, красными глазами, кожа сероватая, натянутая на скулах. Но голос, когда она заговорила, был удивительно ровным, монотонным, будто зачитанным по невидимой шпаргалке.

– Заходите, – сказала она, отступая вглубь узкой, тёмной прихожей. – Я вас ждала. Проходите.

Они протиснулись внутрь, стукая ботинками по потёртому, липковатому под ногами линолеуму. Квартира встретила их коктейлем запахов: сырость старых стен, густой, горьковатый аромат свежесваренного кофе, и под ним – сладковатый дух пыли, осевшей на ковровых дорожках и громоздком серванте за стеклом которого тускло поблескивали какие-то фигурки. Прихожая была тесной, заставленной картонными коробками с надписями «Одежда» и «Книги», и старым детским велосипедом «Кама» без переднего колеса, прислонённым к стене. Ольга провела их мимо этого хаоса в гостиную. У окна, задернутого пыльными гардинами, стоял обеденный стол, покрытый клеёнкой с выцветшим, невесёлым цветочным узором. Посередине стола лежала картонная коробка из-под кроссовок. Чёрным, жирным маркером по её боку было выведено: «Г28СB#».

Ольга остановилась у стола, скрестив руки на груди, пальцы её нервно перебирали край тёмно-синего свитера, будто искали невидимое успокоение.

– Вот, – начала она, глядя мимо них, куда-то в угол комнаты, где стоял старый телевизор. – Нашла. В кабинете его. Убиралась пока… пока тело везли. – Она сделала паузу, сглотнула комок в горле. – Я туда редко лазила, он свой угол берег. А тут… ну, пришлось. Разбирать его вещи.

Она замолчала, нижняя губа слегка задрожала. Новиков кашлянул, шагнул чуть ближе к столу, но не решался прикоснуться к коробке. Его тень легла на клеёнку.

– Ты… не в курсе, что там? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал мягче, сочувственнее, но вышло как-то неестественно, глуховато.

Ольга медленно покачала головой, не отводя взгляда от угла.

– Не знаю, Игорь. Никогда не говорил. Витя вообще… он про старое редко вспоминал. Про вас, про юность. Я знала, что друзья были, но… – Она махнула рукой, жестом, означавшим что-то вроде «это было давно и неважно». – Думала, это что-то по работе. Может, шифры какие, документы… Он же расследования вёл иногда. Или просто хлам, который жалко выбросить. – Она наконец перевела взгляд на коробку, потом скользнула им по их лицам. – А потом на венке… это же вы написали? Г… 28… СB… решетка. Я увидела и… осенило. Поняла, что это, наверное, ваше. Что вам отдавать надо.

Степанов стоял неподвижно, как изваяние, его взгляд был прикован к коробке, словно она была миной. Васин, прислонившись к дверному косяку, бросил на коробку быстрый, оценивающий взгляд, но не сделал ни шага вперёд. Его лицо оставалось каменной маской, лишь брови чуть-чуть приподнялись в вежливом вопросе.

– На венке, да, – подтвердил Новиков, потирая ладонью затылок, чувствуя, как неловкость нарастает. – Это… ну, такая штука была. Из прошлого. Наш… типа, код. Школьные времена.

– Код? – Ольга посмотрела на него, и в её усталых глазах мелькнул слабый, почти неуловимый огонёк любопытства, тут же погасший под грузом усталости. – Странно. Никогда не упоминал. Хотя… про работу тоже не особо распространялся. Придёт, бывало, мрачный, скажет: «Дела…», и всё. – Она отвернулась к окну, отодвинула край гардины, глядя в серое небо за стеклом. Плечи её чуть вздрогнули, но она резко выпрямилась, взяла себя в руки. – Я чуть не выкинула. Честно. Не открывая. От греха подальше. Думала, вдруг там что компрометирующее… журналист же был. Но раз вы это… этот код… на похоронах написали… – Она обернулась к ним, в её голосе прозвучала внезапная, сдавленная горечь. – Значит, вам это важнее. Берите. Мне это не нужно. Мне и так хватит его прошлого разгребать. Квартира, вещи, бумаги… – Она махнула рукой, охватывая всю комнату, полную теней и немых напоминаний о муже. – Целую жизнь разбирать.

Васин, всё это время хранивший ледяное молчание, наконец заговорил. Его голос был ровным, вежливым, но таким же далёким, как его нынешняя жизнь:

– Спасибо, Ольга. Мы, конечно, заберём. Не беспокойся.

Ольга лишь кивнула в ответ, не глядя на него. Её пальцы снова забегали по шершавой ткани свитера.

Новиков, преодолевая невидимый барьер, подошёл к столу. Наклонился над коробкой, заглянул внутрь. Десяток аудиокассет – в основном потрёпанные, видавшие виды МК-60, но мелькнули и пара более «престижных» TDK, BASF, с выцветшими, полуоторванными наклейками, на которых угадывались какие-то пометки. Две видеокассеты VHS, облезлые, с остатками старого скотча. Несколько тетрадей в коленкоровых обложках – синих, зелёных, – страницы внутри пожелтели, стали хрупкими, как осенние листья. Клочки бумаги, испещрённые каракулями, обрывки текстов. Он молча отступил на шаг, давая место Степанову. Тот шагнул вперёд резко, почти порывисто. Его пальцы невольно сжались в кулаки у бедер, а взгляд, упавший на содержимое коробки, стал тяжёлым, остекленевшим, будто он увидел не артефакты юности, а призрака.

***

– Название должно быть… типа… абстрактное, – Сова выдохнул клубы дыма от «Примы», зажатой в уголке губ. Тусклая лампочка, болтавшаяся на потолке, как повешенный на нитке, резала ему глаза. Он щурился, пытаясь разглядеть реакцию в полумраке. – Как «Кино» или «Аквариум». Слово, блин, или словосочетание, чтоб цепляло. Чтоб смысл был, но не прямой. Как… ну… намек, а не лозунг с трибуны Мавзолея.

В 1992-м подвал гудел. Не просто гудел – он фонил, как старый магнитофон «Электроника», который сейчас надрывался в углу. Из его трещащих динамиков рвался дуэт: голос Егора Летова, сплетенный с пронзительным вокалом Янки Дягилевой. Слова били по ушам, отскакивая от влажных бетонных стен, как шальные пули:

Деклассированных элементов первый ряд

Им по первому по классу надо выдать всё

Первым классом школы жизни будет им тюрьма

А к восьмому их посмертно примут в комсомол

Четверо пацанов – Маха, Сова, Фазер и Савва – развалились на драной софе цвета то ли грязи, то ли запекшейся крови, вытащенной с помойки и поставленной у края мусорной ямы. Оттуда несло плесенью и чем-то ржавым, будто дом истекал железом. Жук, Фунтик и Мопс балансировали на шатких стульях, тоже явно отправившихся на тот свет раньше срока. Глобус и Фикус устроились на ящиках – один пластиковый из-под стеклотары, второй деревянный, без всякой маркировки, но крепкий, превратив их в троны. Напротив, как скелет доисторического зверя, торчала регулировочная арматура отопления, покрытая рыжей коррозией. Провод от «Электроники» тянулся к лампочке под потолком, как пуповина. На стене – граффити: кривое «Гр.Об.» рядом с кровожадным «Slayer» и обрывок «Комсомолки» про ГКЧП, прилепленный к стене, будто пластырь на гниющей ране.

Глобус, теребя пустую пачку «Селигера», хмыкнул, кивнув в сторону магнитофона:

– Комсомол. Коротко, жёстко. Как в песне. Точняк.

Савва, с «Примой» в руке, тянулся к Махе. Губы его кривились в карикатурном кавказском акценте, пародируя Абдуллу из «Белого солнца пустыни»:

– Махмуд, поджигай! – выкрикнул он, явно довольный собой.

Маха, патлы которого падали на глаза, как занавес перед выходом на сцену, нехотя копнулся в кармане, достал свой верный Zippo, которому (вместе с товарищем Суховым), он был обязан своим прозвищем. Чиркнул. Пламя выхватило из темноты его лицо – сонное, но с искоркой азарта. Все заржали. Пустые бутылки звякнули в такт смеху. Маха поднес огонь к сигарете Саввы. Тот затянулся, лицо его светилось от предвкушения новой байки, которая вот-вот сорвется с языка. Запах дешевого табака и теплого пива смешивался с сыростью подвала. Под ногами хрустел липкий пол, усеянный окурками и осколками стекла.

– Ага, Комсомол, – Маха с сарказмом плюнул на пол, будто выплевывая само слово. – Деклассированные элементы, блин. Без цитат из песен, Глобус. Мы ж не Летов, стиль можем сменить, а все потом будут ржать над нами, как над «Великими октябрями» на детском утреннике.

Жук, сидевший на шатком стуле, вдарил по струнам своей расстроенной гитары. Звук был похож на кошку, попавшую под колесо. Он перебил всех:

– Коммунизм! Коротко, дерзко. Как лозунг! Ба-бах!

Сова фыркнул, дым вылетел у него из ноздрей, как из паровоза:

– Есть уже, дебил. Та же сибирская тусовка Летова. Забей. Ищет пацан велосипед квадратный.

Савва, держа бутылку «Жигулевского», захохотал так, что пиво расплескалось ему на колени.

– Перестройка давай! – выкрикнул он, отряхиваясь. – Прямо в духе времени, пацаны! Как Горбач с телевизора! Гласность, ускорение, пьянство!

Фазер, копошившийся у магнитофона в проводах, будто хирург у открытого сердца, бормотал, не отрываясь от своего дела:

– Перестройка – лажа полная. Как лозунг с митинга. Название должно быть в фазе, пацаны, в фазе! – Он ткнул пальцем в воздух, как капитан Кирк, указывающий курс «Энтерпрайзу». – Синхронно, четко!

Смех снова грянул, гулкий, подвальный. Стены, казалось, содрогнулись от их голосов. Маха замахал руками, пытаясь утихомирить этот разноголосый оркестр:

– Пацаны! Пацаны! Тише! Давайте…

Но его никто не слушал. Запах плесени и сигаретного дыма сгущался, превращаясь в видимую пелену. Холодный ветерок из широкой щели пробирал до костей, напоминая, что за стенами этого хаоса – февраль, и мир там большой, холодный и совсем не абстрактный.

Магнитофон щелкнул. На смену «Великим октябрям» пришла знакомая какофония «Гражданской Обороны». Голос Летова теперь звучал как прокурор, обвиняющий их лично:

И день и ночь по улицам шатаются толпы -

поганая молодёжь

Они блюют портвейном на почтенных граждан -

поганая молодёжь

Они ломают окна и втыкают члены -

поганая молодёжь

Они орут истошно – кушать невозможно -

поганая молодёжь.

Слова били в такт спору, как пьяный кулак по столу. На ящике из-под стеклотары валялась смятая пачка «Примы», рядом – обрывок газеты с карикатурой на Горбачёва: огромные родимые пятна и крошечная голова. Фунтик, сидя на своем шатком троне-стуле, чиркнул спичкой о коробок. Огонек дрогнул, осветив его сосредоточенное лицо. Он закурил новую сигарету, выдохнув струю дыра в потолок, где копоть смешивалась с тенями.

– Гласность, пацаны, – произнес Фунтик с неожиданной серьезностью, будто защищал диссертацию. – А что? Все могут говорить, что хотят. И петь тоже. В тему. Политически. Прям как лозунг эпохи. – Он сделал паузу, впитывая одобрительный кивок Глобуса. – Коротко, понятно, всем ясно, кто мы есть.

Мопс, отгрызая огромный кусок от черствого батона (крошки, как конфетти, посыпались на липкий пол), фыркнул так, что чуть не подавился:

– Гласность? Серьёзно, Фунт? – Он ткнул батоном в сторону воображаемого телевизора. – Из каждого утюга эта хрень по телику! «Гласность дала», «Гласность показала»… Надоело, как собачий пердеж в лифте! Мы ж группа, а не съезд народных депутатов!

Маха, развалившись на софе, как римский патриций на пиру, стукнул кулаком по продавленному подлокотнику:

– Во-во! Эта «гласность» меня по телевизору уже за***ла! – заорал он поверх Летова. – Съезды КПСС, перестройка, гласность – достали! Как заезженная кассета! Нам нужно что-то… не от мира сего! Как… как инопланетяне прилетели и назвали группу!

Сова, прищурившись, как сова на солнце (что было абсурдно в полумраке), потягивал пиво из бутылки:

– Вот в том и суть, Махмуд, – процедил он сквозь дым. – Название должно бесить. Раздражать всех. Как песок в трусах. Как вот Летов сейчас. Чтоб услышали – и вздрогнули. «Гласность»… – Он поморщился. – Слишком уж… легально. Как разрешение от участкового.

Мопс, все еще давясь смехом и крошками, подхватил, махая батоном, как дирижерской палочкой:

– Двадцать восьмой съезд КПСС! Вот это да! – выкрикнул он. – Круто звучит, пацаны! Точняк! Как грохот лавины! «Группа „28-й съезд КПСС“»! Это ж символ! Конец эпохи! Как… как надгробная плита на могиле совка! – Он гордо выпрямился, ожидая оваций.

Все замолчали на секунду, переваривая. Даже Летов в магнитофоне как будто притих. Фикус, не обращая внимания на хаос, скрипел карандашом по страницам своей потрепанной тетради. Он методично записывал ВСЕ предложенные названия, как архивариус апокалипсиса. Услышав «28-й съезд…», он хмыкнул, не отрываясь от строк:

– Съезд? – пробормотал он. – Это ж символ, пацаны. КПСС сдохла, а вы – её могильщики. Типа… археологи от панка. Раскапываете труп и тырите кости на сувениры. – Он поставил галочку напротив варианта Мопса.

Глобус, ставя пустую бутылку «Жигулевского» на пол с таким видом, будто устанавливал памятник, кивнул:

– Двадцать восьмой съезд – норм. Как конец коммунизма. Символично. Звучит… весомо. Как удар кувалдой по Берлинской стене. Только ваша стена – в головах.

Какое-то время подвал гудел, как растревоженный улей. Спор разгорелся с новой силой. Сторонники «Гласности» (Фунтик, Глобус) яростно спорили с адептами «28-го съезда КПСС» (Мопс, частично Сова). Жук бессмысленно бренчал на гитаре, пытаясь сыграть что-то эпическое, но получались лишь обрывки «Всё идет по плану». Фазер запутался в проводах магнитофона так, что казалось, вот-вот родит электросхему.

Маха морщился, как от зубной боли, нервно теребя свой Zippo. Щелк-чик, щелк-чик. Пламя вспыхивало и гасло, ритмично освещая его лицо.

– Достали! – рявкнул он, перекрывая гул. – Достали эти лозунги бессмысленные! Это ж не митинг на площади 50-летия Октября, а группа! Нам имя надо, а не политическую программу! Чтоб звучало! Чтоб запоминалось! Чтоб… чтоб как понос – неожиданно и мощно!

Фазер, наконец вынырнув из клубка проводов с торжествующим видом первооткрывателя, предложил:

– А может, не спорить? – Он воздел руки, как мессия. – Гласность двадцать восьмого съезда! Компромисс, пацаны! Два в одном! И политика, и… и съезд! Полный фарш! Типа… Синтез!

Савва, только что отхлебнувший из бутылки, фыркнул пивом прямо на свои колени. Он вскочил, отряхиваясь, и тут же впал в образ, пародируя знаменитую горбачевскую манеру, растягивая слова:

– Това-а-арищи! – закатил глаза, изображая вдохновение. – Гла-а-асность два-а-адцать восьмо-о-ого съе-е-езда, блин! Утвержда-а-аем! Единым поры-ы-вом! – Он помахал рукой, как будто приветствуя восторженные овации несуществующего Пленума.

Смех взорвал подвал. Это был не смех, а грохот. Жук, хохотавший как ненормальный, дернулся и выронил свою гитару. Она грохнулась на бетон с душераздирающим дребезгом. Бутылка из рук Саввы полетела вниз, ударилась о пол и разбилась, пиво бурой лужей растекалось по бетону, смешиваясь с крошками и окурками. Запах сырости, табака и теперь еще пива стал густым, почти осязаемым. Холодный воздух из щели колол щеки, но жара спора и смеха была сильнее. Жук, поднимая гитару, ударил по струнам, выдавая кривой, режущий слух аккорд, и заорал сквозь смех:

– Компромисс? Это ж плакат на заборе, Фазер! «Сдаём макулатуру – получаем гласность съезда»! Ты охренел совсем! Группа «Бюрократический Коллапс»!

Фикус, сидевший на ящике, оторвался от тетради и посмотрел на них с выражением человека, наблюдающего за взрывом сумасшедшего дома. Он морщился, листая страницы с бешено растущим списком безумных названий.

– Вы охренели? – спросил он с ледяной вежливостью архивариуса. – «Гласность двадцать восьмого съезда»? Это как записывать-то? Три этажа названия! В афише не влезет! В газету объявлений – только заголовком! Это ж не имя группы, а диагноз!

Лампочка под потолком, и без того полумертвая, вдруг затрепетала. Тени заплясали на стенах, покрытых граффити «Гр.Об.» и «Slayer», будто сами буквы ожили в эпилептическом припадке. Маха, словно пробудившись от транса, вскочил с софы. Патлы липли ко лбу. Он чиркнул Zippo. Пламя выхватило его лицо из полумрака – скулы напряжены, глаза горят лихорадочным блеском подозрения, что в этом безумии есть смысл.

– Гласность двадцать восьмого съезда… – он произнес медленно, ухмыляясь, как будто разгадывал шифр. – …в до-миноре. – Он сделал паузу для драматизма, глядя на их растерянные лица. – Мы ж про музыку тут собрались, а не про политику! А на улице, блин, п****ц. Мажором не пахнет. Минор – наше всё. Как жизнь.

Жук, все это время бездумно бренчавший, резко провел по струнам, фыркнув:

– Угу. До-минор. Класс. Давай ещё нотный стан прикрепим к названию. Си-диез, б***ь! Чтобы вообще полный пакет! – Он дернул гитару, издав скрежещущий звук.

Сова, докурив «Приму» до того момента, как уголек стал обжигать губы, швырнул окурок на пол и наступил на него каблуком с презрением:

– У «си» нет диеза, идиот, – процедил он сквозь зубы, будто объяснял очевидное младенцу. – Такого звука не существует в природе. Это как… как квадратная сфера. Физически невозможно. Там вместо диеза нота «до» следующей октавы.

Маха замер. Пламя Zippo дрогнуло в его руке. Глаза расширились. Он хлопнул себя по лбу ладонью так, что звук щелчка эхом отдался в подвале.

– Жук! – заорал он, и в его голосе была чистая, неразбавленная эйфория. – Ты… ты гений! Полнейший, безбашенный гений! Гласность двадцать восьмого съезда в си-диезе! То, чего не существует! Пойди туда, не знаю куда! Найди то, не знаю что! – Он задрал голову, будто обращаясь к потолку подвала, как к небесам, и процитировал Филатова голосом, полным пафоса, который тут же съехал в истерический хохот:

Исхитрись-ка мне добыть

То-Чаво-Не-Может-Быть!

Запиши себе названье,

Чтобы в спешке не забыть!

Хохот подхватили все. Не просто смех – это был рев освобождения, катарсис после тупика спора. Савва, подпрыгнув, размахивал пустой бутылкой, как знаменем:

– Это оно, пацаны! Точно! Как взрыв! То, чего нет! Абсолютно точно!

Фикус, сидя на ящике, морщился, листая свою тетрадь. Его лицо выражало чистейший ужас архивариуса перед хаосом.

– Вы окончательно охренели? – спросил он с ледяной вежливостью. – «Гласность двадцать восьмого съезда в си-диезе»? Это как записывать-то? Три этажа названия плюс нотная грамота! В афише места не хватит! В памяти – тем более! Это же не имя, это – приговор стенографисту!

Сова отмахнулся, как от назойливой мухи:

– А мы сократим. До сути. До ядра.

Фикус поднял брови:

– Как?

Глобус, молчавший последние минуты, вдруг встал. Лицо его было сосредоточенным, как у сапера, разминирующего бомбу. Он подошел к относительно чистой части стены, где плесень еще не съела штукатурку, и поднял с пола здоровенный обломок белого силикатного кирпича. Начал рисовать:

– Гла.С. – вывел он угловатые буквы. – Как «Гражданка» – «Гр.Об.». А у вас – «Гла.С». Гласность… Съезда. – Он показал на «С».

Маха, словно его ударило током, подскочил к стене. Вырвал обломок кирпича у Глобуса.

– Точняк! – закричал он. – А по-английски можно как… Gla.SS писаться! Типа «Стекло»! Как KISS! Гласность, Съезд. Си! – Он с азартом дописал «SS» рядом с «Гла».

Фунтик, скептически наблюдавший за художествами, покачал головой:

– Съезд по-английски convention или congress, гений, а не «Си». И «Си» – это B.

Жук, не вставая со стула, прокричал сквозь гул:

– Да по хер! Звучит-то как? «Гласс»? «Гласс Би»? Прикольно! А можно вообще, чтоб не звучало! Чтоб загадка! Как шифр у шпионов! Г28С! – Он ткнул пальцем в воздух. – И попробуй догадайся, что это! Точняк!

Мопс, до этого жующий батон, вдруг оживился. Он подскочил к стене, выхватил кирпич у Махи.

– Жук, гений! – завопил он. – Г28С-Си-диез! Кстати, звучит офигенно! Г28С-Си-диез! – Он начал выводить на стене рядом с «ГлаSS»: Г28С-Си-диез

Савва, не отставая, втиснулся между ними, вырвав кирпич у Мопса.

– Можно еще и с диезом! – заорал он. – Там решеточка такая, диез обозначает! – Он с азартом зачеркнул надпись «диез» и дорисовал рядом с «Си» значок #. Получилось: Г28С-Си#

Жук, не выдержав, вскочил и подбежал к стене. Он схватил кирпич у Саввы.

– Си? Как там по-аглицки? – пробурчал он. –"Си" – это B? – Он зачеркнул "-Си" жирной линией и вывел рядом: B. Получилось: Г28СB#

Он отступил на шаг. Обломок кирпича с глухим стуком упал на пол. Все замерли, уставившись на стену. На влажной, покрытой плесенью и старыми граффити поверхности, белели угловатые, небрежные, но четкие буквы и знак, нарисованные обломком кирпича:

Г28СB#

***

Степанов резко наклонился, его рука метнулась в коробку и выхватила одну из кассет TDK. Пальцы обхватили пластиковый корпус так крепко, будто это был спасательный круг, и при этом дрожали мелкой дрожью. Он перевернул кассету, вглядываясь в стёршуюся надпись шариковой ручкой на наклейке, но губы его оставались плотно сжаты. Безмолвный вопрос повис в воздухе. Новиков потянулся к другой кассете, МК-60 с потрескавшейся наклейкой, но замер, рука зависла в сантиметре от неё. Его губы беззвучно шевельнулись, выдавив почти шёпотом:

– Чёрт подери… Это же… наше…

Тишина в комнате сгустилась, стала вязкой, как смола, неловкой и давящей на виски. Новиков попытался пробить её, выдавив из себя что-то похожее на шутку. Уголки его губ дрогнули в попытке улыбки:

– Может, там… ну, хиты наши? Миллион продаж ждёт? Ха… Типа, наш несостоявшийся «Грэмми» тут лежит.

Смешок прозвучал одиноко, фальшиво, как скрип несмазанной двери, и тут же затерялся в тяжёлом молчании. Степанов не шевельнулся, лишь сильнее впился пальцами в пластик кассеты, его взгляд был устремлён сквозь неё, в какую-то точку времени далеко позади. Ольга стояла у окна, спиной к ним, её плечи подрагивали почти незаметно. Васин переминался с ноги на ногу у двери, его взгляд то скользил по коробке, то устремлялся в сторону выхода, выдавая нетерпение человека, мысленно уже сидящего в такси.

– Вы бы забирали уже, – тихо, но чётко прозвучал её голос, всё ещё обращённый к окну. – Я не знаю, что с этим делать. Мне… мне тяжело всё это видеть. Витя ушёл, а я… я тут с его коробками сижу. Как будто он нарочно оставил, чтобы я голову ломала, что к чему. – В её голосе дрогнули слёзы, которые она быстро подавила.

Новиков почувствовал, как слова Ольги, острые и обнажённые, впиваются в него. Он посмотрел на Степанова. Тот всё ещё молчал, сжимая кассету, как амулет, но его поза, его напряжённая спина говорили о готовности действовать.

– Да, Оля, заберём, – сказал Новиков, стараясь вложить в голос уверенность и благодарность. – Спасибо большое. Это… это кусочек нашего общего прошлого. Разберёмся, посмотрим, что там. Может, вспомним что.

– Прошлое… – Ольга повернулась к ним. Горечь в её глазах смешалась с усталой иронией. – У всех оно есть, да? Только у меня теперь… только это и осталось. Прошлое. Да коробки. – Она махнула рукой по направлению к кабинету, к заваленным вещами углам, и этот жест был полон такой безысходной усталости, что стало не по себе. – Берите и… и поминайте его добрым словом иногда.

Она сделала шаг к двери в прихожую, ясно давая понять, что аудиенция окончена. Новиков осторожно, почти благоговейно взял коробку. Она оказалась на удивление лёгкой в руках, будто внутри была не материальная память, а сгусток воздуха и времени. Степанов молча кивнул, его рука по-прежнему сжимала кассету TDK – он не собирался класть её обратно. Они пробормотали прощальные слова – «Держись», «Спасибо», «Соболезнуем» – которые прозвучали глухо, неуклюже, потерявшись в пространстве опустевшей гостиной.

На улице, у подъезда, Васин пожал им руки крепким, быстрым движением. На его лице снова вспыхнула та же дежурная, натянутая улыбка:

– Самолёт вечером. Если что срочное – Фейсбук в помощь. – Он помедлил секунду, его взгляд упал на коробку в руках Новикова. – И… ну, берегите этот архив. Видно же, Фикус его хранил не просто так. Наверное, для вас. – Он резко развернулся и зашагал по направлению к выходу со двора, его дорогое пальто развевалось на сыром ветру, как знамя чужой, упорядоченной жизни.

Новиков и Степанов остались стоять у подъезда с коробкой между ними. Они не смотрели друг на друга. Когда их взгляды случайно пересеклись – в глазах Новикова читалась тягостная тоска, смешанная с навязчивым любопытством; во взгляде Степанова – глубокая, немытая напряжённость. Что скрывали эти потрёпанные кассеты и выцветшие тетради? Призраков их бурной юности, запечатлённых на магнитной ленте? Или просто горький шум ушедшего времени, который уже не разобрать? Коробка в руках Новикова вдруг показалась невероятно тяжёлой.

Пальто Васина мелькнуло напоследок, как крыло улетающей птицы, и растворилось в такси. Новиков аккуратно уложил коробку с надписью «Г28СB#» на заднее сиденье своей «Тойоты», её невесомая тяжесть давила на плечи, будто внутри лежали не кассеты, а груз их юности. Степанов, не сказав ни слова, побрёл к метро, его фигура утонула в серости панелек. Ветер гнал по асфальту мятый пакет из-под чипсов, а неловкость, повисшая между ними, была гуще братеевской сырости.

Час спустя Игорь Новиков сидел на кухне своей квартиры в Ховрино. Запах остывающего чая смешивался с лёгким душком старой проводки, а за окном солнце окончательно спряталось за тучами, наполняя комнату серым светом. Коробка с «Г28СB#» стояла на потёртой клеёнке, рядом с кружкой, где кофе оставил бурые разводы. Тиканье настенных часов вплеталось в далёкий гул машин с Ленинградки. Новиков крутил телефон в руках, пальцы ещё хранили запах кожаной куртки. Он открыл Telegram, группу «Витькины похороны» – восемь участников, восемь призраков прошлого. Сфотографировал коробку при тусклом свете лампы, надпись «Г28СB#» выглядела дерзко, как вызов. Пальцы замерли над экраном, он выдохнул и отправил сообщение, будто бросая камень в тёмную воду.

Messi: Были у Ольги. Фикус оставил коробку с маркировкой «Г28СB#». Внутри – десяток кассет, пара видеокассет, тетради, бумаги. Выглядит как наш архив. Записи, наверное. Забрали.

Сообщение ушло, и Новиков откинулся на стуле, глядя на коробку. Он достал кассету МК-60, её потрескавшаяся наклейка крошилась под пальцами, как сухая кожа. Где-то там, под магнитной пылью, спали их голоса – дерзкие, наивные, орущие панк в подвале, на чердаке или у кого-то дома. Он почти услышал, как Мопс лупит по гитаре, а Конь плюёт на пол для антуража перед первым ударом по тарелке из похоронного бюро. Улыбка мелькнула и погасла – слишком больно. Жена позвала из комнаты, попросила помочь с ужином, но он отмахнулся, не отводя глаз от кассеты.

В это время в гараже-мастерской на окраине Москвы Максим Степанов яростно боролся с ржавым блендером. Запах машинного масла и пыли забивал ноздри, а груды старой техники вокруг казались надгробиями его собственных надежд. Гаечный ключ сорвался с прикипевшей гайки, скрежет металла резанул по ушам. Степанов выругался, вытер потный лоб ветошью, оставив грязный след. В кармане завибрировал телефон, экран загорелся, высветив его усталое лицо. Сообщение от Новикова. Фото коробки. «Г28СB#». Сердце дёрнулось, будто кто-то потянул за старую струну. Он бросил ключ, сел на шаткий табурет, чувствуя, как ноет спина. Он вспомнил подвал, запах пива, хохот Фикуса, споры о том, кто круче – Летов или Цой. Тогда всё было просто. Пальцы неуклюже ткнули в экран.

Ремонт бытовой техники: Оцифровать бы это как? Нужна аппаратура. У кого кассетник остался? Я свой «Электронику» ещё в девяностых на помойку выкинул, когда CD купил. Есть у кого что?

Он отправил сообщение, откинулся на табурете, который скрипнул под его весом. Взгляд упал на фотографию сына, приклеенную к стене среди старых счетов. Сын давно не звонил, а Степанов не знал, как начать разговор. Он представил, как они обсуждают с сыном рок-музыку, где-нибудь на нейтральной территории, в московском кафе.

Возможно, в том самом кафе с панорамными окнами, где Виктор Гришин в этот момент поправлял шелковый шарф, ловя мимолётные взгляды с соседних столиков. Его латте с сердечком пены был идеальным кадром для Instagram (#УспешныеВыходные #КофейнаяЭстетика), но вкус казался пресным. Телефон завибрировал, выдернув его из созерцания. Чат «Витькины похороны». Сообщение Новикова, потом Степанова. Гришин закатил глаза, циничная усмешка искривила губы. Кассеты? В 2025-м? Он быстро набрал ответ, пальцы летали по экрану, пока он прикидывал, какой фильтр лучше для фото.

Grishin_VM: Кому нужно это говно в наше время? 😂 Серьезно, Макс? Записи тридцатилетней давности? Качество там – шлак полный. Тратить время на такое? Лучше подкаст запишите, если ностальгия жмёт.

Он отправил, довольный своей язвительностью, и сделал снимок латте. В его серверной на работе, среди гула кулеров и мерцания экранов, не было места для пыльного прошлого. Он отмахнулся от неприятной мысли о том, что действительность не совсем соответствует создаваемому образу, переключившись на ленту Instagram, где всё было ярким и подконтрольным. За окном кафе моросил дождь, стёкла запотели, и город казался размытым, как его воспоминания. Он думал о том, что ему бы сейчас не помешала чья-нибудь поддержка в его мнении.

И, разумеется, такая поддержка нашлась – в чистой гостиной на юго-западе Москвы Роман Мишин сидел на сером вельветовом диване, пахнущем стиральным порошком. С кухни доносился звон посуды и запах томатного соуса – жена готовила ужин, дочь напевала, раскрашивая альбом, в то время как сын пропадал где-то на улице. Телефон на коленях мигнул. Чат. Реплика Гришина вызвала тень улыбки – язвительной, привычной. Он прочитал сообщения Новикова и Степанова, задержался на фото коробки. Что-то шевельнулось в груди, но он задавил это чувство, как всегда. Пальцы набрали ответ Гришину, лёгкий, как маска, скрывающая его настоящие мысли.

Мишин: Ты про кассетники или про группу? 😉 И то говно, и другое – в прошлом. Исторический курьёз, не больше. Гришин, подкаст – это ты загнул. Кто это слушать будет, кроме нас, стариков?

Он отложил телефон, посмотрел на дочь, которая старательно выводила синий фломастер за края рисунка. Жена позвала, спросив, налить ли чай. Он кивнул, но мысли уже были где-то в другом месте – там, где он мог уйти «по работе», сбросив маску отца и мужа. Кассета, о которой писал Новиков, казалась нелепостью, но её образ застрял в голове, как заноза. Он вспомнил, как переписывал кассеты в 90-х, как запах пластика и звук перемотки были частью его мира.

Дождь, начавшийся за окном Мишина, уже барабанил по подоконнику квартиры Кирилла Белова на севере Москвы. Он сидел на полу, окружённый стопками альбомов и папок для выставки «Жизнь в 90-е». Запах старой бумаги и затхлого ковра пропитал комнату. В руках – афиша концерта 1993 года, выцветшая, с кривой печатью. Телефон, заваленный бумагами, издал трель Telegram. Белов теребя рукав открыл сообщения. Глаза загорелись слабым огоньком. Кассеты. Не записи, а сами носители – пластик, наклейки, запах 90-х – могли оживить выставку, которую ему поручили организовать в музее, несмотря на его откровенное нежелание хоть что-то делать. Он набрал текст.

Архивариус: Сами кассеты мне бы пригодились для выставки. Не то, что на них записано, а сами кассеты. Артефакты времени. Если оцифруете – отдадите мне носители? Буду признателен.

Он отложил телефон, взял другую афишу, но взгляд рассеянно скользил по строчкам. Он вспомнил Горбушку, толпу, запах пота и дешёвых сигарет, кассеты, которые покупал. Фикус тогда был рядом, смеялся, пока Кирилл выбирал кассету с пиратской записью концерта ДК или Водопада имени Вахтанга Кикабидзе. Белов вздохнул, потёр виски. Дождь за окном усилился, стук капель сливался с его мыслями о прошлом, которое он пытался уложить в аккуратные папки. «Возможно кому-то пригодятся и сами записи. Кто-то может быть испытывает к тем временам теплые чувства и с удовольствием бы выпил под эту какофонию», подумал он и в целом был прав.

На подмосковной даче Валерия Федоренко дождь барабанил по жестяной крыше, заглушая скрип старой скатерти на кухонном столе. Пахло сыростью, водкой и немытой посудой в раковине. Бутылка на столе была наполовину пуста, рюмка мутная от отпечатков пальцев. После похорон Фикуса он взял больничный, заперся здесь, будто водка могла заглушить пустоту. Телефон завибрировал, экран осветил его лицо. Чат. Фото коробки. «Г28СB#». Сообщения сыпались: Новиков, Степанов, Гришин, Мишин, Белов. Он поставил рюмку, не допив, пальцы задрожали. Глаза стали мутными, как стекло под дождём. Он медленно набрал текст, каждое слово выдиралось из груди, как старый гвоздь из доски.

Отец Fedor: Г28СB#… как тогда. Всё вернулось. Будто вчера орали в подвале. Фикус, блин, почему ты молчал про это? Действительно. Оцифруйте кто-нибудь. Хотел бы послушать под водочку.

Сообщение ушло, и он выпил рюмку залпом, горечь водки смешалась с горечью воспоминаний. Он представил подвал, запах пива, общий хохот, чувство единства. Теперь – только эта дача, эта бутылка и этот чат, где каждый сам по себе. Он закрыл глаза, чтобы не видеть заросший сад за окном, но звук дождя всё равно пробивался, как эхо прошлого. Возможно кто-то и может держать себя в руках, не пить. Но пусть это будет кто-то другой.

Кем-то другим был Александр Камнев, который в этот момент оторвался от монитора компьютера. Суббота, но он сидел за полированной столешницей, заваленной папками и распечатками. Пропущенная пятница из-за похорон подорвала его перфекционистскую натуру – он не мог доверить анализ данных никому другому. Благодаря этой выработанной с годами особенности – «хочешь сделать хорошо – сделай это сам», образующей гремучую смесь с другим его лозунгом – «любой ценой», он и добился этого мягкого кресла в уютном кабинете современного офиса. Эта же особенность была его проклятием, медленно сводящим в могилу, или, как минимум, с ума. Уведомление Telegram резануло, как сигнал тревоги. Чат. Сообщение Федоренко. Камнев криво усмехнулся, пальцы забарабанили по столу – привычка, выдающая раздражение. «Г28СB#». Название, придуманное в шутку, теперь звучало как обвинение. Он набрал ответ, стараясь держать тон лёгким, но пальцы стучали быстрее, чем нужно.

А. Камнев: Г28СB#? Серьёзно? Это наши «хиты» из подвала? Федоренко, ты прям поэт, «всё вернулось». 😏 Игорь, что там ещё в коробке, кроме кассет?

Он отправил, откинулся в кресле, но взгляд тут же вернулся к экрану. Рука продолжала барабанить, ритм выдавал напряжение. Он пытался сосредоточиться на цифрах, но мысли путались. Вспомнил, что тогда он был совсем другим. Тогда он был частью чего-то большего. Теперь – только отчёты, расследования и эта коробка, о существовании которой он не догадывался до вчерашних поминок.

Дождь, барабанивший по окнам офиса Камнева, достигал и парка на западе Москвы, где Геннадий Беляев шёл по аллее, держа за руки младших дочку и сына. Их резиновые сапоги чавкали по лужам, детский смех разрезал морось. Беляев улыбался, но глаза его были усталыми – утомила неделя перекладывания бумажек в офисе РЖД, а теперь он пытался быть просто отцом. Телефон в кармане куртки завибрировал. Он остановился у пруда, где вода рябила от капель, придерживая дочку, чтобы та не упала. Чат «Витькины похороны». Он пробежался по переписке. Задумался. Набрал ответ, стараясь сохранить лёгкость, как будто это могло спасти от тяжести.

Крокодил Гена: И то и другое – продукт своего времени. Кассеты, группа – всё это артефакты. Надо слушать всем. 😊 +1 к предложениям оцифровать. Хотел бы послушать. Может, даже детям покажу. Кто сможет?

Он отправил, убрал телефон и посмотрел на детей. Сын прыгал в луже, разбрызгивая грязь, дочка тянула его к воде. Беляев засмеялся, но мысль о кассетах не отпускала. Тогда всё было другим. Теперь – жизнь течет в этом парке детским смехом. И да, этот чат, где они, сами того не планируя, вдруг решили попытаться оживить прошлое.

На кухне в Ховрино Новиков всё ещё сидел за столом, тиканье часов смешивалось с шумом дождя. Сообщения в чате сыпались, как капли: цинизм Гришина, язвительность Мишина, прагматизм Белова, тоска Федоренко, сарказм Камнева, лёгкость Беляева. Каждое слово было эхом из подвала, но искажённым, разбитым временем. Он сжал кружку, её тепло не грело. Жена снова позвала, но он только кивнул, не отводя глаз от кассеты с надписью «Г28СB#». Она лежала на столе, как ключ к шлюзу в прошлое. Он набрал ответ, стараясь звучать деловито, но голос в голове дрожал.

Messi: Гришин, не гони, я коллекционирую старую аппаратуру. Недавно восстановил Nakamichi Dragon – потрясающая дека. Думаю, смогу подключить к компу, записать цифру. Качество будет как есть, не обессудьте. Саня, кроме кассет – объявления о концертах, листки с текстами песен, ещё какой-то хлам. В бумажки не вникал, разберусь после кассет. Гена, попробую оцифровать. Для всех. И для Фикуса.

Он отправил, отложил телефон. Дождь за окном усилился, стуча по подоконнику, как ритм их старых песен. Коробка на столе казалась не просто картоном, а чем-то живым, дышащим их юностью. Новиков встал, ушёл на зов жены, оставив кассеты ждать. Шум времени в чате затих, но вибрация телефона всё ещё отдавалась в его пальцах, пока он снова не вернулся на балкон.

Дождь стучал по стеклу лоджии, превращённой Новиковым в святилище аналогового звука. Воздух здесь был густым, пропитанным запахом нагретого пластика, окислившегося металла и лака старых деревянных полок. На стеллажах выстроились ветераны его коллекции: ламповые усилители Luxman с тёплыми янтарными индикаторами, кассетные деки Sony, чьи серебристые корпуса потускнели от времени, и тяжёлые моноблоки Technics, молчаливо хранящие эхо 80-х. В центре, как алтарь, стоял Nakamichi Dragon – хромированный зверь, восстановленный до блеска, его чёрный корпус отражал тусклый свет настольной лампы. Коробка с надписью «Г28СB#» лежала рядом, её картон покрыт пылью, будто кожей давно забытого существа. Внутри – кассеты, преимущественно советские МК-60, с потрескавшимися наклейками, пара TDK и BASF, и смятые листки, пахнущие сыростью подвала в Строгино.

Воскресенье началось с поражения. Новиков, в старой футболке пытался заставить Дракона говорить с компьютером. Он подключил деку через звуковую карту, нацепил мониторные наушники, нажал «play». Лента зажужжала, но вместо музыки из наушников вырвался хриплый рёв – искажённый, как крик утопающего в кислоте. Новиков выругался, потирая лоб, липкий от пота. Пальцы перебирали провода, выдергивали и вставляли разъёмы, пока он листал форумы аудиофилов на ноутбуке. «Импеданс не тот», «сигнал слишком горячий», «попробуй буфер» – советы мелькали, как тени. За окном весенний дождь рисовал разводы на стекле, а Новиков чувствовал себя идиотом перед этой машиной, которая в 90-х казалась богом звука.

Дверь лоджии скрипнула. Голос жены, ровный, но с лёгкой тенью раздражения, пробился сквозь гул в наушниках:

– Игорь, ужин. И не забудь, завтра Машу в бассейн к восьми. Записал?

– Записал, – буркнул он, не отрываясь от экрана, где мигал курсор на каком-то англоязычном форуме. Пальцы, испачканные маслом от старого конденсатора, замерли на клавиатуре.

– Не «потом», а сейчас. Остынет всё.

Он выдохнул, чувствуя, как привычное давление сжимает грудь. Не крик, не ссора – просто ожидание, которое всегда побеждало. Он снял наушники, бросил взгляд на Дракона, чьи индикаторы мигали, как насмешка, и поплёлся на кухню. Запах жареной картошки окутал его, но мысли остались там, с кассетами, которые ждали своего часа.

Прорыв случился в понедельник, после рабочего дня, от которого в голове гудело, как от перегруженного трансформатора. На работе шёпот о реорганизации стал громче: коллеги переглядывались в курилке, начальник многозначительно похлопал Новикова по плечу, спросив: «Ты же у нас гибкий, Игорь, да?» Фраза звучала как намёк, но Новиков пока лишь улыбался, пряча тревогу. Дома он нашёл на антресолях старую коробочку – буферный усилитель, потёртый, с облупившимися регуляторами. Подключил его между Драконом и компьютером, словно переводчика между двумя мирами. Нажал «play». Первая кассета, МК-60 с затертой надписью вроде «Репетиция у Махмуда», ожила. Звук был неидеальным, тихим, но чистым. Панк-рок, фальшивящая гитара, барабаны, бьющие мимо ритма, и хриплый голос, орущий про «свободу» и «систему». Качество – дерьмо. Но энергия била в виски, как запах пива и сырости из подвала. Новиков замер, закрыв глаза. На миг ему почудился хохот, мат, звон бутылок. Он снял наушники, и контрастная тишина лоджии ударила по ушам.

Так начался ритуал. Каждый вечер он возвращался с работы, где шёпот о реорганизации превращался в гул, а начальник всё чаще заговаривал о «новой роли» для Новикова. Дома он сбрасывал пиджак, надевал джинсы и футболку и запирался на лоджии. Дракон жужжал, лента крутилась, а звук лился в компьютер, оживая в цифровом виде. Кассеты были как дневники, каждый – осколок их юности.

Во вторник BASF с кривой наклейкой выдала почти студийный звук – совершенно другая стилистика – что то в духе Кино или ЧайФ. Ирония щемила: они пели о бунте, но звучали как те, кого презирали. Тогда это казалось серьёзным. Теперь – наивным до слёз.

В среду TDK без надписи ожила акустикой. Кто-то неуверенно бренчал на гитаре и пел искусственно хриплым голосом, обладателя которого Новиков не мог вспомнить. Трагикомедия в чистом виде. Новиков покачал головой, потирая виски.

Четверг принёс МК-60 с надписью «Lady Night!!!». Блэк-метал, записанный на пределе: дисторшн, рвущий динамики, бласт-биты, сделанные на одной педали, и хрипящие вопли на ломаном английском. Абсурд тогда и сейчас. Новиков выключил запись, уши гудели. Когда это было? Кто это был?

В пятницу он наткнулся на гул. Качественный, почти медитативный. На фоне – лай собаки, чей-то смех, звон бутылок. Не запись, а момент жизни, застывший на плёнке. Новиков слушал его в темноте, освещённый синим экраном компьютера и зелёными индикаторами Дракона. Дождь за окном сливался с гулом.

Работа вторгалась всё чаще. В четверг вечером, когда Новиков пытался разобраться с капризной МК-60, лента которой мялась, как старая бумага, начальник позвонил. Голос его был деланно бодрым:

– Игорь, ты же у нас организатор, да? Надо будет пару встреч провести. Реорганизация, сам понимаешь.

– Понимаю, – ответил Новиков, глядя на Дракона, который мигал индикатором, словно подмигивал.

– Ты же справишься? – в голосе шефа была не просьба, а требование.

– Конечно, – соврал Новиков, чувствуя, как тревога грызёт сильнее. Он отключился, вытер пот со лба и вернулся к кассете. Лента всё мялась. Он выругался, но тише, чем обычно – дочь была в соседней комнате, делала уроки.

В субботу днём, когда он пытался спасти ту же мятую кассету, дверь лоджии приоткрылась. Маша, четырнадцатилетняя, с копной русых волос, заглянула внутрь. Её взгляд скользнул по стеллажам, остановился на коробке с кассетами.

– Пап, это что гудит? – спросила она, теребя край толстовки. – Ты… играл?

Новиков снял наушники. Гул заполнил лоджию, смешавшись с запахом тёплого пластика.

– Не я, – сказал он тихо, глядя на дочь. – Мы. Это… наша группа. Из школы.

– Группа? – Маша нахмурилась. – Ты на чём играл?

– На гитаре, иногда. На басу… На ударных изредка. На всём – Новиков махнул рукой, чувствуя неловкость. – Музыка… другая была.

Маша кивнула, не особо заинтересованно, и ушла, оставив дверь приоткрытой. Оттуда потянуло запахом жареной курицы и звуками телевизора. Новиков смотрел на коробку, чувствуя пропасть между собой и дочерью.

Жена позвала снова, на этот раз с просьбой вынести мусор. Он кивнул, отложил кассету, чувствуя, как привычная рутина сдавливает виски. На кухне, пока он завязывал пакет, она напомнила про бассейн и родительское собрание. Новиков молчал, но в голове крутился тот же гул – не от кассеты, а от жизни, которая требовала от него быть «надёжным». Он вернулся на лоджию, но кассета уже не казалась такой живой.

К воскресенью все 12 кассет были оцифрованы. Часы гула, криков, наивных мелодий и откровенного треша. Новиков сидел перед компьютером, глаза покраснели от света экрана. Он отобрал 11 треков – час музыки, где было всё: панк, акустика, блэк-метал, даже пародия на бардов. Не шедевры, но осколки их общих воспоминаний, сбереженных Фикусом, которого самого больше нет. Он залил архив на свою страницу VK, назвав просто: «Г28СB#, прямиком из 90-х». Описание не добавил – слов не было. В чат «Витькины похороны» он отправил ссылку, чувствуя странную пустоту.

Messi: Час музыки, лучшее, что нашлось. На мой вкус. 11 треков. Вот ссылка. Полный архив пришлю, если надо. По сути там есть всё – от начала и до конца.

Он выключил Дракона, компьютер, усилитель. Тишина на лоджии стала оглушительной, но в ушах всё ещё звучал гул – не кассет, а времени. Коробка «Г28СB#» стояла на столе, лёгкая, почти пустая, но её тень была тяжёлой. Новиков смотрел на неё, чувствуя, как прошлое дышит ему в спину, а настоящее – работа, жена, дочь – тянет в другую сторону. Он выпустил призраков в сеть. Что они натворят, он не знал.

Понедельник в Москве начался с обманчиво яркого солнца, лившегося через окна офисов, мастерских и дачных веранд. Его свет, резкий и беспощадный, высвечивал трещины в асфальте, пыль на столах, морщины усталости под глазами. Ссылка на оцифрованные записи «Г28СB#», сброшенная Новиковым в чат «Витькины похороны», лежала в Telegram, как мина замедленного действия, тикающая в карманах восьми мужчин. Час музыки – 11 треков, от панка до нелепого блэк-метала, – будил призраков, которых никто не звал. Каждый в своей клетке рутины, должен был столкнуться с этим звуком. Каждый отреагирует по-своему. Но тень прошлого, вызванная магнитофонным гулом, связывала их незримо, как нить, натянутая до предела над пропастью лет.

Солнечный луч, скользнувший по фасаду офисного здания, упал прямо на полированный стол Камнева. Запах свежего кофе из дорогой машины боролся с лёгким, но въедливым душком тонера от принтера. Полосы света от жалюзи лежали на его руках, подчеркивая каждую жилку. Он щурился, вглядываясь в экран, где столбцы цифр отчётов плясали, как ноты старой, давно забытой песни. Утро началось с попытки загнать мысли в узкие рамки логики, но они норовили вырваться… Давили, как камень в кармане. Телефон мигнул тусклым синим. Чат. Ссылка Новикова. Камнев, почти машинально, надел наушники, включил первый трек, не ожидая ничего, кроме навязчивого шума. И хриплый панк-рок ворвался в уши – гитара, фальшивящая, срывающийся подростковый голос, барабаны, бьющие мимо ритма, как сердце в приступе паники. Он фыркнул презрительно, но не выключил. Звук был отвратительным, технически убогим, но… живым. Живым, как запах дешёвого пива и пота в том прокуренном подвале юности. Камнев откинулся в кресле, пальцы забарабанили по гладкой поверхности стола – нервный ритм, выдающий раздражение, которое он тщательно скрывал от коллег. Он попытался вернуться к цифрам, но музыка цеплялась за сознание, как заноза под ногтем. Где-то там, в этих корявых аккордах, был он сам – другой, ещё не скованный грузом ответственности и перфекционизма. Он сорвал наушники, резким движением отшвырнув их на стол. Но гитарный рифф всё ещё гудел в голове, как назойливое эхо давнего концерта. Камнев бросил взгляд на телефон, где мигал чат, и подумал, что кто-то другой, возможно, услышит в этих треках больше, чем он – больше правды, больше боли.

Эхо тех корявых аккордов, казалось, вибрировало в пыльных лучах солнца, пробивавшихся через высокие окна музея. Здесь, среди коробок с будущими экспонатами выставки «Жизнь в 90-е», Кирилл Белов стоял неподвижно. Запах старой бумаги, выцветших чернил и клея висел в воздухе густо, как туман. Телефон, почти заваленный афишами и пожелтевшими дневниками, мигнул тускло. Чат. Та же ссылка. Белов, словно в трансе, надел наушники, включил первый трек из архива Новикова. И знакомый хриплый панк-рок ударил в грудь – тот же надрывный вокал, те же кривые аккорды, барабаны, спотыкающиеся о ритм, как пьяный о не вовремя вышедшую на дорогу кошку. Он замер. Перед глазами мелькнули тени: низкий потолок подвала, вспышки смеха, едкий запах дешёвых сигарет без фильтра «Селигер». Сердце сжалось болезненно, но он моргнул, быстро, прогоняя слабость, эту вечную спутницу. Музыка текла из наушников, наивная и дерзкая одновременно, а его взгляд скользил по коробкам с архивами – афиши с кривой печатью, тетрадные листки с текстами песен, билеты на концерты, превратившиеся в пыль. Они были такими же, как эти цифровые записи: хрупкими осколками времени, которое он теперь пытался уложить в аккуратные папки с этикетками «Артефакт. 1992-1995» и придумать концепцию выставки – понятную ему самому. Белов снял наушники, выдохнул долго и шумно, но звук всё ещё гудел в голове, сливаясь со звоном разбитой когда-то о бетонную стену пивной бутылки. Он подумал о толчее Горбушки, где покупал такие же кассеты, и о том, как кто-то другой, возможно, тоже держит сейчас в руках подобный магнитный реликт, вдыхая её специфический запах пластика и пыли.

Запах старого пластика, всплывший в памяти, странным образом перекликался с едким духом горелой изоляции и машинного масла, царившим в гараже-мастерской на самой окраине Москвы. Здесь, под полосами солнечного света, пробивавшимися сквозь щели в ржавых воротах и рисовавшими геометрию на бетонном полу, усыпанном винтами и клубками проводов, Степанов возился с разобранным тостером. Его внутренности обуглились, пахли безнадёгой. Телефон на верстаке мигнул всё тем же назойливым синим. Степанов вытер руки о ветошь, оставив чёрные сальные разводы, подключил потрёпанную колонку по Bluetooth и ткнул в ссылку. Панк-рок из архива Фикуса заполнил мастерскую, резкий и бесцеремонный, как запах солярки. Сначала он слушал рассеянно, ковыряясь в почерневших контактах тостера, но вскоре движения замедлились. Гитара, хриплый вокал, барабаны – всё это било в грудь знакомой волной, мощнее, чем удар молотка по наковальне. Он отложил отвёртку, сел на шаткий табурет, склонив голову. Слушал, не шевелясь, как завороженный. Песня закончилась, наступила тишина, но она была обманчива – в голове продолжал звучать тот же навязчивый рифф, тот же сдавленный смех, тот же терпкий запах подвального пива. Степанов посмотрел на свои руки – мозолистые, с потрескавшейся кожей, в масляных разводах. Эмоции —острорежущая тоска, смутная гордость, щемящая боль – смешались в груди, как разноцветные провода на полу. Он потянулся к телефону, чтобы написать в чат хоть что-то, но рука замерла на полпути. Какие слова выдержат этот груз? Вместо этого он тяжело встал, , вернулся к тостеру. Но руки предательски дрожали, а взгляд был расфокусирован – музыка задела что-то очень глубокое, что он давно замуровал под слоем будней. Где-то там, в другом, более благополучном углу города, кто-то другой, возможно, тоже пытался спрятаться за ширмой работы, отмахнуться от этих звуков.

Дрожь в руках, предательски выдавшая Степанова, была полной противоположностью ледяной статичности Гришина, застывшего перед мерцающими мониторами в серверной на востоке Москвы – его настоящая реальность, резко отличавшаяся от парадной внешней вывески с кричавшим заголовком «Успешный Виктор Гришин». Запах перегретого пластика и вековой пыли смешивался здесь с монотонным гулом кулеров, напоминавшим рой разъярённых шершней. Солнце еле пробивалось сквозь пыльное узкое окно, заставленное коробками с сетевым оборудованием. Телефон на столе мигнул преданным синеньким. Гришин закатил глаза так высоко, что стало видно белую склеру. Опять это, – подумал он с раздражением. Включил наугад два трека через наушники – оголтелый панк и нелепую акустику. Панк резанул уши какофонией, акустика показалась до жути пафосной и фальшивой. Он выключил, не дослушав и до середины, пробормотав сквозь зубы: «Шлак полнейший. На помойку». Пальцы привычно забегали по клавиатуре, набирая строчки кода для новой системы, но мысли упорно уползали в сторону. Он вспомнил, как на последнем дорогом курсе «личностного роста» с важным видом рассказывал тренеру и паре скучающих «коллег», что написал текст главного «хита» группы в юности. Тогда это казалось достижением, поводом для гордости. Теперь эти слова висели в воздухе пустыми, как и звуки из архива. Гришин резко тряхнул головой, отгоняя воспоминания, как назойливую муху, и уставился в монитор. Но музыка, хоть и заглушенная, оставила послевкусие – горькое и тошнотворное, как пережаренный кофе, который он пил на курсах лихорадочными глотками, стараясь казаться бодрым и успешным. Он подумал о том, как кто-то другой, возможно, сейчас слушает эти треки с какой-то глупой, ненужной нежностью, цепляясь за прошлое, как утопающий за соломинку.

Горечь, оставшаяся во рту Гришина от воспоминаний о кофе, была лишь бледной тенью той едкой горечи, что пропитала кухню подмосковной дачи Валерия Федоренко. Солнце здесь било в запотевшие, немытые окна, высвечивая мириады пылинок, танцующих в тяжелом воздухе. Запах водки, сырости от непросохших после дождя стен и немытой посуды в раковине создавал удушливую смесь. Валерий пил уже неделю. Телефон мигнул тем же неизбежным синим. Федоренко, не глядя, подключил старую колонку «Радиотехника», валявшуюся на подоконнике, и тыкнул в ссылку. Панк-рок, блэк-метал, акустика – всё смешалось в оглушительную какофонию, но он не шелохнулся. Хриплый вокал, кривые, режущие слух аккорды, дикие вопли про «тьму» и «свободу» били в грудь с такой силой, что перехватывало дыхание. Это было эхом – эхом выстрелов в горах Чечни, эхом общего хохота в юности, эхом слов, сказанных и несказанных. Глаза наполнились влагой, слёзы текли по щекам, оставляя блестящие дорожки в щетине, но он не вытирал их. Он переключил на начало, слушал снова и снова, наливая в рюмку прозрачную жидкость, которая уже не жгла, а лишь притупляла остроту. Музыка была не просто звуком – она была запахом дешёвого пива и табака, звоном бутылок, стучащих друг о друга, ощущением локтя товарища и чувством единства, безвозвратно утраченного. Он потянулся к телефону, пальцы предательски дрожали, скользя по стеклу. Но писать что-то в чат? Слова казались бумажными корабликами в этом океане прошлого. Он посмотрел на рюмку, мутную, как его собственные мысли, и подумал, что кто-то другой, возможно, тоже сидит сейчас с этой музыкой, но без спасительной, губительной водки, лицом к лицу с призраками.

Солнце, еще недавно бившее в окна дачи Федоренко, клонилось к закату, окрашивая небо над Москвой в оранжево-багровые тона. Его последние, уже неяркие лучи заглядывали в окна офиса РЖД у площади трех вокзалов, рисуя длинные тени на столе Геннадия Беляева. Запах канцелярского клея, дешевой бумаги и остывшего кофе из автомата висел здесь плотно. Беляев заканчивал день, механически перекладывая бумажки с места на место, – рутина «вечного перекладывателя». Телефон на краю стола мигнул последним напоминанием. Беляев, с лёгким вздохом, надел простенькие наушники, включил запись. Панк-рок, наивный и дерзкий, полился в уши. Потом акустика, потом даже фрагмент нелепого блэка. Он слушал, пока не закончилась последняя песня, и на его лице появилась неожиданная, мягкая улыбка. Не ностальгия, а скорее удивление: Было же такое? Было. И вдруг ему захотелось поделиться этим кусочком прошлого, этим курьёзом. Открыл VK, нашёл пост Новикова в ленте, аккуратно переслал его в крупный паблик «90-е: Ностальгия по настоящему» с простой подписью: «Раритет из 90-х. Группа Гласность XXVIII съезда в Си-диез, она же Г28СB# или Гла.С. Москва, район Строгино». Отправил, почувствовав неожиданную лёгкость, будто сбросил с плеч небольшой, но давний груз. Он подумал о детях дома – может, показать им? – но тут же отмахнулся мысленно. Это было его. Их. Нечто отдельное от теперешнего мира с его планшетами, соцсетями и тихим уютом парка, где он гулял с ними вчера. Солнечный свет за окном угасал, оставляя лишь багровую полоску на горизонте, и Беляев смотрел на неё, думая, что кто-то другой, возможно, тоже сейчас улыбается в тишине, слушая эти странные, искренние треки.

Багрянец заката окончательно сменился вечерними сумерками, когда Роман Мишин вернулся в свою квартиру на юго-западе Москвы. Запах томатного соуса, подгоревшего на сковороде, и свежезаваренного чая наполнял кухню, где жена возилась у плиты, а из комнаты доносились возбуждённые крики детей, спорящих из-за планшета. Мишин молча прошёл в гостиную, сел в своё кресло у окна, за которым уже зажигались фонари. Лицо было привычно непроницаемым – маска примерного семьянина надета прочно. Телефон в руке. Он надел наушники, включил запись. Панк, акустика, блэк-метал – он прослушал всё подряд, от начала до конца, не меняя выражения лица, не делая ни единого лишнего движения. Музыка не вызвала видимых эмоций, но где-то глубоко внутри, под слоем равнодушия и цинизма, она зацепила что-то острое, застряв, как мелкая, но болезненная заноза. Мишин переключился на Telegram, бегло пробежался глазами по сообщениям в чате, но писать ничего не стал. Зачем? Жена позвала ужинать, её голос прозвучал из кухни. Он кивнул, снял наушники. Потом встал, поправил пиджак, и сказал ровным, деловым тоном, не глядя ей в глаза:

– Всё, я пошёл. Вызвали по работе. Срочно.

Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. В этом звуке было всё: его бегство от семьи, от навязчивых звуков прошлого, от неудобных вопросов, которые могла задать эта музыка. И от самого себя. Где-то там, в наступающей ночи, кто-то другой, возможно, тоже пытался сбежать от этих треков, но эхо магнитофонной ленты, выпущенное Новиковым, уже настигало каждого, цепляясь за память, как репейник.

***

Солнце, настойчивое после серых недель, заливало Москву, превращая асфальт в зеркала, а стёкла высоток – в слепящие маяки. Его свет ловили экраны – смартфонов в метро, ноутбуков в коворкингах, планшетов на кухнях – где в паблике «90-е: Ностальгия по настоящему» пост Геннадия Беляева с записью «Г28СB#» набирал просмотры с неумолимой скоростью снежного кома, катящегося вниз. Час музыки, одиннадцать треков от хриплого панка до абсурдного блэк-метала, перестал быть их личным призраком. Он стал артефактом, живущим своей, вирусной жизнью, вырвавшись из картонной коробки с маркерной надписью и зазвучавшей в тысячах чужих наушников. Виртуальное пространство, с его комментариями-криками, лайками-кивками и перепостами-эхом, превратило запись в кривое зеркало эпохи, где каждый видел отражение своего прошлого, своей иронии, своей боли или просто слышал белый шум ушедшего времени.

Солнечный блик, скользнувший по стеклу высотки, отразился в запотевшем окне подмосковной электрички, грохочущей по рельсам. Внутри, в гуле колёс и гуле голосов, двадцатилетний парень в нарочито рваных джинсах, с пирсингом в брови, листал ленту VK. Его взгляд зацепился за пост Беляева, странное название «Г28СB#» вызвало любопытство. Палец ткнул в ссылку. И оголтелый панк-рок, фальшивый и яростный, ворвался в наушники, как плевок в лицо. Парень резко дёрнул головой, невольная ухмылка тронула губы. «Г28СB#? Это типа русская Nirvana, только записано в сортире?» – отстучал он в комментариях под ником PunkNotDed. Пальцы с облупившимся чёрным лаком замерли над экраном. Музыка была сырой, почти пародийной, но в её дерзкой энергии было что-то неубитое, знакомое – как запах подъезда его детства, где старшеклассники орали под похожие аккорды. Он переслал ссылку в чат «Треш-пати», добавив: «Предки буянили. Ржём». Но смех был беззлобным, с оттенком невольного уважения к этой первобытной силе, эху чужой, но узнаваемой юности.

Энергия, бьющая из наушников парня, казалось, резонировала с ярким потоком света, лившимся через панорамные окна кафе на Новом Арбате. Здесь, за столиком, утыканным стикерами с QR-кодами, девушка лет двадцати пяти, с изящной татуировкой колибри на смуглом запястье, листала тот же паблик. Запах свежесмолотого латте, ванильных круассанов и дорогого парфюма создавал свой коктейль. Она искала вдохновение для поста об эстетике ретро. «Гласность XXVIII съезда в Си-диез» – название звучало как шифр из забытого дневника. Она включила трек через белоснежные беспроводные наушники, ожидая винтажного шарма. Вместо него – натиск хрипа, шума, корявых аккордов. Она поморщилась, инстинктивно потянувшись к регулятору громкости, но… не выключила. Акустическая баллада, с её наивным, надрывным пафосом, зацепила неожиданно глубоко. «Как страницы дневника, вырванные ветром из рук, – написала она под ником RetroVibes. – Неидеально, но… честно. Будто пели не для славы, а чтобы не задохнуться». Пальцы, пахнущие ванильным кремом, скопировали ссылку, вплетая её в пост: «Настоящие 90-е – без глянца. Живые, колючие, как эта запись». Она замерла, глядя на экран. Всплыли отцовские рассказы о толкучке на Горбушке, о кассетах, которые он переписывал до рассвета. Эта музыка пахла пылью с чердачного магнитофона, который она когда-то нашла.

В то же самое время в чате «Витькины похороны» сообщения падали медленно, как камни в воду. Геннадий Беляев, сидя в своём офисе РЖД, где запах канцелярского клея и остывшего кофе смешивался с гулом кондиционера, смотрел на статистику просмотров своего поста. Солнечные лучи, угасающие за окном, рисовали оранжевые полосы на столе. Он улыбнулся, увидев, как цифры растут – 500, 700, 1000.

Крокодил Гена: 1000 просмотров за сутки. Неплохо для нашего треша. 😊 Кто-то даже написал, что это «русский панк 90-х в чистом виде». Не ожидал.

Он откинулся в кресле, чувствуя лёгкость, как будто поделился не просто ссылкой, а куском себя. Но радость была горькой – он знал, что никто из них, кроме него, не решился бы выложить это в сеть. Музыка, которую они когда-то создавали в единстве, теперь жила без них, в чужих ушах, в чужих историях.

Пыль воспоминаний девушки о чердаке смешалась с реальной пылью, осевшей на клавиатуре ноутбука в однушке на окраине Новосибирска. Тридцатилетний программист в мятой футболке с пиксельным принтом, окружённый пустыми банками энергетиков, наткнулся на репост RetroVibes. Запах перегретого кремния и застоявшегося воздуха был его привычной атмосферой. Он кликнул на ссылку, звук полился из дешёвых колонок. Блэк-металльные вопли с дисторшном, будто записанным в пещере, заставили его фыркнуть. «Пародия на Burzum от людей, не слышавших Burzum?» – откомментировал он под ником CodeAndChaos. Но рука сама переключила на акустический трек – медленный, с надтреснутым голосом, поющим про «разбитые фонари и несбывшиеся билеты». Он замер. Кофе остыл в кружке. Музыка была неуклюжей, но в её горечи, в этой щемящей интонации неудачника, было что-то… своё. Неуловимое, как запах первого дождя по асфальту после долгой зимы. Он скачал архив целиком, переслал старому другу в Telegram: «Представь, это мы в параллельной реальности. Где всё так же хреново, но хоть гитара есть». Смайлик скрыл тень тоски, которую он не решался назвать.

Щемящая нота той акустики, казалось, прорвалась в тишину Telegram-чата «Витькины похороны». Игорь Новиков сидел в своей лоджии-святилище, где запах тёплого пластика Nakamichi Dragon и олова от паяльника ещё висел в воздухе. Зелёные огоньки деки мигали в полумраке, как глаза спящего дракона. Он наблюдал, как пост Беляева, словно искра в сухой траве, разлетается по сети. Гордость странным образом смешивалась с горечью опустошения. Он читал сообщение Беляева, когда следом за ним всплыло новое.

Grishin_VM: А я говорил, что это круто и зайдет нынешней школоте.

Игорь грустно улыбнулся – ведь достаточно только одного движения большого пальца, чтобы прокрутить чат вверх и прочитать, что на самом деле писал Гришин, но он решил не реагировать. Вместо этого написал Беляеву.

Messi: Гена, ты звезда интернета минутной давности. 1000+… Серьёзно? Но чертовски странно. Это же наше. Наши крики в пустоту. А теперь это… чужое поле. Кто они все, эти пишущие «русский панк» и «эстетика 90-х»? Они не знают про Фикуса. Про запах плесени. Про то, как мы боялись вылезти на улицу.

Он вырубил ноутбук. Свет уличных фонарей, пробиваясь сквозь стекло, выхватывал из темноты пустую коробку с маркировкой «Г28СB#». Её тень на столе казалась плотнее, тяжелее самой картонки – тень памяти, ставшей публичным достоянием. Эти треки, их личные демоны и восторги, теперь гуляли где-то там, в чужих наушниках, вплетаясь в миллионы чужих, неведомых историй. Радоваться ли этому освобождению или оплакивать утрату последней тайны – он не знал.

Тень от коробки в лоджии Новикова перекликалась с глубокими тенями под глазами женщины лет сорока, сидевшей в подмосковной маршрутке. Пахло бензином, сыростью и усталостью. Натруженные руки с облупившимся лаком листали ленту VK. Пост всплыл сам. Она вставила простенькие наушники, врубила первый трек. Хриплый панк ударил, знакомый до мурашек. Не её юность – юность старшего брата. Он тащил домой такие кассеты, орал под них в своей комнате, хлопая дверью. «Гла.С? Никогда не слыхала…» – прошептала она, но слушала до конца, глядя в промельки за окном. В комментариях под ником Marina_85 вывела: «Словно назад машиной времени. Жаль, что всё это кануло. И люди…» Она смотрела на мелькающие серые коробки домов, думая о брате, потерянном где-то в этих же спальных районах лет десять назад. Музыка была чужой, но боль утраты – её личной, острой, как холодное сиденье маршрутки.

Боль утраты женщины в маршрутке эхом отозвалась в тяжёлой горечи на дне рюмки на подмосковной даче Валерия Федоренко. Солнце давно схоронилось, единственный свет в кухне – холодное сияние экрана телефона, отражавшееся в мутной стопке. Запах водки, немытой посуды и затхлости пропитал всё. Он переслушал архив трижды. Каждый трек – пинок под дых, напоминание.

Отец Fedor: Гена, респект за смелость. Но чёрт… Слушаю – и будто заново Витьку хороню. Это не просто трешевая запись. Это мы. Какие были. Какими хотели быть. До всего…

Он отшвырнул телефон на стол, налил до краёв. Не пил. Звуки панка, акустики, дикого блэка гудели в висках, сливаясь с гулом крови. Эхо потерянного – друзей, веры, себя самого. Он уставился в тёмное окно, где его отражение сливалось с ночной тьмой. Эти треки теперь принадлежали не только им. Они принадлежали всем, кто нашёл в этом хаосе звуков осколок своих девяностых – светлых или проклятых.

К утру среды цифры под постом Беляева превратились в лавину: три тысячи просмотров, сотни лайков-вспышек, десятки комментариев-голосов из ниоткуда. Паблик «90-е: Ностальгия» стал лишь первой ступенью. Ссылка ушла в «Ретро-рок», всплыла в «Русском андеграунде», затесалась в чаты тинейджеров, где её слушали с хохотом и снисходительным «ого!». «Панк без бюджета и пафоса», – писал один. «Сыро, но душа есть», – вторил другой. «Огонь!» – кричал третий, ставя огненный смайлик. Запись «Г28СB#» стала вирусной, но не в том смысле, о котором юные они мечтали в подвале. Она была демо-кассетой, ожившей в сети, оторвавшейся от создателей. Зеркалом, где каждый видел свой призрак прошлого: ностальгию, абсурд, боль, или просто фон ушедшей эпохи – шум времени.

Виртуальный мир гудел, как перемотка на старой деке – лента крутится, звук искажается, комментарии мелькают, лайки щёлкают. Но за этим цифровым шумом – тишина. Тишина восьми мужчин, разбросанных по своим клеткам настоящего. Никто из слушателей не ощущал тепла труб в подвале, не чувствовал липкого от пива пола под ногами, не помнил, как дрожали руки перед первым выходом на «сцену» в актовом зале школы. Никто не знал, что за именем «Г28СB#» стоит смерть друга, разбитые надежды и магнитная пыль утрат.

Зеркало было разбито. Осколки, отражая солнечный свет второго дня, летели в миллионы глаз. Но что они покажут, когда пыль осядет? Ответа не было. Только шум времени на повторе.