Читать книгу Дорога к успеху - - Страница 4

Утро пришло не столько по часам, сколько по привычке: серый свет, просачивающийся сквозь не до конца задернутые занавески, запах вчерашнего табака в коридоре и слабый гул машин с трассы, который не прерывался никогда, ни днём, ни ночью. Кристина проснулась не от будильника – от странного, вязкого ощущения, будто всю её внутреннюю ночь кто-то ходил по комнате, переставлял вещи местами, а теперь исчез, оставив воздух ещё чуть тёплым.

Она лежала какое-то время неподвижно, уставившись в потолок, где от влаги и времени расцвели несимметричные тёмные пятна, похожие на материки на карте, которую никто уже давно не сверяет с реальностью. Внутри было то самое редкое, хрупкое состояние после дня, когда случилось что-то… другое. Нельзя было назвать это событием, перевернувшим жизнь, – слишком скромно, слишком буднично, – но всё же в памяти упорно всплывал взгляд того дальнобойщика, его внимательное молчание, когда она пела, и то, как он бережно держал в руке телефон, записывая её голос, словно боялся расплескать.

«Сыну покажу… пусть послушает».

Фраза застряла где-то между сердцем и горлом, не давая нормально выдохнуть. Дело было не в сыне и даже не в самой записи – люди иногда снимали её на видео, выкладывали в свои короткие истории, забывали через день. Но в этот раз было другое: в его взгляде не было снисхождения, жалости, деревенского умиления «ну, талантливая девчонка», – было уважение, словно он увидел в ней не девчонку с гитарой у жирной стойки, а человека, который вправе стоять на сцене и претендовать на внимание мира.

Кристина перевернулась на бок, подтянула одеяло к подбородку, хотя в комнате было совсем не холодно. Не хотелось вставать. Не хотелось снова влезать в ту же одежду, слушать те же разговоры, выслушивать те же шутки про «певицу на подтанцовке». Но жизнь в этом городе никогда не интересовалась её желаниями – она просто шла, как бетонный конвейер, под который либо успеваешь подстроиться, либо тебя аккуратно, без лишнего драматизма, выносит на обочину.

На тумбочке лежал телефон, старенький, с треснувшим уголком экрана. На чёрном стекле мигало одно уведомление – от Ильи.

«Ты вчера нормально до дома доехала?»

Сообщение было отправлено поздно ночью. Она его не открыла. И сейчас открывать не стала. Просто заблокировала экран и, вздохнув, села, спустив ноги на холодный линолеум, который вечно скручивался у стены волнами, как застывшее море.

Она уже знала, как пройдёт это утро: душ, который надо ловить до того, как соседка по комнате займёт ванную на сорок минут; быстрый чай с чёрствым хлебом; проверка кошелька и мысленная арифметика – хватит ли на проезд, на сигареты для начальника, на кофе, если совсем накроет.

Но в этом дне было кое-что, что слегка выбивалось из привычного сценария: сегодня обещала приехать Зоя.

В их дружбе было что-то почти нелепое, если смотреть на неё со стороны: Зоя – яркая, шумная, с вечно выкрашенными ногтями и татями блокнотов, исписанных непонятными значками, датами и циклами, – давно могла уехать из этого города, как и многие, кто казался слишком живым для таких мест. Но она оставалась – то ли по убеждению, что «каждому месту нужны свои ведьмы, иначе люди совсем с ума сойдут», то ли потому, что сама боялась признаться себе, насколько привязана к привычному кругу улиц, лиц и историй.

Она никогда не называла себя ведьмой всерьёз – наоборот, всегда подчеркивала, что её астрология и нумерология – это про психологию, про закономерности, про статистику. При этом с абсолютной серьёзностью могла в три утра написать Кристине: «Ты сейчас думаешь, что всё потеряно, но у тебя Луна в Рыбах, а это значит, что через три дня ты снова поверишь в себя. Держись до воскресенья». И, что особенно раздражало и одновременно успокаивало, в большинстве случаев так и выходило.

Кристина давно перестала пытаться рационально объяснять, почему советы Зои иногда попадали в самую точку, а иногда промахивались на полквартала. Она просто приняла её как факт: как прогноз погоды, который не обещает стопроцентной точности, но всё равно помогает взять с собой зонт.

Сегодня Зоя должна была приехать в кафе «на трассе», как она сама это называла – «в твой персональный филиал ада». Формально – просто проведать подругу, фактически – «посмотреть на карту местности», как она шутливо выражалась, имея в виду не географическую, а жизненную: поговорить, посмотреть на людей вокруг, ощутить воздух.

И ещё… Кристина чувствовала, хотя Зоя этого прямо не говорила, что подруга собирается устроить ей небольшой разбор её «звёзд» на месте. Не в формате длинной консультации с таблицами, а как она любила – на ходу, между поданными заказами, между песнями, глядя не только в космограмму на телефоне, но и в глаза Кристины, которые, по её убеждению, показывали не хуже любых аспектов, куда человек идёт и почему до сих пор не дошёл.

На кухне пахло яичницей и подгоревшими котлетами. Кристина поставила чайник, включила телефон и всё-таки открыла чат с Ильёй. Под уведомлением о его вчерашнем сообщении уже висели новые:

«Молчи, да? Ну молчи»

«Я вчера за тебя перед шефом вписался, если что»

«Ты вообще понимаешь, что без меня тебя бы уже давно попросили из кафе?»

Она медленно пролистала вверх. Вся переписка представляла собой странный микс из заботы, контроля, ревности и попыток шутить, которые заканчивались сносом темы в очередной упрёк. И самое неприятное было в том, что между этих линий все ещё угадывалось тело старой привязанности, той самой, от которой трудно оторваться, даже когда понимаешь, что она растёт уже не любовью, а привычкой.

«Доброе утро. Доехала. Всё нормально. Спасибо», – написала она наконец, помедлив на каждом слове, будто сдавая кровь на анализ.

Чуть подумав, дописала: «Сегодня Зоя приедет. Если что – вечером можем поговорить».

Ей хотелось, чтобы в этих словах звучала нейтральность, но внутри всё равно шевельнулось знакомое чувство – как если бы она заранее уступила, ещё до того, как начался спор.

Ответ не заставил себя ждать:

«Зоя опять со своими звёздами? Лучше бы работой занялась. Ладно, поговорим».

Кристина спрятала телефон в карман, чувствуя, как раздражение, слегка разбуженное этой фразой, поднимается откуда-то из живота. Но спорить по переписке не хотелось – долго, бессмысленно, к тому же, после смены ей всё равно так или иначе предстояло встретиться с Ильёй. В маленьком городе не бывает настоящей дистанции: здесь невозможно исчезнуть, не попрощавшись, – тебя всё равно увидят в магазине, на остановке, узнают по голосу, по походке, по гитарному чехлу за плечами.

До кафе она дошла пешком. Можно было бы доехать на маршрутке, но идти хотелось – сама дорога иногда становилась единственным временем, когда мысли выстраивались не в беспорядочную очередь, а в какой-никакой, но сюжет.

Трасса начиналась почти сразу за последними пятиэтажками. Асфальт был в выбоинах, но привычные повороты и кочки её уже не замечали – ноги сами знали, где притормозить, а где можно позволить себе ускориться. Машины сновали туда-сюда, как стрелки на странных циферблатах, каждый водитель был чьим-то мужем, сыном, братом, чьей-то усталой надеждой на заработок. Иногда Кристине казалось, что если бы можно было просто сесть в первую попавшуюся фуру и уехать – в любой город, где она ещё ни разу не пела, – жизнь вдруг расширилась бы до размеров карты, а не ограничивалась этой полоской асфальта между домом и кафе.

Вдалеке показалась надпись, знакомая до боли: облупленная вывеска с названием, которое когда-то, видимо, должно было звучать уютно – «Оазис». Сейчас она выглядела как саркастическая шутка: оазис на фоне серой пыли, засохших кустов и ряда машин, припаркованных хаотично.

Она остановилась на минуту, оглядела это своё утреннее «место силы» и подумала, что, возможно, она слишком долго убеждала себя, будто такие промежуточные точки – это временно. Иногда «временно» растягивается на годы, становясь почти комфортным.

– Ну что, певица, в бой? – пробормотала она себе под нос, взяла ручку двери и, глубоко вдохнув смесь запахов жареного, бензина и табака, вошла внутрь.

Внутри всё было так же, как вчера, позавчера, месяц назад: те же потёртые стулья, та же липкая стойка, тот же телевизор на стене, где без конца крутили музыкальные клипы, парадоксальным образом глушившие живую музыку, которая звучала вживую в двух шагах.

– Кристин, ты вовремя, – крикнул из-за стойки Сергеич, хозяин. – Сегодня народ с утра попёр. Подвигай свои колонки, только чтобы мне проход не заграждали.

Он был из тех мужчин, которые всю жизнь говорят так, будто находятся немного в состоянии обороны, но при этом искренне признают, что без некоторых людей им было бы странно. Кристина в этом кафе была не просто «девочкой с гитарой», но она сама себе редко позволяла это признавать.

– Зоя к обеду подъедет, – сказала она между делом, подходя к сцене, которая на самом деле представляла собой просто подиум из двух сколоченных палет под ковролином. – Ты не против, если она тут посидит немного?

– Это которая «по звёздам»? – Сергеич хмыкнул. – Только чтоб мне без вот этого… как его… – он изобразил руками нечто неопределённое. – Людей не пугать. У меня и так выручка ниже плинтуса.

– Не пугать, – усмехнулась Кристина. – Она у нас культурная. Бумажки, цифры, можно сказать, научный подход.

Сергеич махнул рукой, в его жесте читалось: «Лишь бы не мешали».

Кристина поднялась на «сцену», настроила микрофон, проверила гитару. Сегодня она должна была петь не только вечером – с утра уже был заказ: местный предприниматель заезжал с партнёрами и попросил «живую музыку, но чтобы не очень мешала разговаривать». Она давно научилась быть фоном – ровным, негромким, создающим атмосферу, но не претендующим на центр внимания. И в этом, как она однажды с горькой иронией заметила, была своя школа: если ты умеешь играть так, чтобы люди, не слушая, всё равно чувствовали, что им лучше с твоей музыкой, чем без неё, – значит, когда-нибудь кто-то всё-таки услышит.

Первый час пролетел незаметно. Она пела на автомате – полузнакомые, полусобственные песни, иногда вставляя свои строки в чужие мотивы, как будто примеряя их на себя. Люди приходили и уходили, кто-то кивал ей при выходе, кто-то оставлял пятирублёвую монету в старой коробке от чая, стоящей у подножия сцены.

И только когда часы на стене показали почти полдень, дверь распахнулась, и в кафе вошла Зоя – как маленькое цветное пятно, ворвавшееся в уютную, но всё же унылую серо-коричневую гамму.

Она была в длинном ярко-синем пальто, которое не подходило ни к погоде, ни к пейзажу, но категорически подходило к ней самой. На шее висел массивный шарф, на голове – шапка с помпоном, от которой Зоя наверняка отказалась бы десять лет назад, но теперь носила с тем же вызовом, с каким когда-то красила волосы в ядовито-бордовый. В руках – огромная сумка, при виде которой у Кристины всегда возникал вопрос, не возит ли она там помимо ноутбука ещё пару планет.

Зоя огляделась, быстро оценила обстановку, заметила её на сцене и, не утруждая себя условностями, махнула рукой так, как будто они встретились где-то на площади, а не в забитом полуденным шумом кафе.

Кристина наигрывала куплет, но всё равно не смогла сдержать улыбки.

– Сейчас перерыв сделаю, – прошептала она в микрофон, заканчивая песню, хотя по графику могла бы петь ещё минут двадцать.

– Вот она, звезда локального масштаба, – громко и совершенно не стесняясь, сказала Зоя, когда Кристина спустилась со сцены. – Если бы я не знала, что ты живёшь в коммуналке и питаешься пакетиками, я бы подумала, что ты уже как минимум в шорт-листе на какую-нибудь премию.

– Лучшая певица среди тех, кто жарит картошку, – хмыкнула Кристина. – Заказ дня.

Зоя фыркнула, но глаза её смягчились. Она всегда смотрела на Кристину с каким-то смешением нежности и тревоги, как будто понимала немного больше, чем та была готова себе признаться.

– Давай так, – сказала она, походя снимая пальто и кидая его на спинку стула, будто здесь была дома. – Сначала ты показываешь мне своё рабочее место, рассказываешь, кто этот мрачный тип у стойки, который смотрит на меня, как на потенциальную угрозу выручке, а потом я показываю тебе, почему ближайшие три месяца у тебя – самая мощная точка разворота за последние годы.

– Ты обещала просто приехать, выпить кофе и посплетничать, – напомнила Кристина, хотя внутри у неё уже зашевелилось любопытство.

– Я всегда так обещаю, – невозмутимо парировала Зоя. – Но ты же знаешь: если у тебя Солнце в огненном знаке, обязана периодически устраивать революции. Хоть в масштабах собственного кафе.

Они засмеялись, и от этого смеха, казалось, даже воздух стал чуть теплее, а свет из окон – мягче.

Кристина провела Зою к свободному столику у окна, где сквозь стекло был виден кусочек трассы и серые облака, неспешно ползущие по небу, – идеальный фон для разговоров о судьбе.

– Ну что, хозяйка звёзд, – сказала она, ставя перед подругой чашку кофе, который почему-то всегда получался вкуснее, когда она делала его сама, – давай. Только учти: я сегодня в настроении верить только хорошему.

Зоя достала из сумки толстый блокнот, планшет, наушники, какие-то распечатки – казалось, сейчас она разложит не просто бумаги, а небольшую научную станцию прямо на этом облезлом столике.

– Ты будешь верить не хорошему, а правде, – серьёзно ответила она, неожиданно сменив шутливый тон на почти деловой. – А правда иногда пугает. Но она всегда лучше иллюзий, особенно тех, которые ты тут выращиваешь между песнями и сковородками.

Кристина слегка поморщилась, но спорить не стала. В глубине души она знала: если Зоя уже так говорит, значит, сегодня разговор будет не про то, кто ей подходит по знаку, а про то, почему она до сих пор живёт как временный работник собственной жизни.

И где-то в этот момент, между ещё одним глотком горячего кофе и шорохом бумаг, которые Зоя раскладывала, словно карты, Кристина почувствовала лёгкое предчувствие – то самое, когда мир будто замирает перед тем, как сделать шаг, от которого зависит, в какую сторону покатится дальнейшая история.

Она ещё не знала, что разговор, который они сейчас начнут в этом прокуренном «оазисе», станет первой внятной точкой отсчёта к той самой дороге в Москву, о которой она мечтала, даже когда боялась произнести это вслух.

Но звёзды, если верить Зое, уже знали.

Кристина никогда не любила, когда на неё слишком пристально смотрят: от такого взгляда она начинала чувствовать себя будто голой, даже если была в трёх свитерах и с капюшоном. А Зоя, в отличие от большинства людей в её жизни, умела смотреть так, будто не просто видела её лицо, а проверяла, не прикинулась ли она случайно кем-то ещё, и не спрятала ли за привычной улыбкой что-то важное, о чём молчит даже сама с собой.

– Так, – Зоя щёлкнула по экрану телефона, как по гонгу, и подвинула к себе лежащий на столе блокнот с мягкой обложкой, давно потерявшей былой цвет. – Дата, время, место знаем. Сейчас ещё раз всё проверю, чтобы не сказать тебе лишнего и потом не слушать твои «ты мне опять обещала золотые горы».

– Я не говорила «обещала»… – Кристина машинально возразила, хотя это действительно было похоже на них: она жмётся к реальности, как к холодной батарее, Зоя тянет её за рукав к небу. – Я говорила «наобещала».

– Ага, потому что ты привыкла, что если что-то звучит слишком хорошо, значит, этого не будет. – Зоя бросила на неё быстрый, почти профессиональный взгляд. – Но вселенная, знаешь, не обязана всё время быть сволочью. Иногда она просто ленивая.

Кристина фыркнула, но улыбнулась, хотя и старалась сделать вид, что вообще-то вовсе не шутки пришла слушать.

На минуту в кафе стало на удивление тихо: один столик освободился, второй ещё не заняли, дальнобойщика, который записывал её песню, утащила дорога, дверь закрылась за ним с тяжёлым вздохом, и этот короткий промежуток тишины показался Кристине почти нереальным – как будто кто-то нажал на паузу в шумной, заезженной кассете её жизни.

– Смотри, – Зоя развернула к ней блокнот.

На первой странице были криво начерченные круги, стрелки, какие-то символы, цифры, которые напоминали шифр из старых фильмов про шпионов. В этом всём был какой-то детский, но притягательный хаос. Вторая страница выглядела уже более упорядоченной: там шёл список домов с пометками, планеты с подчёркнутыми названиями, стрелки к полям «работа», «отношения», «талант».

– Если честно, – Кристина наклонилась, будто хотела всмотреться в рисунки и вдруг всё понять, – каждый раз, когда ты мне это показываешь, я понимаю, что ни черта не понимаю.

– И не надо, – великодушно махнула рукой Зоя. – Для этого есть я, сертифицированный расшифровщик звёздного бардака. Ты не обязана знать, почему у тебя Сатурн в десятом доме, достаточно знать, что он заставит тебя пахать, а если ты не будешь – получишь по шапке. Вот, собственно, вся философия.

Кристина усмехнулась, но внутри что-то стянулось. Слово «пахать» было для неё болезненно знакомым: она и так уже много лет чувствовала, что работает до изнеможения, только результатом этой работы почему-то становился не свет в конце тоннеля, а просто новая лестница вниз.

– Так, – Зоя постучала ручкой по странице. – Давай начнём с главного. Ты же хочешь про музыку, а не про то, выйдешь ли ты замуж за Илью и сколько у вас будет детей?

Кристина дёрнулась, словно её укололи.

– Н-нет, – она опустила взгляд на свои ладони, вцепившиеся в кружку с остывшим кофе. – Про Илью… потом как-нибудь.

Зоя чуть приподняла бровь, по-деловому, как врач, который слышит знакомый диагноз, но не спешит озвучивать его вслух.

– Как скажешь. – Она перевела взгляд обратно на блокнот. – Значит, слушаем передачу «Твоя жизнь и сцена».

Она говорила легко, но голос её стал серьёзнее, глубже, будто под шутливой оболочкой наконец проявлялось что-то настоящее. Кристина чуть подалась вперёд, и в этот момент разом стали чуть более отчётливыми все мелочи вокруг: как в чашке у соседнего стола плавает чайный пакетик, как мимо окна медленно тащится грузовик с логотипом неизвестной компании, как в углу сонно мигает телевизор с бесконечными новостями. Всё это вдруг показалось ей фоном, не главным – главное происходило сейчас здесь, на этом облупленном столе, между карандашных стрелок и чернильных клякс.

– Смотри, – Зоя провела ручкой по одному из кругов. – Вот твой гороскоп. Момент рождения – это как фотография неба, ладно? Зафиксируем, что в эту секунду ты получила набор… ну, скажем так, задач. Не подарков – задач.

– То есть подарков не будет? – Кристина попыталась улыбнуться, но вышло вяло.

– Подарки будут, – Зоя чуть улыбнулась краем губ. – Просто они у тебя, к сожалению, идут по системе «сначала квест, потом шкатулка». У других бывает по-другому, но не у нас.

Это «у нас» прозвучало неожиданно тепло, как будто Зоя не просто читала её карту, а признавалась: да, у меня самой всё через одно место, но я научилась здесь ориентироваться, и тебя проведу.

– У тебя довольно сильный десятый дом, – продолжила Зоя, деловито перелистывая страницу. – Это про публичность, про то, как ты проявляешься в мире, про профессиональную реализацию. И самое интересное – что этот дом связан у тебя с Венерой и Нептуном.

Она подняла взгляд.

– Перевожу с небесного языка: ты не для того родилась, чтобы всю жизнь жарить котлеты в придорожном кафе, Крис. У тебя всё завязано на творчестве и на том, чтобы тебя видели. Не только слышали случайно, как сейчас, когда ты поёшь для людей, думающих о борще и дороге, но чтобы тебя именно видели.

Кристина стиснула зубы от внезапной волны странного, щемящего облегчения. Слова Зои, как бы иронично ни были поданы, попадали в те места, о которых она обычно молчала даже с собой. Да, она мечтала о сцене, о фестивале, о хорошем звуке, о свете, выхватывающем её из темноты. Но в её мире это казалось чем-то из чужой жизни, как фотографии из глянцевых журналов, которые перелистываешь в очереди и тут же забываешь.

– Ты сейчас скажешь: «у всех так», – Зоя закатила глаза, опережая её мысли. – Что все в глубине души «созданы для большего». Но не у всех это простроено вот так жёстко. Ты – лев с сильной Венерой, дитя, – она слегка театрально подмигнула, – а это, прости, не про жизнь «между плитой и кассой».

– Не смеши, – Кристина передёрнула плечами, но щёки её заметно вспыхнули. – Лев, ага. Львица в дешёвом фартуке.

– Фартуки меняются, – отрезала Зоя. – А вот твой талант, если ты его будешь продолжать прятать под слоем жира и копоти, начнёт кусать тебя изнутри. И это куда больнее, чем всё, что может придумать Илья.

Имя Ильи прозвучало как щелчок. Словно кто-то резко открыл окно, и в комнату ворвался ледяной воздух. Кристина автоматически скосила глаза в сторону стойки – Илья всё ещё был там. Он сидел, уткнувшись в телефон, но плечи его были напряжены, а челюсть – сжата. Она знала этот профиль и этот подбородок, прикушенный изнутри: это был его способ молчать, когда он злится.

– Тише, – шепнула она. – Он услышит.

– И что? – Зоя пожала плечами, не оборачиваясь. – Скажет, что я ненормальная и набиваю тебе голову ерундой? Да он и так так думает. Разница только в том, примешь ли ты его мнение за единственно верное.

Кристина опустила глаза.

Ей вспомнился вечер, когда она впервые согласилась петь в этом кафе – просто за возможность попробовать себя «на публике». Тогда ей казалось, что это временно, что она задержится на пару месяцев, попоёт, коротко подзаработает, а потом… Потом-то и начнётся та самая большая жизнь, в которой всё сложится по-другому. Только «потом» растянулось на годы, а вместо большой жизни образовалась крошечная, аккуратно вписанная между сменами, скандалами Ильи и бесконечными поездками в маршрутке.

– Ладно, – мягко сказала Зоя, словно почувствовав, что нужно сменить угол атаки. – Смотри дальше.

Она снова постучала по листу.

– В ближайшее время у тебя начинается важный транзит по этому самому десятому дому. Не буду грузить терминами, но смысл такой: жизнь будет настойчиво толкать тебя в сторону проявления. В сторону сцены. В сторону города, который больше этого села.

– Это может означать, что меня просто уволят? – хмуро уточнила Кристина. – Тоже как бы толчок, если подумать.

– Уволить – могут, но ты для этого ничего особенного делать не будешь, я тебя знаю. – Зоя задумчиво прикусила ручку. – А тут речь именно про движение. Про дорогу. Про решение, за которое придётся отвечать.

Она подняла глаза уже почти торжественно:

– Три месяца. У тебя примерно три месяца, когда всё, что ты сделаешь в сторону своей музыки, отзовётся гораздо сильнее, чем обычно.

Слова повисли в воздухе, как выстрел не прогремевший, но уже отзывающийся эхом.

Кристина почувствовала, как внутри у неё поднялся привычный протест – тот самый, который всегда просыпался, когда ей обещали что-то хорошее. Ей хотелось сказать: «да ну тебя, Зой, ты это уже сто раз говорила»; хотелось закрыться сарказмом, перечислить все свои провалы, подъёмы, которые заканчивались ещё более глубокими падениями. Хотелось вспомнить, как Зоя уже однажды «видела по карте», что у Кристины будет «большой шанс», а шанс этот закончился тем, что её просто взяли на подработку в супермаркет вместо основного места.

– Ты сейчас опять думаешь про тот супермаркет, – спокойно сказала Зоя, будто читая её мысли. – Тогда был не транзит по десятому, а по второму дому. Это про деньги, а не про сцену, не путай. Вот поэтому у тебя и жизнь такая: в голове всё намешано, за хвост не ухватишь.

– Ненавижу, когда ты попадаешь, – пробормотала Кристина, снова беря кружку, только чтобы занять руки.

– А я обожаю, – парировала Зоя. – Это, в общем-то, моя работа – попадать. Смотри, – она подалась вперёд, – я не говорю, что через три месяца ты станешь звездой и будешь выступать в «Олимпийском», которого уже нет. Я говорю, что в это время у тебя будут появляться возможности. И от того, возьмёшь ли ты их за горло или спрячешься в очередную смену, будет зависеть… ну, очень многое.

Кристина смотрела на блокнот так, как будто перед ней лежала не карта звёзд, а договор, написанный мелким шрифтом.

– Допустим, – медленно произнесла она, – я тебе верю. Ну вот, на минуту. И что я должна сделать? Выложить песни в интернет? Поехать в Москву? Уволиться к чёртовой матери? Сказать Илье, что он мне не муж и вообще не начальник?

– А ты уже знаешь, что нужно сделать, – Зоя произнесла это удивительно спокойно. – Просто не признаёшься себе в этом. Я сейчас не буду тебе давать конкретные указания, не потому что не знаю, а потому что у тебя и так избыток людей, которые говорят, как тебе жить. Моя задача – подсветить момент, показать, что это не просто очередная зима, которую нужно пережить, а точка, когда можно повернуть.

Она помолчала, глядя на неё долгим, внимательным взглядом, от которого Кристина захотела то ли встать и уйти, то ли, наоборот, остаться и наконец выговориться.

– И да, – добавила Зоя чуть мягче. – Я же не только на небо смотрю. Я ещё и на тебя. Ты сама устала жить так, как сейчас живёшь. Это видно по тому, как ты поёшь. Раньше в твоём голосе была чистая тоска, сейчас – злость. И это, поверь, уже шаг вперёд.

– Прекрасно, – иронично отозвалась Кристина. – Эволюция: от тоски к злости.

– Дальше будет сила, – спокойно ответила Зоя. – Если ты не свернёшь.

Где-то у двери громко хлопнули – вошла новая компания: двое молодых парней, шапки в руках, телефоны наперевес. Шум вернулся, запах жареного мяса вновь стал резче, а их маленький островок из блокнота и цифр вдруг показался Кристине хрупким, как мыльный пузырь, который сейчас лопнет от первого же громкого смеха за соседним столом.

– Ладно, – выдохнула она. – Допустим, я подумаю.

– Ты не только подумаешь, – Зоя закрыла блокнот с мягким, но отчётливым шлепком. – Ты ещё и кое-что сделаешь. Но это – ближе к финалу разговора. Мне нужно досмотреть одну вещь.

Она снова взглянула в телефон, листая таблицы, вводя какие-то данные, потом остановилась, прищурилась и, словно не поверив глазам, вернулась к блокноту, сверяя записи.

Кристина почувствовала, как в животе нехорошо потянуло: она всей душой не любила вот эти моменты, когда Зоя вдруг становилась очень серьёзной и начинала перепроверять. Казалось, что сейчас она скажет что-то такое, после чего назад уже не откатишься.

– Что там? – выдохнула Кристина, ненавидя себя за то, что придаёт этому такое значение.

– Сейчас, – Зоя ещё раз всё внимательно просмотрела, обвела ручкой какой-то странный угол, приписала на полях дату. – Мне нужно сформулировать так, чтобы ты не сделала из этого либо икону, либо страшилку.

Она подняла глаза: в них не было мистического фанатизма, который Кристина иногда видела у других её знакомых, увлекающихся эзотерикой, – был живой, умный интерес и лёгкая тревога.

– Давай так, – медленно начала она. – В ближайшее время в твоей жизни сильно активизируется тема дороги и людей издалека. Это не про туристов в кафе, это что-то другое. Появится человек, который…

Она осеклась, прикусив губу, будто вовремя остановила слишком прямую формулировку.

– Который что? – Кристина наклонилась ближе, забыв даже о том, что Илья всё ещё там, за стойкой.

– Который станет… проводником, – наконец сказала Зоя. – Не в смысле «он тебя куда-то потащит за руку», а в том, что через него к тебе придёт возможность, связанная с тем, о чём ты мечтаешь.

Она выдержала паузу, давая словам осесть, и добавила чуть мягче:

– Но от того, как ты к этому отнесёшься, будет зависеть, не превратится ли эта возможность в очередную историю «я могла, но испугалась».

Кристина хотела что-то ответить – съязвить, отмахнуться, сказать, что всё это похоже на смутные предсказания из дешёвых телепередач, – но не смогла. Слова застряли где-то в горле, потому что в глубине души она уже давно жила с ощущением, что «могла, но испугалась» – это её жизненный девиз.

И от одной мысли, что кто-то там, наверху, или где там расположена эта странная, непонятная Зое и ей системе координат, готовит ещё одну развилку, становилось тошно и страшно одновременно.

За стойкой резко грянул смех – Илья о чём-то громко пошутил с барменом, нарочито не глядя в их сторону, но Кристина чувствовала, как его обида ходит вокруг них, как невидимый зверь, выжидающий удобного момента.

– Ладно, – Зоя убрала блокнот в сумку, как будто тщательно запаковала всё сказанное. – Я ещё кое-что тебе скажу, но не здесь и не сейчас.

Она бросила быстрый взгляд в сторону стойки и многозначительно поджала губы.

– Не хочу, чтобы твой ревнивый товарищ потом выписывал мне проклятия в личку.

– Он не такой, – по привычке попыталась возразить Кристина и тут же осеклась: сама не поверила в собственные слова.

– Конечно, – спокойно согласилась Зоя. – Он «не такой». Просто вечно злой, вечно недовольный и вечно считающий, что за тобой нужно приглядывать, как за ребёнком. Но мы же не будем спорить по мелочам, правда?

Она встала, снимая с рядом стоящего стула пальто, и, наклонившись к Кристине, тихо добавила:

– Я ещё не всё сказала про эти три месяца. Договорим, когда он не будет смотреть так, будто я тебя в секту вербую.

Кристина подняла глаза и поймала тяжёлый, цепкий взгляд Ильи, который действительно был направлен на них. Он пытался скрыть это, делая вид, что просто осматривает зал, но она-то знала эти тёмные, чуть прищуренные глаза слишком хорошо, чтобы не отличить обычное любопытство от растущей злости.

– Позвони мне вечером, ладно? – сказала Зоя уже почти у двери. – Или я сама тебе напишу. И, Крис…

Она чуть улыбнулась, без привычного артистизма, по-дружески, почти по-сестрински.

– Не бойся смотреть дальше, чем до следующей смены. Ты сильно себе уступаешь.

И ушла, оставив после себя запах зимнего воздуха и чего-то цветочного, лёгкого, больше подходящего к весне, чем к этому вечеру, вязкому от копоти и уставших голосов.

Кристина ещё несколько секунд смотрела ей вслед, пока дверь не закрылась, отрезав последний кусочек свежести, принесённый с улицы. В груди у неё было странное чувство: словно кто-то поставил внутри неё аккуратную закладку, тонкую полоску бумаги между страницами, на которых было написано: «это важно, сюда надо будет вернуться».

Она машинально повернулась к сцене – очередной блок песен ждал своего часа, да и хозяин кафе уже косился в её сторону, напоминая, что платит он всё-таки не за философские беседы, а за музыку.

И где-то на самом краю сознания, под шум тарелок, под глухие удары ножей о разделочные доски, под невнятный гул голосов, медленно, осторожно начинала формироваться мысль, от которой ей становилось одновременно холодно и немного… легко.

Мысль о том, что если у неё действительно есть эти самые три месяца, о которых говорит Зоя, то, возможно, хуже, чем сейчас, уже не станет.

А значит, можно хотя бы раз попробовать сделать не так, как всегда.

Кристина проводила пальцами по исписанным от руки строчкам в блокноте так, будто гладила кого-то живого, упрямо не желающего просыпаться, – и, наверное, в этом было что-то почти болезненно интимное, потому что Зоя смотрела на неё с тем вниманием, с каким обычно влюблённые смотрят друг на друга в фильмах, где всё кончается хорошо. Только здесь фильма не было, и хорошо ничем не заканчивалось – смены в кафе шли одна за другой, строки песен множились, а жизнь стояла на месте, как ржавая цистерна за забором.

– Ты же понимаешь, – Зоя пододвинула к себе блокнот, – что вот это, – она легонько постучала ногтем по строчке, где неуверенным, чуть наклонённым почерком было выведено: «Если завтра меня не станет», – не просто слова?

– Что это тогда? – устало улыбнулась Кристина, опуская плечи. – Привет из мира депрессии? Ещё один повод сказать психотерапевту, которого у меня нет, что мне срочно надо в отпуск?

Зоя фыркнула, но глаза у неё оставались серьёзными.

– Это формула. Вход в период трансформации, если хочешь. Ты всё время пишешь о дороге, о том, что тебя как будто нет, о том, что ты стоишь где-то на краю. Это не просто так. Это всегда так – сначала текст, потом события. Слова прибывают раньше.

Кристина смотрела на неё, не зная – смеяться или раздражаться. Они сидели за дальним столиком, куда обычно никто не садился: там сквозило из плохо заклеенного окна и постоянно капало с батареи, но сейчас именно это место казалось странно уединённым. В зале гремела посуда, кто-то уже просил счёт, кто-то спорил о чём-то политическом, дальнобойщики переговаривались через ползала, а здесь, в этом углу, будто образовался отдельный карман воздуха – чуть более плотного, чем остальной, и оттого тихого.

– Зой, – осторожно сказала Кристина, подбирая слова, – ну ты же сама понимаешь… Ты столько раз говорила мне: «Вот этот год – твой, вот эти месяцы – твои». И что? Я как работала в этом гадючнике, так и работаю. Как пела каверы за чай и спасибо, так и пою. Может, звёзды меня просто не любят? Или у меня там в натальной карте чёрная дыра, в которую проваливаются все прогнозы.

Зоя усмехнулась, чуть склонив голову набок.

– Во-первых, – подняла она палец, – я тебе никогда не говорила, что год. Я тебе говорила, что у тебя проявлен потенциал. А это, знаешь ли, совсем не одно и то же. Некоторые и с выигрышем в лотерею умудряются остаться ни с чем.

Во-вторых, – она потянулась к бумажной салфетке и, вытащив из сумки ручку, стала быстрыми движениями наносить на неё ряд цифр, – всё, что было раньше, – подготовка. Сейчас у тебя другая история. Я уже смотрела.

Кристина скептически повела бровью.

– Конечно, смотрела, – пробормотала она. – И что там, опять? “Тебя ждут перемены, но нужно не бояться принимать решения”?

– Не иронизируй, – мягко, но жёстко оборвала Зоя. – Ты же знаешь, я тебя за это по голове стукнуть могу.

Она дописала что-то в углу салфетки, на секунду задумалась, прикусив губу, потом выложила перед Кристиной уже знакомую схему – даты, цифры, странные квадраты, которые для чужого взгляда были чистым хаосом, но для Зои, казалось, складывались в картину.

– Смотри. Вот твоя дата рождения, вот твой нынешний возраст, вот цикл, в который ты входишь, – она говорила спокойно, почти ровно, но в голосе угадывалось то особое напряжение, которое у неё всегда появлялось, когда она была уверена, что видит что-то важное. – У тебя сейчас узловая точка. Три месяца. Понимаешь? Не год, не пять лет, а три месяца – концентрат, карман, в который может уместиться всё, что ты себе там настрочила в блокнотах за последние десять лет.

– И если я ничего не сделаю? – спросила Кристина тихо.

– Тогда, – Зоя чуть пожала плечами, – мир с чистой совестью решит, что тебе твои желания не так уж и нужны. И свернёт дорогу. Потом ждать следующего периода будешь долго.

Слова её прозвучали почти жестоко, но при этом без нажима – как диагноз, а не приговор. Кристина слушала и чувствовала, как где-то глубоко внутри поднимается знакомое раздражение: это было раздражение на себя, маскируемое как недовольство подругой, потому что так удобнее, чем признать, что всё-таки страшно; страшно признать, что если ночь провести не за мытьём полов и пересчётом чаевых, а, к примеру, за попыткой что-то изменить, – то можно не просто устать, но и провалиться.

– Ты будто нарочно говоришь так, чтобы меня добить, – выдохнула она. – Три месяца… Откуда я вообще возьму за три месяца возможность что-то изменить? Не могу же я взять и… – она махнула рукой, оглядывая зал, – бросить работу и уехать в никуда.

Зоя помолчала, разглядывая Кристину так внимательно, что той стало не по себе.

– Никто тебе не говорит «бросить и уехать в никуда», – медленно произнесла подруга. – Но ты хотя бы смотри в сторону, куда тебе тянет. Не в тарелки гостей и не в список заказов, а дальше. Ты же сама говорила мне про этот фестиваль в Москве… как там его…

– “Голос города”, – машинально подсказала Кристина и почувствовала, как внутри что-то болезненно дёрнулось: название, которое она повторяла мысленно уже, наверное, сотни раз, прозвучало вслух, и от этого вдруг стало как-то невыносимо реально.

– Вот, – кивнула Зоя. – Он же будет опять в начале лета?

– Будет, – глухо ответила Кристина. – Если верить интернету. Только он каждый год «будет», а я каждый год – здесь. Обливаю полы жирной водой и слушаю, как пьяные голоса хором требуют “Владимирский централ”.

Зоя чуть наклонилась к ней, опираясь локтями на стол так, что их лица оказались близко, почти на расстоянии шёпота.

– Я смотрела даты, – прошептала она, будто говорила не о фестивале, а о чём-то запретном, что нельзя произносить в голос. – Предварительный отбор у них как раз попадает в твой коридор. Понимаешь? По всем цифрам у тебя сейчас дорога и город. Причём город не наш, не этот. Город, который больше. И мужчина там есть, кстати, – она улыбнулась краем губ. – Тоже не местный. Буква «М» у тебя выпадает настойчиво, как дурная карта.

– М – это «маразм», – буркнула Кристина, но улыбка всё-таки прорезала её лицо, очень усталая, но настоящая. – Или «мясной цех», где я буду подрабатывать, когда меня выкинут из этого кафе.

Она посмотрела в окно – за стеклом стояла вязкая, уже почти ночная темнота, и в ней, как маленькие островки, плавали жёлтые пятна фонарей и редких фар. Мир казался нескладным и рваным, как старый свитер – тёплым, но давно потерявшим форму. И в этом мире где-то там, далеко, действительно существовал фестиваль под названием «Голос города», и сцена, и свет, и люди, которые слушают, – но всё это было как будто не про неё.

– Чтобы подать заявку, – продолжала Зоя, не спуская с подруги глаз, – надо, кажется, просто запись. Пусть даже демо. У тебя она есть?

Кристина закусила губу.

– Нет, – призналась она. – Кроме этих моих живых выступлений и того, что я на диктофон себе напеваю. Но это не запись. А студия – это деньги. А деньги… – она обвела рукой зал. – Вот они. Тут.

– Сейчас был тот момент, когда ты могла сказать: «Деньги – это дело наживное», – заметила Зоя. – И я бы сказала, что у тебя включается позитивное мышление. Но ты решила обвести рукой зал, и это тоже честно.

Они замолчали. Где-то у стойки громко рассмеялись, кто-то уронил вилку – она прозвенела о кафельный пол нервным металлическим звуком, от которого у Кристины по спине пробежали мурашки. В зале снова заиграл автоматический плейлист – какая-то попса, которую хозяин кафе считал «современной», хотя большинству песен было уже лет по десять.

– Послушай, – вдруг сказала Зоя, выпрямляясь. – Допустим, я всё это выкидываю, – она демонстративно смяла салфетку с цифрами и бросила её в пепельницу, – никакой нумерологии, никаких гороскопов. Тогда остаётся факты. Факт первый: ты ненавидишь это место, но продолжаешь сюда ходить, потому что не видишь альтернатив. Факт второй: у тебя есть талант, который даже тут, – она кивнула в сторону дальнобойщика, с интересом поглядывающего на них из-под тяжёлых век, – люди чувствуют. Факт третий: есть фестиваль, на котором нужны такие, как ты. И единственное, чего у тебя нет, – записи. Так?

Кристина молча кивнула.

– Значит, всё, что нам надо, – найти способ сделать эту запись, – спокойно заключила Зоя. – Всё остальное – уже следующий уровень. А три месяца – это не про “всё успеть”, – она снова чуть улыбнулась, – это про “хотя бы начать”.

– А Илья? – вырвалось у Кристины неожиданно даже для неё самой. – Ты же понимаешь, что он…

Она запнулась, подбирая формулировку, которая не звучала бы ни жалобно, ни, наоборот, высокомерно.

– Он не отпустит? – подсказала Зоя. – Или он будет говорить, что это всё блажь, и что “в Москве тебя используют и выбросят”? Мне для прогноза нужна формулировка.

– Он… – Кристина чуть сжала пальцы в кулак под столом, – он считает, что я должна радоваться тому, что у меня есть. Что это нормальная жизнь, нормальная работа, нормальные люди, и что мечты – это то, от чего пора отказаться. Он говорит, что я веду себя как подросток. Что в моём возрасте надо думать о том, как мы будем жить дальше, а не о каких-то там песенках.

– Тридцать ему самому ещё нет, а говорит как пенсионер, – сухо заметила Зоя. – Я бы посмотрела на его карту, кстати.

– Зоя… – устало протянула Кристина, – не начинай, пожалуйста. Ты же знаешь, у него аллергия на всё, что не укладывается в рамки “поработал – выпил – лёг спать”.

– У многих аллергия, – пожала плечами Зоя. – Это не повод отказываться от того, кто ты есть.

Она наклонилась вперёд ещё чуть ближе. – Давай так. Я не буду тебе обещать, что всё сложится. Я не буду говорить, что ты точно поедешь в Москву, выйдешь на сцену и тебя там на руках понесут. Никто этого не знает. Но я тебе точно скажу вот что: если ты сейчас продолжишь делать вид, что у тебя нет этой мечты, она тебя сожрёт изнутри. И тогда никакой Илья, никакая стабильность тебя не спасут. Потому что жить с собой, когда предал сам себя, гораздо тяжелее, чем жить без мужика.

Слова её упали между ними тяжёлыми камнями. Кристина отвела взгляд, вдруг с неожиданной силой ощутив, насколько устала удерживать этот внутренний баланс – между “надо” и “хочу”, между “правильно” и “живу”.

Где-то в зале закашляли, кто-то позвал официантку. Хозяин кафе, заметив, что Кристина уже давно не поёт, бросил на неё недовольный взгляд, но, увидев рядом Зою, лишь раздражённо махнул рукой: мол, ладно уж, один раз можно.

– Ты говоришь так, будто всё просто, – тихо сказала Кристина. – А мне не просто. Мне страшно. Я не знаю, что делать, если всё рухнет. Я и так… – она задумалась, подбирая слово, – живу на границе. На обочине. Ничего своего нет.

– Это не потому, что у тебя нет денег, – мягко ответила Зоя. – Это потому, что ты живёшь не свою жизнь.

Она вздохнула, посмотрела на часы и, заметив, что время позднее, подняла брови: – Давай так. Я ненадолго приехала, ты знаешь. Но у нас ещё есть завтра. Завтра днём я зайду к тебе домой, мы сядем нормально, без этого всего, – она обвела рукой зал, – и я покажу тебе один вариант. Не “волшебную таблетку”, не “схему успеха”, а просто план. Если захочешь – попробуем. Если нет – я заткнусь и буду просто приезжать к тебе раз в полгода с пирогами и слушать, как ты жалуешься на жизнь. Но, честно говоря, это мне уже надоело.

Кристина хмыкнула, но на глаза неожиданно навернулись слёзы – не от обиды, а от какого-то странного облегчения. Слушать правду было больно, но легче, чем продолжать делать вид, что всё “и так нормально”.

– Ладно, – выдохнула она. – Приходи. Только не в девять утра, пожалуйста. Мне хотя бы пару часов поспать после смены.

– Договорились, – кивнула Зоя и вдруг, совершенно по-детски, накрыла ладонь Кристины своей. – И для протокола: три месяца – это не срок казни. Это срок надежды. Просто у него, как у любого срока, есть начало и конец.

Она встала, накинула на плечи тонкую куртку и, уже отходя от столика, обернулась:

– И да, Крис… – в голосе её прозвучала лёгкая, почти шутливая нотка. – Если в ближайшее время появится мужчина на букву “М” – не прогоняй сразу. Посмотри сначала, что он вообще за фрукт. У тебя и так в жизни слишком много букв “И”.

Кристина фыркнула, не удержавшись, но внутри что-то отозвалось – странным, почти суеверным трепетом. Буква “М” ничем не отличалась от других букв алфавита, но Зоя умела произносить такие вещи так, что потом от них нельзя было полностью отмахнуться.

Когда Зоя вышла, дверь громко хлопнула, пропустив в зал порыв холодного воздуха. Кристина ещё некоторое время сидела, глядя на смятую салфетку в пепельнице. Та успела немного расправиться, и сквозь сгибы проступали цифры – кривые, перебитые, но всё ещё читаемые. Три месяца. Дорога. Город.

Она медленно вытянула салфетку, разгладила её на столе и вдруг поймала себя на том, что не выбрасывает, а аккуратно складывает и прячет в карман джинсов.

– Так, Кристина, – пробормотала она себе под нос, поднимаясь. – Вернись на землю. Песни сами себя не споют.

Она взяла гитару, снова поднялась на маленькую сцену, почувствовала под подошвами знакомый скрип деревянного подиума. Взяла первые аккорды – на этот раз что-то из привычных, знакомых песен, которые ждали от неё здесь. Зал отозвался лёгким оживлением: кто-то подтянулся ближе, кто-то поднял рюмку.

Но где-то на самом краю сознания, как тихий фоновый шум, продолжали звучать слова Зои: “Три месяца. Не для того, чтобы всё успеть. Для того, чтобы хотя бы начать”.

И Кристина поймала себя на мысли, что впервые за долгое время поёт не только для того, чтобы отработать смену. Будто внутри неё, под привычной усталостью, действительно чуть-чуть сместился какой-то застарелый камень, открыв под собой узкую, но всё-таки настоящую трещину – туда, где могло начаться что-то другое.

Снаружи по трассе протянулся сигнал грузовика – тот самый дальнобойщик, видимо, выезжал обратно в ночь. Ей показалось, что сигнал прозвучал особенно протяжно, почти музыкально, и от этого по коже побежали мурашки.

Она взяла следующий аккорд, и в этот момент дальнобойщик, уже откатив машину чуть дальше, поднял телефон и нажав на экран, отправил кому-то только что сделанную запись: девичий голос под гитару, немного неуверенный, но удивительно живой.

Кристина об этом не знала. Она просто пела, как умела, не подозревая, что где-то очень далеко, за пределами этого города и этого вечера, уже начали складываться звенья цепочки, которая через какое-то время выведет её к тому самому городу, о котором Зоя говорила так, будто видела его в цифрах.

А пока – была ночь, придорожное кафе и её голос, который, несмотря ни на что, продолжал звучать.