Читать книгу Дорога к успеху - - Страница 3

Ночь в коммуналке, где жила Кристина, никогда не бывала тёмной – слишком близко проходила трасса, и фары бесконечного потока машин ложились на стены длинными белыми полосами, будто кто-то упорно закрашивал тьму непрозрачной краской, не давая ей наступить окончательно. Время от времени под окнами скрипели тормоза, гул моторов срывался на низкие вибрации, и весь дом вздрагивал, словно напоминая: «Ты ещё здесь, девочка. Ты всё ещё в этой жизни».

Комната у неё была как временный приют – четыре нелепо узкие стены, в которых не помещалась ни мечта, ни будущее, ни даже простая надежда, что завтра будет хоть чем-то отличаться от вчера. В углу стоял старый комод, на котором облезшая краска местами держалась исключительно из уважения к возрасту; кровать была жёсткой, с проваленным центром, и только электрический чайник, купленный на распродаже, казался единственным предметом, напоминающим о том, что у неё есть право на комфорт.

Кристина сидела на полу, поджав под себя ноги, и держала в руках гитару – ту самую, с которой она была рядом столько лет, что казалось, будто дерево впитало в себя её собственное дыхание. Она осторожно провела пальцами по струнам, и тихий звук, едва ощутимый, будто прошёл по комнате волной, наполнив её не музыкой, а ожиданием музыки.

Она любила этот момент – когда ещё не играешь, а только собираешься; когда песня только формируется где-то внутри, набирает плотность, как облако перед дождём, и ты чувствуешь: скоро, совсем скоро она вырвется наружу и станет чем-то отдельным от тебя, самостоятельным, как ребенок, который впервые отпускает твою руку, чтобы сделать собственные шаги.

Именно в такие минуты Кристина по-настоящему верила, что её жизнь может измениться. Пусть не сейчас, пусть не завтра, но когда-нибудь – обязательно.

Она написала немало мелодий, но мало кто их слышал. Её музыка была слишком честной, слишком личной, чтобы с лёгкостью показывать её тем, кто привык слушать лишь фон, а не смысл. Кристина не пела для того, чтобы нравиться – она пела, чтобы не исчезнуть. Чтобы остаться собой хоть в чём-то, когда всё вокруг пыталось сделать её частью рутинной, безликой массы.

Тем вечером, вернувшись из кафе, она чувствовала странное тепло – не радость, нет, а скорее отголосок того, что кто-то, пусть даже один человек, услышал её. Тот дальнобойщик с умными глазами. Этот маленький миг внимания лёг на сердце как тихий свет.

Она поставила чайник, и пока он шипел, втягивая воду в себя, как будто набирая энергию для кипения, Кристина открыла блокнот. Он был исчеркан, переполнен строчками, в которых она пыталась зафиксировать самое главное – то, что нельзя сказать вслух, потому что слов слишком мало, чтобы вместить пережитое.

Но сегодня ей хотелось писать.

Не про то, что болит – а про то, что ещё держит её в мире.

Она вспоминала, как стояла на сцене, как слушала собственный голос, который отражался от пустых стен, словно пытался найти путь наружу, хотя публика, казалось, была равнодушна. Но ведь не вся. Один человек – это уже кто-то. Один взгляд – это уже знак.

«Если кто-то услышал меня сегодня, – подумала Кристина, – значит, я всё ещё могу петь».

Она взяла гитару, снова коснулась струн – и музыка пошла сама собой, плавная, мягкая, как вода, которая сначала едва касается берега, а потом начинает подмывать его всё сильнее, пока не меняет очертания земли.

Пальцы двигались уверенно, будто давно ждали момента, когда можно перестать играть то, что нужно, и начать играть то, что хочется. Её голос зазвучал тише обычного, почти шёпотом – чтобы не разбудить соседей, но и чтобы услышать саму себя по-настоящему.

– Если бы дорога знала, куда ведёт меня…

– Если бы ночь могла сказать, когда закончится тьма…

Слова рождались на лету – неровные, как дыхание после долгого бега, но искренние до боли. Она немного смеялась над собой: «Что за лиричная чушь – но пусть». Иногда нужно позволить себе быть неправильной, чтобы стать настоящей.

Песня получалась простой, но в этой простоте было то, что редко удаётся поймать – живое, неотредактированное чувство, которое нельзя спланировать. Она пела о том, как хочется уйти далеко-далеко, так далеко, чтобы больше не слышать ни чьих голосов, кроме собственного; о том, как страшно бывает делать шаг в неизвестность, но ещё страшнее – не сделать его вообще.

Каждый аккорд складывался в картину, которую она видела перед собой так ясно, будто бы завтра всё в её жизни и правда изменится. Будто она действительно встанет утром, соберёт рюкзак и уедет – не важно куда, лишь бы к тому месту, где её песни будут кому-то нужны.

Когда музыка стихла, Кристина осталась сидеть, склонившись над гитарой, словно боялась разорвать тонкую нить, что связывала её с этим моментом. В комнате было тихо, только трасса шумела как далёкое море, и вдруг ей показалось, что она стоит на берегу собственной судьбы и слышит зов волн.

«Я всё равно пою», – подумала она.

Не потому, что должна. А потому, что иначе – никак.

Она посмотрела на телефон. Никаких сообщений. Никаких знаков. Ничего.

Но интуитивно – глубоко, почти иррационально – она чувствовала: та песня, которую сегодня услышал дальнобойщик, не исчезнет бесследно. Что-то в ней было… не то чтобы особенное, нет, а скорее – предназначенное.

И пусть она пока живёт в комнате размером с кладовку, пусть работает в кафе, где никто не смотрит в её сторону, пусть Илья давит своим раздражением, а мать давно перестала верить, что музыка может быть профессией – есть внутри что-то большее, что-то, что не позволяет ей сдаться.

Она тихо закрыла глаза.

Гитара стояла рядом, как верная спутница.

А мир – где-то впереди, всё ещё закрытый, но, возможно, готовый распахнуться.

После ужина дом медленно выдыхал: телевизор в комнате матери бубнил всё тише, соседи за стеной закончились спорить, в коридоре стукнула дверь – кто-то из жильцов поздно вернулся, шаркая ногами в старых тапках. Кристина, как обычно, мыла посуду, согнувшись над раковиной так, будто пыталась уменьшиться, стать невидимой – не столько для людей, сколько для своих собственных мыслей, которые сегодня почему-то особенно громко шептали о том, что так дальше жить нельзя.

Вода текла тонкой ледяной струёй, скользила по тарелкам, оставляя разводы на уже замученном кафеле, но Кристина, вместо того чтобы раздражаться из-за вечной коммунальной сырости, странным образом ловила в этом процессе успокоение: механические движения рук, шуршание губки, глухой стук тарелки о тарелку создавали свой собственный небольшой ритм, почти музыкальный, если позволить себе его услышать. Иногда ей казалось, что если прислушаться достаточно внимательно, можно различить мотив в любом шуме – в гуле трассы, в свисте сквозняка, в каплях, падающих с прохудившегося крана, – и этот мотив, тихий, упрямый, будет напоминать ей, кто она есть на самом деле, когда не застряла между сменами, обязательствами и чужими ожиданиями.

– Опять задержалась, – голос матери, хрипловатый от вечных сигарет, донёсся из комнаты, где, судя по мелькающему свету, продолжали идти какие-то бесконечные новости. – Всё поёшь и поёшь. До добра это не доведёт, Крис. Девушке надо подумать о будущем, а не о песнях.

Кристина устало улыбнулась, хотя мать её не видела. Этот диалог за последние несколько лет повторился столько раз, что превратился в своего рода ритуал.

– Мам, – тихо сказала она, споласкивая последнюю тарелку, – да я и думаю. Просто одновременно приходится и песни писать, и картошку в кафе жарить. Удобно: два в одном.

Мать фыркнула – было не понятно, то ли от смеха, то ли от раздражения.

– Ты всё шутишь. А годы идут. Нормальные женщины уже замуж выходят, детей рожают, ипотеку берут…

– Великолепная перспектива, – пробормотала Кристина, вытирая руки о старое кухонное полотенце. – Замуж, дети, ипотека, кредиты и та самая стиральная машинка в рассрочку, о которой ты мечтаешь.

– Не иронизируй, – отрезала мать. – У каждого своя жизнь. Но твоя, по-моему, застряла в переходном возрасте.

Эти слова больно кольнули, потому что в них было гораздо больше правды, чем ей хотелось бы признавать. В двадцать восемь она действительно ощущала себя человеком, который застрял где-то между «вчера» и «никогда»: подружки детства разбежались кто в семьи, кто в другие города, кто в офисы с корпоративным кофе; кто-то из одноклассниц уже выкладывал в соцсети фотографии детей на фоне новых кухонь, и только она, Кристина, всё ещё бегала в одном и том же старом пальто от дома до кафе и обратно, таскала гитару, как подросток, и цеплялась за свои песни так, будто именно они были её единственным оправданием на этой земле.

– Мам, – она заглянула в комнату, прислонившись к косяку, – я потом ещё немного поиграю у себя. Не буду мешать.

– Только не до ночи, – буркнула мать, не отрываясь от экрана. – И не надо вот этих твоих страданий. Спой что-нибудь повеселей. А то слушать невозможно, честное слово.

Кристина не ответила. В какой-то момент она перестала спорить, поняв, что объяснять человеку, который всю жизнь прожил в рамках одной и той же схемы – работа, дом, телевизор, сон, – что такое искусство, внутренний голод и потребность выражаться, – всё равно что рассказывать слепому про оттенки заката. Не потому, что человек плохой, а потому, что он живёт в другом измерении, где чужие мечты воспринимаются как каприз.

У себя в комнате она аккуратно прикрыла дверь, поставила гитару на кровать, затем на минуту замерла, вглядываясь в тёмное окно, сквозь которое трасса продолжала тянуться куда-то в глубину ночи. Огни машин, проходящие редкими вспышками, казались ей маленькими возможностями, которые промчались мимо, даже не сбавляя скорости; каждый такой свет – чья-то чужая жизнь, в которой, возможно, есть движение, риск, перемены, а у неё – одна и та же точка на карте, один и тот же кружок ежедневных маршрутов.

Она села на край кровати, притянула гитару к себе и, прежде чем коснуться струн, долго смотрела на собственные руки. Пальцы были не такими ухоженными, как у тех девушек из клипов, которые, судя по всему, никогда ничего не поднимали тяжелее микрофона: ногти коротко острижены, на правой руке мозоли от работы, на левой – от струн. Интересно, думала она, если бы кто-нибудь посмотрел на её ладони, он смог бы угадать по ним, кто она – официантка или музыкант?

Она провела пальцами по струнам, и в комнате возник первый, ещё неоформленный звук, словно внутренний вздох, вырвавшийся наружу. Кристина закрыла глаза и позволила себе не думать о том, как это звучит со стороны, не анализировать, достаточно ли чисто, правильно ли она берёт аккорды, а просто дала рукам двигаться туда, куда они тянулись сами, – в ту область памяти, где хранились не только слова её песен, но и давно забытые ощущения.

Когда-то, ещё в школе, она мечтала о том, что её голос прозвучит со сцены большого зала: она представляла себе большой город, яркий свет, чёрный зал, в котором тихо перед первым аккордом, и это предвкушение – как электрический ток по коже. Она тогда даже не знала названий фестивалей или конкурсов, просто видела картинку: микрофон, она и ощущение, что в этот момент она делает именно то, ради чего родилась. Потом, когда в интернете стали всплывать статьи о каких-то московских фестивалях авторской песни, о шоу-кейсе молодых артистов, о возможностях «для тех, кто ещё никому не известен, но очень хочет», у неё внутри что-то болезненно отзывалось. Сначала ей казалось, что это просто красивые истории для рекламы, но чем дальше, тем чаще она ловила себя на том, что задерживается взглядом на ярких афишах, на словах «открытый набор», «приём заявок», «шанс выступить перед продюсерами».

Она знала, что там – в Москве, – существует какой-то другой мир, где она могла бы быть не странной девчонкой из провинции, которая слишком серьёзно относится к своим песням, а нормальным участником общей игры: заполнять анкеты, слать демо, ездить на прослушивания, ждать очереди за кулисами. Ей казалось почти абсурдным, что между ней и этим миром, возможно, лежит всего лишь дорога, по которой каждую ночь грохочут фуры, – дорога, на которую она смотрит из окна, как на непроходимую реку.

Кристина вздохнула, поправила каподастр, взяла первый аккорд – мягкий, тёплый, немного грустный. Эта песня ещё не имела названия, но слова уже жили внутри неё, как будто давно ждали своей очереди.

– Если завтра меня не станет, – тихо, почти шёпотом, пропела она, – если город меня не вспомнит…

Голос окутал тесную комнату, впитался в облезлые обои, в старое покрывало, в выцветшие шторы, пропахшие пылью. Здесь никто не хлопал, не заказывал «что-нибудь повеселее», зато никто и не перебивал. Кристина пела для себя – и в этом было что-то странно честное: как будто только в такие моменты она становилась собой целиком, без компромиссов.

Она остановилась, задумчиво подбирая следующую строчку. Когда она писала, слова редко приходили сразу ровными и гладкими – чаще они вырывались какими-то обломками, кусками фраз, которые надо было аккуратно соединить, чтобы они перестали быть просто набором красивых образов и превратились в живую историю. Песня, как и жизнь, не рождалась целиком; её приходилось собирать по частям, иногда через боль.

Телефон, лежавший на тумбочке, коротко пискнул, обозначая входящее сообщение. Кристина вздрогнула, вынырнув из своей мелодии, и нехотя потянулась за аппаратом, уже заранее догадываясь, от кого это может быть.

Естественно – Илья.

«Ты домой добралась?» – высветилось на экране.

Секунду она смотрела на эти слова, чувствуя, как внутри поднимается странное смешение тепла и усталости. С одной стороны, в этом вопросе была забота; с другой – слишком хорошо знакомый подтекст контроля: Илья всегда хотел знать, где она, с кем, когда и почему не отвечает.

«Да. Всё нормально» – коротко набрала она, решив, что разворачивать новую переписку сил нет.

Ответ прилетел почти мгновенно, будто он сидел и ждал:

«Я заеду завтра. Нам надо поговорить, Крис».

Слова «надо поговорить» за последние месяцы стали для неё чем-то вроде тревожного звонка: каждый раз после них следовала либо сцена ревности, либо очередная попытка объяснить ей, что её музыка ничего не стоит и что пора бы уже перестать бегать за призраками.

Она машинально написала: «У меня смена. Посмотрим по времени» – и отложила телефон, не давая себе вчитываться в появившиеся многоточия набора.

Гораздо больше ей хотелось сейчас не выяснять отношения, а закончить песню, вытащить из себя наконец ту фразу, которая всё время ускользала, как капля воды, стекающая по стеклу. Она снова взяла гитару, опустила взгляд, словно пытаясь заглянуть внутрь себя глубже, чем позволяла повседневная суета, и тихо наиграла тот самый рисунок, который придумался ей сегодня ещё в кафе, когда дальнобойщик записывал её на телефон.

Интересно, мелькнула мысль, что он сделает с этой записью? Просто отправит сыну, чтобы показать «вот, случайно услышал хорошую девчонку»? Или забудет телефон где-нибудь в кабине, и файл так и останется пылиться среди сотен других, бесконечно прокручивающихся дорожных треков? Может ли вообще что-то настолько случайное изменить жизнь?

Она усмехнулась сама себе – ну да, конечно, вот так прямо из придорожного кафе в большую жизнь, через чей-то старый смартфон. Слишком уж киношный сюжет, чтобы быть правдой.

И всё же, несмотря на циничную часть её сознания, где-то в глубине ещё оставалось то самое детское, наивное: «а вдруг?».

Гитарные струны отозвались мягко, покорно, и Кристина уже почти на автомате подставила под мелодию слова, которые сами сложились в одну фразу:

– Если я останусь здесь, на этом перекрёстке, я забуду свой голос, растеряю свой свет…

Она замолчала, прислушиваясь. Что-то внутри отозвалось так сильно, что она будто физически почувствовала, как эти слова задевают живое, не заученное, а настоящее. Её собственный страх – остаться навсегда «здесь, на перекрёстке», где нет ни города, ни фестивалей, ни сцен, а есть только бесконечная смена блюд, усталые лица и вечные «сделай потише».

Она повторила строчку ещё раз, уже увереннее, и ощутила, как песня наконец начинает набирать форму: куплет, который вырастает из внутреннего отчаяния, и припев, который станет её ответом этому отчаянию. Возможно, не сегодня, не сейчас, но однажды она допишет эти слова, и они зазвучат не в комнате с облезлыми обоями, а где-то под живым светом прожекторов.

– Ну и что, – тихо сказала она сама себе, – даже если никто не услышит… я всё равно буду петь.

Эта фраза не была красивой, не претендовала на философскую глубину, но в ней было то, что для неё сейчас важнее всего: упрямство. Не истеричное, не показное, а тихое, тугое, похожее на то, с которым люди переживают зиму, точно зная, что весна всё равно когда-нибудь наступит, даже если сейчас в это не очень верится.

Кристина поиграла ещё, пока пальцы не устали и не начали протестующе ныть. Глаза слепались, но внутри было странное ощущение не то чтобы покоя, но какого-то нового порядка: как будто, пока она перебирала струны, мысли и чувства легли на свои места, не став легче, но хотя бы перестав бегать по кругу.

Перед тем как лечь, она всё-таки ещё раз подошла к окну. На трассе по-прежнему тянулись огни машин: редкие, одинокие, но в каждом было что-то притягательное. Ей вдруг подумалось, что, возможно, когда-нибудь она не будет смотреть на эти огни из окна, а сама поедет по этой дороге куда-то далеко, туда, где её песни не будут казаться смешной причудой взрослой девочки, а станут нормальной частью жизни.

– Фестиваль, – проговорила она шёпотом, словно пробуя слово на вкус. – Музыкальный фестиваль в Москве…

Она даже название могла бы придумать, если постараться. Представить, как это звучит в анонсе по радио – «победитель фестиваля… автор и исполнитель Кристина…»

Кристина кто? Она усмехнулась: нет, до фамилии дело, похоже, дойдёт не скоро.

Лёжа в темноте, уже почти проваливаясь в сон, она ещё слышала, как в голове мелькают кусочки мелодий, обрывки неоконченных фраз, лица людей из кафе, тёплый, немного уставший взгляд того дальнобойщика, который попросил разрешения записать её голос, и даже раздражённое лицо Ильи, который всегда воспринимал её музыку как конкурента. Всё смешалось в какой-то странный, мозаичный сон на границе яви, но среди этого хаоса было одно очень устойчивое чувство: она ещё не сказала своего главного, не спела свою главную песню. И пока это так, она не имеет права окончательно смириться.

Где-то далеко за окном, за трассой, за пределами города, которого она ещё не видела, может быть, уже зажигались огни того самого фестиваля, о котором она почти ничего не знала, кроме одного: когда-нибудь она туда доберётся. Пусть не знает как, пусть до смешного неправдоподобно, пусть даже через чей-то случайный телефон.

А пока – пусть мир спит. Она ещё успеет его разбудить.

Кристина какое-то время сидела совершенно неподвижно, всё ещё с гитарой на коленях, как будто боялась даже вдохнуть слишком резко, чтобы не спугнуть то хрупкое состояние, в котором наконец-то выровнялось что-то внутри, перестало стучать вразнобой, обрело форму и ритм. Комната, до этого казавшаяся тесной, сырой, забитой случайными вещами, вдруг стала напоминать декорацию, которую вот-вот сменят: облупленные обои, криво прибитая полка, старый стул с расшатанной спинкой – всё это как будто выцвело на глазах, ушло на второй план, уступив место только ей самой, её голосу и строкам, которые ещё недавно казались невозможными, а теперь лежали перед ней на листах в клетку, с торопливыми приписками на полях и зачёркнутыми вариантами.

Она медленно положила гитару на кровать, бережно, как кладут ребёнка, который наконец уснул после долгих капризов, и потянулась к старому телефону, на котором постоянно не хватало памяти, но который, несмотря на все удары судьбы, пока ещё работал.

Надо было записать – не текст, он уже был на бумаге, а именно голос, дыхание, ту самую дрожь в окончании фраз, которую потом невозможно восстановить, если она уходит.

Кристина включила диктофон, с привычным раздражением закрыла две-три всплывающие надписи о переполненной памяти, что-то стёрла наугад из старых записей – какие-то смазанные аудиофайлы из кафе, корявое «черновик_1», «черновик_2», – и запустила новую запись. Взяла гитару обратно, вдохнула глубоко, до боли в ребрах, и начала петь, стараясь не думать о том, как звучит её голос со стороны, не думать о том, что стены тонкие, что соседка за перегородкой вечно жалуется на «эти твои концерты ночью», а просто быть в этих словах, в этой ночи, в этом странном, почти болезненном ощущении ясности.

Первый куплет вышел неожиданно нежным, почти прозрачным, и она даже удивилась, как это в ней – уставшей, измученной, с побелевшими от холода пальцами – может рождаться такая светлая интонация. Потом, ближе к припеву, голос чуть охрип, добавился тот самый надлом, и Кристина почувствовала, как по спине пробегает волна – не мурашки, нет, а что-то большее, напоминающее тонкое, но очень ощутимое подтверждение: да, это правда, это твоё, это из тебя, а не из чужой песни.

– …и если завтра меня не станет, – тихо, почти шёпотом, но твёрдо, пропела она, – я всё равно бы выбрала дорогу, где нет гарантий, но где я – живая…

Она даже чуть перестала слышать собственный голос, как иногда бывает, когда читаешь вслух то, что когда-то написал в состоянии полуобморочного вдохновения, и теперь вроде бы знаешь каждое слово, но в то же время как будто слышишь их впервые, с удивлением: неужели это из меня, неужели я способна вот так сформулировать то, что так давно и путано вертелось внутри?

Когда последняя нота растянулась и почти растворилась в тишине, Кристина ещё несколько секунд сидела, не двигаясь, а затем медленно нажала на «стоп». Телефон коротко завибрировал, сохраняя запись, и показал что-то вроде «файл_27». Никакого пафоса: обычная цифра, обычное название, как будто это очередной неудачный черновик.

Она пролистала список вниз, нашла только что сделанный файл и включила его с начала.

Слушать себя было всегда тяжело: каждый лишний вздох казался ошибкой, каждый микроскопический фальшивый полутон – катастрофой. Первый куплет она, как обычно, пережила, стиснув зубы, уже собираясь выдать привычное «да что за хрипота» или «почему тут так пусто». Но на припеве, когда голос её чуть сорвался, потом выровнялся и всё-таки пошёл вперёд, она вдруг поймала то редкое ощущение, которое испытывала, слушая любимых артистов: не безупречность, не идеальность, а именно правду.

Она слушала себя, как слушают другого человека, и впервые за долгое время не хотела выключить запись на полуслове.

– Ну да, местами криво, – пробормотала она вслух, машинально выискивая недостатки, как делала всегда. – Тут громче, тут тише… но это же… это же я.

Она откинулась на спинку стула – тот жалобно скрипнул, угрожающе качнувшись, – и прикрыла глаза. Перед внутренним взором, как это иногда случалось в моменты сильного эмоционального напряжения, всплыло что-то вроде калейдоскопа: фрагменты детства, размытый силуэт отца, большого, тёплого, пахнущего табаком и машинным маслом, его руки, аккуратно настраивающие гитару; голос матери на кухне, приказывающий убавить звук; первая школьная линейка с песней под магнитофон; вечера в музыкальном кружке, где преподавательница – женщина с вечным пучком и усталыми глазами – говорила: «Ты чувствуй, а ноты мы потом подправим».

И ещё – тот редкий, почти забытый момент, когда отец, вернувшись поздно, подшофе, но почему-то необычайно мягкий, сел рядом и произнёс, глядя не на неё, а в стену:

– Пой, Крис. Если можешь – пой. Всё равно жить как-то надо, а если у тебя голос есть, то ты хоть внутри совсем не зачахнешь.

Тогда она не поняла, о чём он, и только спустя годы догадалась, что он говорил не столько о ней, сколько о себе – о том, что когда-то тоже имел мечту, но оставил её, сдал, как старую бутылку, в обмен на зарплату, стабильность и это самое придорожное кафе, которое сейчас вроде как спасало семью от голода, но при этом медленно убивало всех своим однообразием.

Телефон снова коротко пискнул – на этот раз пришло сообщение. Кристина лениво потянулась к экрану, ожидая увидеть, как это часто бывало поздно ночью, какой-нибудь рекламный спам или рассылку с акцией от местного магазина. Но сообщение оказалось от Зои.

«Ты не спишь, я знаю, – писала подруга, как всегда без знаков препинания там, где их требовала грамматика, но с какой-то собственной мелодикой фраз. – Луна в рыбе, ты там наверняка опять песни свои мучаешь. У меня сейчас такая карта на тебя выпала, что я серьёзно пугаюсь. Когда освобожусь, приеду и всё расскажу. А пока запомни: не соглашайся на первое, что тебе предложат. Ты у нас не “скидка 50%”, ты эксклюзив».

Кристина на автомате улыбнулась и тут же мысленно увидела Зою – в её характерной длинной кофте неопределённого цвета, с вечным блокнотом, испещрённым странными значками, числами и тезисами вроде «не забыть проверить транзит по Марсу». Их дружба всегда казалась окружающим чем-то странным: Зоя – со своим «астрологическим мозгом» и бесконечными раскладками дат, Кристина – с гитарой и постоянной попыткой объяснить Зое, что жизнь не может укладываться в таблички. Но, как это часто бывает с противоположностями, именно эта несхожесть и держала их рядом.

«Записала новую, – набрала Кристина, потом стёрла. – Кажется, получилось», – снова стёрла. В конце концов отправила короткое:

«Ты как узнала, что я не сплю?))»

Зоя ответила почти мгновенно, словно сидела с телефоном в руках и только ждала, когда Кристина выйдет на связь:

«Я ж астролог, а не просто так цифры считаю. И ещё – я тебя знаю. Когда тебе плохо, ты поёшь. Когда тебе хорошо, ты всё равно поёшь. Так что вариантов немного».

Кристина тяжело выдохнула, чувствуя, как этот простой обмен сообщениями возвращает её к реальности, к привычной динамике их бесконечных разговоров, где Зоя пыталась всерьёз объяснять влияние лунных узлов, а она в ответ иронизировала, но при этом тайком ловила себя на том, что вглядывается в эти числа, как в тайный код, который вдруг может объяснить, почему всё так сложно.

«Зой, – написала она после короткой паузы, – если я когда-нибудь всё же… выберусь отсюда, ты будешь первой, кого я вытащу в первый ряд на концерт. За все твои гороскопы».

«Не “если”, а “когда”, – мгновенно пришёл ответ. – И не забудь: я в первом ряду не потому, что ты меня вытащишь, а потому что у тебя в натальной карте так стоит. Сон иди уже, звезда».

Сон, конечно, не шёл. Несмотря на усталость, несмотря на тяжёлые веки и тупую ломоту в спине от постоянного стояния за стойкой и от подработки, которой она никому не признавалась, голова продолжала работать, перебирая сценарии будущего, один фантастичнее другого.

Вот она выходит на сцену, не такую вот, состоящую из криво сбитых досок и облезлой тканевой драпировки, а настоящую, большую, с профессиональным светом, с качественным звуком, и её голос – уже не тонет в разговорах посетителей, не сталкивается с чей-то грубой репликой «потише там», а вырастает, разливается над залом, и вдруг оказывается, что люди слушают, замолкают, что-то в их лицах меняется. Она почти чувствовала на коже тепло этих софитов, ощущала под ногами упругое дерево сцены, слышала где-то за спиной гулких, но поддерживающих музыкантов.

«Фестиваль», – мелькнуло в голове. То самое слово, которое она давно уже боялась произносить вслух, чтобы не показаться смешной. Конкурс, куда берут только «перспективных молодых артистов», со своими отборочными турами, продюсерами, жюри, с этим страшным и манящим понятием «шанс».

Она однажды видела трансляцию по интернету, в кафе у кого-то из завсегдатаев, который по счастливой случайности включил не футбол, а концерт. Кристина тогда замерла с мокрой тряпкой в руке, не в силах отвести взгляд от сцены, от девчонки примерно её возраста – в простом чёрном платье, с гитарой наперевес, с не слишком заметной внешностью, но с таким голосом, что даже Илья, ворвавшийся по какому-то поводу, остановился в дверях и сказал: «Вот эту я бы послушал ещё».

И в тот момент Кристина почувствовала что-то болезненно острое, похороненное глубоко в груди – смесь зависти, обиды и одновременно странной радости за совершенно незнакомого человека, который сумел вырваться туда, куда ей, кажется, дороги нет. Тогда она впервые сказала, почти шепотом, сидя поздно вечером на кухне напротив Зои:

– Представляешь, если бы… если бы когда-нибудь я смогла туда. На этот фестиваль. Со своей песней. Не с каверами, не с чужими текстами, а со своим.

Зоя тогда, не отрываясь от блокнота с какими-то кривыми кругами и линиями, только пожала плечами:

– Ну, если ты не перестанешь ныть и начнёшь хоть иногда верить в себя хотя бы так же, как веришь в то, что будильник прозвенит, – то почему нет.

С тех пор эта мысль ходила за Кристиной, как тень, то исчезая, то неожиданно выныривая в самый неподходящий момент – когда она мыла пол, когда несла тарелки, когда слушала очередную пьяную истерику кого-то из посетителей. И каждое утро, когда нужно было вставать и идти на работу, она упрятывала эту мысль поглубже, в самый дальний угол сознания, чтобы не было так больно от контраста.

Сейчас, сидя поздней ночью в маленькой, захламлённой комнате, с гитарой у ног и телефоном, в недрах которого лежала только что записанная песня, Кристина вдруг поняла, что больше не может относиться к этой мечте как к фантазии из параллельной жизни, которая вроде как и существует в воображении, но не имеет никакого отношения к реальности.

Её вдруг пугающе ясно накрыло ощущение: либо она продолжит петь здесь, на этой микросцене, под жужжание старого холодильника и под тяжёлое дыхание уставших водителей, и тогда так и состарится, не узнавая, могла ли иначе; либо… либо придётся рано или поздно сделать что-то, что выведет её за пределы привычного круга.

Мысль о том, что для этого «чего-то» у неё нет ни связей, ни денег, ни правильного «стартового окружения», разумеется, тут же всплыла, как огромный чёрный поплавок, но странным образом уже не казалась непробиваемой стеной. В конце концов, хотя бы песня теперь была. У неё была эта запись. Её голос, её текст, её правда – в чистом, хоть и не идеальном виде.

– Я всё равно буду петь, – тихо, но отчётливо произнесла она в пустоту, будто давая клятву не кому-то внешнему, а самой себе. – Где бы я ни была. Хоть здесь, хоть там. Я всё равно буду петь.

Она снова взяла телефон, долго смотрела на экран, потом нажала кнопку «отправить» и, поколебавшись, выбрала единственный контакт, который мог выдержать её ночное вдохновение – Зоя.

«Смотри, – написала она коротко, прикрепив аудиофайл. – Это, кажется, и есть та песня, из-за которой я когда-нибудь свалю с этой трассы».

Пальцы слегка дрогнули, когда сообщение улетело. Сердце толкнулось в грудную клетку так резко, будто она не файл отправила, а перепрыгнула через какую-то невидимую линию, разделявшую прежнюю, терпеливую себя от той, которая всё-таки рискнула.

Ответ пришёл почти сразу, хотя прошло уже больше трёх часов ночи.

«Слушаю, – сначала высветилось. Потом, спустя несколько минут ожидания, телефон завибрировал снова. – У тебя там в припеве чистый Юпитер по пятому дому. Перевожу: это очень, очень хорошая песня. Мы из неё ещё что-то сделаем, обещаю. А теперь спи. Завтра опять будешь весь мир кормить жареной картошкой».

Кристина улыбнулась так широко, что даже щёки заболели – непривычно. Она отложила телефон, аккуратно сняла с себя гитару, поставила её рядом, словно хотела, чтобы инструмент тоже отдыхал, и легла, не раздеваясь до конца, завернувшись в старое одеяло, которое пахло чем-то детским – возможно, стиральным порошком из прошлого, когда она ещё верила, что взрослые всё знают и всё могут.

Тьма в комнате была не такой густой, как раньше. Где-то сквозь щели жалюзи пробивался тусклый, но всё же живой уличный свет. Шум от трассы, который днём раздражал и давил, сейчас казался ровным, почти успокаивающим фоном.

Перед тем как провалиться в сон, Кристина успела подумать только одно: если когда-нибудь кто-то спросит её, в какой именно момент всё началось, она, возможно, вспомнит не тот условный день, когда получит письмо из Москвы, не первый выход на большую сцену, а именно эту ночь – захламлённую комнату, старый телефон, трепещущую от волнения душу и фразу, которая прозвучала в тишине так, будто её произнёс кто-то очень старый и очень мудрый внутри неё:

«Я всё равно буду петь».

С этой мыслью она заснула – глубоко, неожиданно спокойно, будто где-то внутри сложился недостающий кусок пазла, и мир, хоть и остался серым и неказистым, стал чуть-чуть менее враждебным.