Читать книгу В тени отца – Наследница - - Страница 3

Воздух в часовой башне был не просто пыльным. Он был законсервированным. Консервированным временем, тиканьем невидимых шестерёнок, запахом старого дерева и масла, которое забыли сменить ещё при предыдущем бургомистре, чьё имя теперь помнили только моли и налоговые архивы. Лисси двигалась в этом воздухе, как тень, рождённая самим сумраком. Её ботинки с мягкими подошвами не ступали, а касались скрипучих ступенек винтовой лестницы, будто ведя с ними тихий, давно заученный диалог.

«Простите, почтенная третья ступень, дайте пройти… Мистер Скрип, не шумите сегодня, я не в настроении, а у вас и так репутация сплетника.»

Ступеньки скрипели не из вредности, а по долгу службы – они были старыми, честными деревяшками, чья работа заключалась в том, чтобы предупреждать мир о любом движении в их владениях. Но Лисси знала их язык. Она перепрыгивала через самые болтливые, наступала на крайние, заговорщицки молчавшие доски, её движения были грациозной, бесшумной насмешкой над самой идеей шума. Она не кралась. Она плыла вверх, против течения времени, стекавшего вниз тяжёлыми каплями тиканья огромного механизма где-то в каменных недрах башни.

И вот он – чердак. Не просто помещение под крышей, а Убежище. С большой буквы, как Город, в котором они жили, и как Смерть, которая забрала отца. Это было место, где правила пыль, тишина и призраки былых триумфов.

Воздух здесь был другим – сухим, пахнущим пергаментом, металлом, воском и далёким-далёким яблоком из забытой в углу корзинки, которое давно превратилось в мумифицированное напоминание о том, что и съедобное может стать вечным, если его достаточно сильно забыть. Пыль лежала ровным, почти церемониальным слоем везде, кроме узких тропинок, протоптанных её ногами. На грубо сколоченном столе, служившем когда-то дверью в чью-то прежнюю жизнь, стоял подсвечник в виде совы с одним горящим глазом-свечой. Его свет дрожал, отбрасывая на стены пляшущие силуэты странных инструментов, крюков, свёртков и запертых на хитрые замки шкатулок – наследие мастера Гаррета. Не сокровища, а инвентарь. Орудия труда.

И – портрет.

Он висел немного криво, будто человек на нём только что отклонился, чтобы избежать брошенного кем-то цветка, или, что более вероятно, летящей гильдейской метки. Седеющий мужчина с острыми, умными чертами лица и глазами. О, эти глаза! На холсте они были просто зелёными мазками. Но Лисси помнила их настоящий цвет – цвет морской волны в узкой бухте под полуденным солнцем, цвет старого изумруда, в котором застыли тысячи тайн и одна, всегда ускользающая, усмешка. Такие же, как у неё. Её единственное несомненное наследство, помимо руны и хронического невезения.

«Ах, папа…» – выдохнула она, и слова повисли в тихом воздухе, смешавшись с пылью, которая медленно хоронила его следы.

Она не просто вспомнила. Она увидела. Не себя двенадцатилетнюю, а тот вкус – вкус головокружительного восторга, смешанного со страхом, что вот-вот поймают. Запах толчеи на Нижнем рынке, крики торговцев, ароматы специй и гнили. И его рука, тяжёлая и тёплая, на её плече. Скупой кивок. Сухие слова, произнесённые так, будто он комментировал погоду: «Чисто, Лисс. Кошелёк лежал глубоко. Не каждый взрослый так сумеет». И этот кивок, эта сдержанная похвала грели её больше, чем все солнца всех миров. Он не говорил «молодец» или «люблю». Он говорил «чисто». Это было высшим признанием в их вселенной. Они были не отцом и дочерью в тот момент, а Мастером и… многообещающим Инструментом. И она так жаждала стать для него идеальным, бесшумным, безупречным инструментом.

Слёзы подступили не сразу. Они собрались где-то глубоко внутри, пока её взгляд блуждал по знакомым теням. А потом нахлынули, тихие и горькие, как дождь за окном, когда перед мысленным взором всплыла та ночь. Ночь, которая разделила жизнь на «до» и «после», как тупой гильотиной.

Портовый район. Дождь, стиравший границы между небом и морем, между крышей и пропастью, между гением и фарсом. Они работали – выслеживали груз, который должен был прибыть на склад гильдии алхимиков. Папа шёл впереди, его плащ сливался с ночью. Он был не человеком, а частью темноты, её олицетворением, её тёмным гением. Великий Гаррет. Призрак. Легенда, которая не оставляет следов.

И эта проклятая кожура.

Жёлтый полумесяц, предательски блеснувший в свете одинокого фонаря, будто насмешливая улыбка самой вселенной. Неуклюжий, пошлый, идиотский кусочек быта, затесавшийся в высокое искусство теней. Он поскользнулся. Не на мокрой черепице, не на обледеневшем карнизе – нет, это было бы достойно, трагично, эпично. На кожуре банана, выброшенной каким-то пьяным матросом, для которого этот фрукт был просто едой, а не орудием низвержения титана.

Падение было не быстрым. Оно было… медленным, нереальным, как в дурном сне. Он не кричал. Он просто летел спиной к бушующему чёрному морю, а его глаза – эти изумрудные глаза – были широко раскрыты. В них не было страха. Не было даже гнева. Было чистейшее, неподдельное удивление. Удивление перед вопиющей, абсурдной нелепостью финала. Великий Гаррет, перехитривший сотни замков, ловушек и стражей, был побеждён фруктом. По иронии судьбы, который, вероятно, он же и украл пару дней назад для какого-то эксцентричного клиента.

Лисси застыла на краю крыши, не в силах пошевелиться, пока тёмные, маслянистые воды Портового района не поглотили его навсегда. Мир не рухнул. Он просто… съёжился, стал плоским, беззвучным и очень, очень глупым. А потом – жгучая боль на тыльной стороне левой ладони, будто кто-то приложил раскалённую печать. Она вгляделась сквозь пелену дождя и слёз. Руна. Чистая, ясная, будто выведенная невидимым пером по мокрой коже. Ключ. Знак Хранителя. Наследство, которое нельзя вернуть, продать или потерять. Проклятое благословение.

«Папа…» – прошептала она уже в настоящем, в безопасном Убежище, проводя пальцем по гладкой, прохладной поверхности руны, которая никогда не меняла температуру. – «Как же я по тебе скучаю. Такая нелепая… такая глупая смерть. Ты бы её возненавидел.»

Она выпрямилась, смахнула влагу с щёк резким, почти злым движением, как смахивают паутину. Грусть осталась, занозой в сердце, но её оттеснила твёрдая, холодная решимость, закалённая в горниле этого абсурда.

«Никто не узнает, как ты погиб, – сказала она портрету, и её голос вновь приобрёл стальную нить, ту самую, что режет тишину и верёвки. – Никто и никогда. Для всех – для гильдии, для городских сплетен, для уличных баллад, которые поют, фальшивя, в тавернах – Гаррет Великий, Призрак Тени, исчез в ночи. Как и подобает легенде. Его последнее дело осталось нераскрытым. Его тень так и не поймали. Он не поскользнулся на банане. Он растворился. И точка.»

Она повернулась к столу, к инструментам. Пламя в глазу совы дрогнуло, отразившись в её влажных, но теперь твёрдых, как тот самый изумруд, глазах. В них горел тот же огонь. Огонь мастера, который отказывается признать поражение. Огонь Хранителя, обречённого хранить позорную тайну. И глубокая, неизбывная грусть, которую можно было носить с собой только молча, превратив её в топливо, в тихую, упрямую движущую силу.

Пришло время готовиться. У легенды появилась наследница. И у этой наследницы было дело. Дело настолько идиотское, что сам Гаррет, наверное, перевернулся бы в своём водянистом, несуществующем гробу. Но монеты звенели весомо, а долг перед тенью отца требовал действий. Даже если эти действия вели к трусикам святой Агнесс из церкви Святого Света.

Она вздохнула. «Ну, пап, – пробормотала она, беря в руки тонкий набор отмычек. – Ты всегда говорил, что настоящий профессионал должен уметь адаптироваться к любому заказу. Что ж… вот тебе и адаптация.»