Читать книгу Гордыня - - Страница 5

Ночь после презентации была для Адриана не сном, а длительным, мучительным состоянием бодрствующего кошмара. Он лежал в темноте своего безупречного лофта, уставившись в потолок, и его мозг, лишенный способности отключиться, работал как перегретый процессор, обрабатывая один и тот же набор данных снова и снова.

Он прокручивал каждый момент встречи в «Вектор Капитал». Каждое слово, каждый взгляд, каждую паузу. Он искал ошибки не в себе, а в окружающих. Недостаточно эмоционально подал материал. Слишком мягко ответил на первый вопрос бухгалтера. Надо было давить сильнее, говорить громче, больше смотреть Ксении Львовне прямо в глаза. А Максим… черт бы его побрал. Он сидел как немой укор. Словно специально. Словно ждал момента, чтобы все испортить.

Адриан ворочался, сбрасывая с себя одеяло из тончайшей кашемировой шерсти, которое вдруг стало казаться ему невыносимо тяжелым и колючим. Он вставал, подходил к барной стойке, наливал виски – не дорогой ямайский ром, а что-то крепкое, простое, американский бурбон, – выпивал залпом, чувствуя, как огонь растекается по пищеводу, но не приносит облегчения. Затем он возвращался в постель, и цикл повторялся.

Под утро, когда за окном небо начало светлеть до оттенка грязного льда, его накрыла волна самооправдания, холодная и твердая, как панцирь. Я не виноват. Я боролся за лучшее будущее для компании. Я видел возможность там, где другие видели только риск. Да, я был резок. Но разве пророки бывали мягкими? Разве тех, кто меняет правила, когда-то понимали сразу? Нет. Их осуждали. А потом – возносили.

Он почти убедил себя в этом. Почти. Но где-то в самом низу, под этим панцирем, копошился червь сомнения. Он вспомнил не свое выступление, а спину Максима, уходящую в толпу на улице. Эту усталую, сломленную линию плеч. И голос Аркадия Петровича: «Ты похоронил доверие».

Когда в окно ударили первые лучи зимнего солнца, окрасив белые стены в болезненно-оранжевый цвет, Адриан понял, что спать он не будет. Он принял душ – ледяной, почти обжигающий, чтобы стереть с себя липкую пленку бессонной ночи. Он побрился с неестественной тщательностью, как будто от гладкости его кожи зависела судьба вселенной. Он надел свежую, идеально отглаженную белую рубашку и серый костюм от другого портного – более строгий, более консервативный, «кабинетный». Нужно выглядеть собранно. Серьезно. Как человек, который принял урок и готов работать дальше. Он даже выбрал галстук поскромнее.

По дороге в офис в салоне такси премиум-класса он проверял почту на телефоне с маниакальным упорством. Ничего от «Вектор Капитал». Ничего от Аркадия Петровича. Тишина была хуже крика. Она была непроницаемой стеной, за которой решалась его судьба.

Офис «Капитал Стратегий» в это утро показался ему каким-то чужим. Обычно он входил сюда, ощущая себя его неотъемлемой частью, будущим, ради которого все здесь и работало. Сегодня же зеркальные стены лифта отражали не уверенного визионера, а человека с тенью под глазами и слишком затянутым узлом галстука. Здравствуй, коллеги встречали его не привычными кивками и улыбками, а быстрыми, украдчивыми взглядами и мгновенно смолкающими разговорами. Новость разнеслась по офису со скоростью лесного пожара. Все знали. Все обсуждали. Все его уже судили.

Его собственный кабинет – небольшая, но с панорамным видом стеклянная клетка – казалась ему теперь не привилегией, а местом предварительного заключения. Он сел за стол, включил компьютер, но не мог заставить себя что-либо делать. Он просто смотрел на экран, где среди иконок ярким пятном выделялся тот самый файл «ПРОЕКТ: ИСКЛЮЧЕНИЕ». Он щелкнул по нему, открыл манифест, прочитал первые строчки: «Эра посредственности закончилась». Сегодня эти слова звучали горькой насмешкой. Посредственность, похоже, только укрепила свои позиции. А он, объявивший ей войну, сидел в своей стеклянной клетке, ожидая приговора.

В десять утра пришел звонок от личного секретаря Аркадия Петровича, женщины с ледяным голосом, которая, казалось, была сделана из того же материала, что и офисная мебель.

– Адриан Михайлович, Аркадий Петрович вас ждет в своем кабинете.

– Сейчас, – ответил он, и его собственный голос показался ему хриплым и чужим.

Он встал, поправил галстук, глубоко вдохнул. Соберись. Ты не виноват. Ты – прав. Ты боролся за общее дело. Нужно просто объяснить. Спокойно, аргументированно.

Но по мере того как он шел по длинному, устланному толстым серым ковром коридору к угловому кабинету управляющего партнера, уверенность таяла, как лед на раскаленной сковороде. Он проходил мимо открытых дверей переговоров, мимо кухни, и везде чувствовал на себе взгляды. Не враждебные. Не осуждающие даже. Скорее… изучающие. Как смотрят на интересный, но опасный эксперимент, который вот-вот выйдет из-под контроля.

Дверь в кабинет Аркадия Петровича была из массива темного дуба, тяжелая, внушительная. Адриан постучал.

– Войдите.

Голос за дверью был низким, лишенным интонаций.

Адриан вошел и на секунду замер. Кабинет был огромным, с двумя панорамными окнами, выходящими на разные стороны города. Но сегодня он казался меньше, воздух в нем – гуще и тяжелее. Аркадий Петрович сидел не за своим гигантским столом из мореного дуба, а в одном из кресел для гостей у низкого столика. Он не работал. Он ждал. Рядом на столике стояли два пустых фарфоровых блюдца и чашка с недопитким кофе. Вторая чашка, чистая, стояла напротив.

– Садись, – сказал Громов, не глядя на него, наблюдая, как за окном серая ворона устроилась на карнизе соседнего здания.

Адриан сел в кресло. Оно было глубоким и мягким, но сидеть в нем оказалось неудобно – оно засасывало, лишая позы устойчивости, заставляя сутулиться. Он выпрямился, пытаясь сохранить вид собранности.

Аркадий Петрович медленно, с видом человека, которому предстоит неприятная, но необходимая процедура, повернулся к нему. Его лицо было уставшим. Не от бессонной ночи – от лет. От груза решений, людей, денег, которые проходили через этот кабинет.

– «Вектор Капитал» отказался, – произнес он без предисловий. Слова упали в тишину кабинета, как камни в глубокий колодец. – Официальная причина: «неадекватная оценка рисков и непрофессиональная атмосфера в команде презентующих». Неофициально Ксения Львовна сказала мне по телефону, что им неинтересно иметь дело с компанией, где один аналитик публично третирует другого, вместо того чтобы работать с цифрами. Она назвала это «токсичным высокомерием».

Каждое слово било Адриана точно в солнечное сплетение. Он чувствовал, как кровь отливает от лица, а ладони становятся влажными. Он сжал их в кулаки, спрятав в складках брюк.

– Аркадий Петрович, я… я могу объяснить. Ситуация была накалена. Максим своими сценариями…

– Замолчи, – Громов сказал это спокойно, даже устало. – Я не хочу слышать твои оправдания. Я уже слышал все, что нужно было услышать, вчера. В том зале.

Он взял свою чашку, отхлебнул холодного кофе, поморщился и поставил обратно.

– Я долго думал этой ночью. Что делать с тобой. Потому что, видишь ли, ситуация не только в потерянной сделке. Хотя и она весома. Ситуация в том, что ты разъединил команду. Ты показал всем – и нашим людям, и чужим, – что твое эго для тебя важнее общего результата. В бизнесе, Адриан, это смертный грех. Здесь выживают только те, кто умеет работать вместе. Даже если им друг друга в глотку перегрызть хочется.

– Я хотел как лучше! – вырвалось у Адриана. Он не смог сдержаться. Голос прозвучал слишком громко, почти истерично, в этой тихой, поглощающей звуки комнате. – Я видел шанс! Я боролся за него! А он… он тянул нас назад со своим пессимизмом!

Аркадий Петрович внимательно посмотрел на него. В его глазах не было гнева. Было что-то худшее: разочарование и жалость.

– Ты талантлив, парень, – сказал он, и в его голосе впервые прозвучала какая-то, не то чтобы теплота, а усталая признательность за потраченные на Адриана силы. – У тебя есть нюх, смелость, даже какое-то… видение, как ты это называешь. Но ты ослеплён. Ослеплён собственной правотой. Тебе кажется, что если ты уверен в чем-то на сто процентов, то все остальные должны пасть ниц и следовать за тобой. Но мир так не устроен. Даже если ты прав на девяносто девять процентов, один процент сомнения, один процент чужого мнения может спасти тебя от катастрофы. А ты этот один процент воспринимаешь как личное оскорбление.

Адриан сидел, стиснув зубы. Внутри у него все кричало. Неправда! Они просто слабы! Они боятся! Но под пристальным, тяжелым взглядом Громова эти крики замирали, не находя выхода.

– Тебе нужна команда, Адриан, – продолжал босс. – Не свита. Не поклонники. Не статисты. А команда. Люди, которые будут спорить с тобой, проверять твои идеи на прочность, подставлять плечо, когда оступишься, и тянуть тебя назад за штаны, когда полезешь в пропасть. Максим был таким человеком. Возможно, единственным, кто был готов это делать, несмотря на твой характер. И что ты сделал? Ты публично назвал его «осторожным бухгалтером». Ты выставил его шутом.

– Он сам… – начал Адриан, но Громов резко поднял руку, останавливая его.

– Я тебе даю шанс. Последний. Потому что вижу в тебе потенциал. Но это не будет подарок. Это будет работа. Тяжелая, унизительная для твоего самолюбия работа.

Адриан замер, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. Шанс? Значит, его не уволят? Значит, все еще можно исправить? Надежда, острая и болезненная, уколола его.

– Во-первых, – сказал Аркадий Петрович, отчеканивая слова, – ты идешь и приносишь извинения команде. Всем, кто был вчера в той комнате. При всей. Открыто. Без оговорок, без «но». Просто: «Я был неправ, я подвел вас, простите».

Адриан почувствовал, как его скулы свела судорога. Извиниться? При всех? Перед Игорем и Анной, которые ниже его по статусу? Перед всеми, кто уже сейчас смотрит на него как на прокаженного? Это было невозможно. Это было крушением всего, что он собой представлял. Его сконструированное «я», этот идеальный, безупречный, непогрешимый образ, который он годами выстраивал, дал бы трещину и рассыпался в пыль.

– Во-вторых, – не обращая внимания на его реакцию, продолжал Громов, – ты идешь к Максиму. Лично. И извиняешься перед ним. И не какими-то дежурными словами. По-человечески. Ты вспоминаешь, что вы друзья. Или были ими.

– Аркадий Петрович, я… – голос Адриана сорвался. – Вы не понимаете. Я не могу… Это будет выглядеть как слабость.

– Это будет выглядеть как сила, – резко парировал босс. – Сила характера. Зрелость. Умение признавать ошибки. Только слабые боятся извиняться. Сильные – умеют это делать. Потому что они ценят дело выше своей гордости.

Гордость. Не гордыня. Аркадий Петрович употребил более мягкое слово, но Адриан услышал именно то, что боялся услышать. Гордыня. Тот самый смертный грех, который он возвел в ранг добродетели.

– И в-третьих, – заключил Громов, – вы с Максимом садитесь и делаете детальный пост-мортем по «Эко-Некст». Не для галочки. А для того, чтобы понять, где мы ошиблись на самом деле. Не только в цифрах. В подходе. В коммуникации. Ты будешь работать с ним, а не против него. И я хочу видеть результат на своем столе через неделю. Понятно?

Вопрос повис в воздухе. Это был не вопрос. Это был ультиматум.

Адриан сидел, парализованный. Его разум метались между двумя безднами. Одна – увольнение, позор, конец карьеры в «Капитал Стратегий», возможно, черная метка во всей отрасли. Другая – унизительное, невыносимое падение с пьедестала собственного величия. Признать, что он ошибся. Признать, что он «обычный» человек, который может ошибаться, нуждаться в других, просить прощения.

Для его психики, для всей его жизненной конструкции, второе было страшнее. Увольнение можно было бы пережить. Можно было бы уйти с гордо поднятой головой, объявив всех вокруг ретроградами, и начать свой «Алмаз». Но извиниться… смириться… это означало сдаться. Признать, что его философия, его «манифест исключения», его вера в собственное превосходство – были ложью. Или, что еще хуже, – слабостью.

Он поднял глаза на Аркадия Петровича. Искал в его лице хоть проблеск снисхождения, возможности договориться. Но там была только усталая, непреклонная решимость. Старый волк видел его насквозь. И давал ему выбор: либо он ломает свой хребет сам, подчиняясь правилам стаи, либо его сломают.

– Я… подумаю, – выдавил из себя Адриан.

– Не думай, – сказал Громов, поднимаясь с кресла. Его тень накрыла Адриана. – Делай. У тебя есть до конца дня, чтобы извиниться перед командой. До завтра – чтобы поговорить с Максимом. И неделя на пост-мортем. Или… – он не договорил, но продолжение висело в воздухе тяжелее, чем произнесенные слова.

Он подошел к своему столу, сел, взял в руки документ, давая понять, что разговор окончен.

Адриан встал. Ноги его были ватными. Он сделал несколько шагов к двери, его рука сама потянулась к массивной латунной ручке.

– Адриан, – окликнул его Громов, не отрывая глаз от бумаг.

Тот обернулся.

– Не превращай свой талант в собственную могилу. Жалкое зрелище.

Адриан вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Он стоял в пустом, богато отделанном коридоре, прислонившись спиной к прохладной стене. В ушах стоял звон. Внутри все горело от унижения и ярости. Он не имеет права! Кто он такой, чтобы указывать мне? Чтобы заставлять меня унижаться?

Он видел себя на коленях перед командой. Видел себя, протягивающего руку Максиму, который, наверное, смотрел бы на него с той же ледяной, всепонимающей жалостью. Нет. Это было невыносимо.

Он говорит о силе характера? Какая сила в том, чтобы ползать на брюхе? Сила – в том, чтобы идти вперед, не оглядываясь. Нести свое знамя, даже если тебя забрасывают камнями. Истина всегда на стороне того, кто не сдается.

Он выпрямился. Дыхание стало ровнее. Ярость, отчаяние и страх начали кристаллизоваться во что-то знакомое, твердое, удобное. В обиду. В чувство несправедливо преследуемой гениальности. Они все против меня. Все. Босс, который не понимает инноваций. Команда, которая завидует. Максим, который мстит за свою уязвленную гордость. Они хотят сломать меня. Заставить играть по их мелким, убогим правилам.

Он пошел по коридору обратно к своему кабинету. Его шаги, сначала неуверенные, теперь стали тверже, быстрее. В его голове уже звучали не слова извинений, а фразы будущего оправдания. Я не буду этого делать. Я не стану унижаться. Если им нужен покорный служака – пусть ищут его среди серой массы. У меня есть свой путь. Мой «Алмаз». Зачем мне их жалкая игра, их бумажки, их «пост-мортемы»?

Он зашел в свой кабинет, закрыл дверь. Вид из окна, который всегда вдохновлял его, сегодня казался насмешкой. Он сел за стол, открыл ноутбук, не глядя на него. Его пальцы сами нашли нужную папку. «ПРОЕКТ: ИСКЛЮЧЕНИЕ».

Он открыл файл с финансовой моделью «Алмаза». Цифры поплыли перед глазами. Он не видел их. Он видел выход. Единственный достойный выход. Уйти. Уйти самому, гордо, не дожидаясь, когда его выставят за дверь. Уйти и посвятить себя своему детищу. Доказать им всем.

Они хотят извинений? Пусть подавятся ими. Я создам нечто такое, перед чем их жалкий «Эко-Некст» покажется детской игрушкой. Я стану исключением не в их системе, а вне ее. Я создам свою систему.

И в этот момент, в пылу мнимого величия и подлинного отчаяния, Адриан принял решение. Он не будет извиняться. Не будет работать над пост-мортемом. Он сожжет последний мост. Не из силы, а из страха. Страха оказаться обычным. Страха признать, что он может быть неправ. Страха увидеть в зеркале не безупречного визионера, а просто человека – талантливого, амбициозного, но слепого и одинокого.

Он достал лист фирменной плотной бумаги «Капитал Стратегий» и свою дорогую перьевую ручку. Он не стал печатать. Он начал писать от руки, четким, почти каллиграфическим почерком, который так контрастировал с бурей в его душе.

«Уважаемый Аркадий Петрович.

Благодарю Вас за предоставленные возможности за время моей работы в «Капитал Стратегий». Однако, в связи с расхождением во взглядах на дальнейшее развитие и принципы командной работы, вынужден подать заявление об увольнении по собственному желанию…

…убежден, что мой профессиональный путь лежит в иной плоскости, где ценятся не только осторожность и консенсус, но и смелость брать на себя ответственность за видение будущего…

…желаю компании дальнейшего процветания.

С уважением, Адриан Серегин».

Он поставил дату. Подписал. Положил ручку на стол. Письмо лежало перед ним, белое и безжалостное, как саван.

Удар ниже пояса, который нанес ему Аркадий Петрович, требованием смирения, он парировал своим, казалось бы, победным жестом – уходом. Но это была пиррова победа. Потому что, отказываясь извиниться, он не защищал свое достоинство. Он хоронил последние остатки той человечности, которая еще теплилась в нем под толстой броней гордыни. И выходил в открытый бой с миром – один, с щитом, на котором было начертано только одно слово: «Я».