Читать книгу Гордыня - - Страница 7

Обратный путь из офиса домой был похож на перемещение сквозь плотный, звуконепроницаемый туман. Адриан сидел в такси, но не видел улиц, не слышал шума города. Внутри него бушевала странная, противоестественная тишина – не покой, а пустота после взрыва. Слова, сказанные Максиму, еще горели на языке, как химический ожог. «Твое место – считать чужие цифры. Мое – создавать реальность». И его собственный ответ, холодный и окончательный: «Заткнись. Ты не имеешь права».

Он заперся в своем лофте, отключил телефон, отключил умные устройства, погасил весь свет, кроме одной настольной лампы над письменным столом из черного дерева, который стоял в нише у окна. Этот стол он почти не использовал – для работы был компьютерный. Этот был для другого. Для писем, которые требовали осанки, ритуала, веса.

Он сел. Перед ним лежал блокнот для записей, но не простой. Это был скетчбук из мастерской флорентийского переплетчика, с толстыми, шероховатыми листами цвета слоновой кости. Он купил его когда-то в порыве эстетского настроения, но так ни разу и не открыл. Слишком «артистично», слишком не для деловых целей. Идеально подходило для сегодняшнего жеста.

Он достал из верхнего ящика перьевую ручку. Не ту, фирменную, с логотипом «Капитал Стратегий», которую он использовал каждый день. Ту он оставит. Это была другая – «Монблан», подарок от отца на защиту диплома. Матово-черный корпус, платиновое перо. Он нажал на поршень, впуская в резервуар чернила из тяжелого стеклянного флакона – «Перманентный черный». Цвет, не оставляющий вариантов для исправлений.

Он развернул блокнот, положил ладонь на шершавую страницу. Нужно было не писать. Нужно было высекать. Выжигать.

Он начал. Первые буквы выходили угловатыми, с сильным нажимом, прорезавшим бумагу.

«Уважаемый Аркадий Петрович.»

Звук пера, царапающего плотную бумагу, был единственным звуком во вселенной. Он выводил каждую букву с неестественной тщательностью. Это не было письмо. Это был акт вандализма. Вандализма против собственной карьеры, против системы, которая осмелилась потребовать от него смирения.

«Настоящим письмом я сообщаю о своем решении уволиться из компании «Капитал Стратегий» по собственному желанию.»

Слово «решении» он вывел с особой твердостью. Решение. Не побег. Не капитуляция. Стратегический отход. Перегруппировка сил.

«Благодарю Вас за бесценный опыт и возможности, предоставленные мне за годы работы. Особенно – за последний урок.»

«Последний урок». Он чуть не разорвал бумагу на этом словосочетании. Урок? Да, урок в том, что нельзя доверять никому. Ни боссу, который не способен оценить гения. Ни коллегам, которые завидуют и подставляют. Ни друзьям… бывшим друзьям, которые тычут в тебя пальцем, обнажая твои самые потаенные страхи.

«Однако я пришел к выводу, что наши пути расходятся. Мои профессиональные амбиции и видение будущего больше не соответствуют текущей стратегии и, что важнее, культуре компании.»

«Культуре». Он вложил в это слово всю свою ярость, все презрение. Культура трусости. Культура компромиссов. Культура, где «осторожный бухгалтер» важнее смелого визионера.

«Я покидаю «Капитал Стратегий» с чувством сожаления о нереализованном потенциале совместной работы, но с твердой уверенностью в правильности своего выбора.»

Ложь. Он не чувствовал сожаления. Он чувствовал жгучую, сладкую ненависть. Ненависть к стенам этого офиса, к дубовым дверям кабинетов, к надменным взглядам секретарш, к усталым глазам Аркадия Петровича. Ненависть, которая была единственным топливом, способным заглушить тот холод, что поселился внутри после разговора с Максимом.

Он подписался: «С уважением, Адриан Серегин.» Поставил дату. Время – ровно полночь.

Он откинулся на спинку стула и долго смотрел на написанное. Черные, почти злые буквы на кремовой бумаге выглядели как шрам. Ритуальный надрез на собственной судьбе.

Вот и все. Точка. Не они меня уволили. Это я ухожу. Я не позволю им диктовать мне условия. Я не позволю им заставить меня извиняться. Я ухожу первым. Всегда уходи первым – так сказал кто-то из великих. Так поступают победители, а не жертвы.

Он перечитал письмо еще раз, ища огрехи. Их не было. Форма безупречна. Содержание – дерзко и неоспоримо. Он сложил лист ровно пополам, вложил в плотный конверт из той же бумаги, что и блокнот. Не стал подписывать. Просто положил на стол. Он отнесет его лично. Не бросит в почтовый ящик, не отправит с курьером. Он посмотрит в глаза Аркадию Петровичу и вручит этот ультиматум.

Сон в эту ночь был поверхностным и тревожным. Ему снился Максим, но не тот, что был сегодня на кухне. Тот, что смеялся, поперхнувшись газировкой в университетской столовой. Снилась его собственная рука, тянущаяся к нему, и Максим, отворачивающийся, растворяющийся в толпе. Снился голос: «Надеюсь, там тепло» – и ледяной ветер, завывающий в абсолютной пустоте.

Адриан проснулся до рассвета, в холодном поту. Он снова принял ледяной душ, оделся с особой тщательностью – черный костюм, белая рубашка без галстука. Галстук означал бы принадлежность. Сейчас ему нужно было выглядеть нейтрально, выше правил. Он причесал волосы, но не уложил их привычным образом, позволив одной непокорной прядке упасть на лоб. Легкая небрежность как знак свободы.

В офисе он появился раньше всех. Дежуривший охранник, обычно кивавший ему с уважением, на этот раз лишь молча пропустил его, уловив что-то в его походке, в его взгляде. Адриан прошел по пустынным, слабо освещенным коридорам. Его шаги гулко отдавались в тишине. Он не шел к своему кабинету. Он направился прямиком к лифту, ведущему на верхний этаж, в святая святых – к кабинету управляющего партнера.

Секретарша Аркадия Петровича, Валентина Михайловна, женщина-дроид с седым пучком и нестареющим, холодным лицом, уже была на месте. Она подняла на него глаза, когда он подошел к ее стойке. В ее взгляде не было удивления. Было понимание. Она все знала. Возможно, знала даже раньше, чем он сам.

– Аркадий Петрович уже здесь, – сказала она, не задавая вопросов. – Вы к нему?

– Да, – ответил Адриан, протягивая конверт. – Лично.

Она не взяла конверт. Она посмотрела на него, и в ее стальных глазах на мгновение мелькнуло нечто, что можно было принять за сожаление. Но лишь на мгновение.

– Он вас ждет. Проходите.

Адриан слегка кивнул и направился к массивной дубовой двери. Его рука, прежде чем постучать, на секунду замерла. Последний шанс передумать. Последний мост, еще не охваченный огнем. Он мысленно отступил на шаг, увидел себя со стороны: молодой, талантливый, но ослепленный гордыней мальчик, готовый сжечь все, что у него есть, лишь бы не произнести слова «я был неправ». И этот образ вызвал в нем не сомнение, а новую волну презрения – к своей же мимолетной слабости.

Он постучал. Три четких, твердых удара.

– Войдите.

Голос за дверью был таким же, как всегда – низким, усталым, не терпящим суеты.

Адриан вошел. Кабинет был погружен в полумрак, лишь настольная лампа на столе Аркадия Петровича отбрасывала желтый круг света на разложенные бумаги. Сам Громов сидел, не работая. Он смотрел в окно, где над городом медленно поднималось багровое зимнее солнце. Он ждал. Знал, что придет.

– Садись, – сказал он, не оборачиваясь.

Адриан остался стоять посреди ковра, в нескольких шагах от стола. Он не хотел садиться. Сидячая позиция – позиция просителя, подчиненного. Он стоял, как равный. Как тот, кто пришел объявить о своем решении, а не просить совета.

– Я принес вам это, – произнес Адриан и шагнул вперед, положив плотный кремовый конверт на край стола, рядом с бронзовой статуэткой быка – символом биржевого роста.

Аркадий Петрович медленно повернул кресло. Его глаза скользнули по конверту, затем поднялись на Адриана. Он не стал его открывать. Он и так знал, что внутри.

– Рукописно, – заметил он. В его голосе не было ни гнева, ни разочарования. Была тяжелая, почти физически ощутимая усталость. – Драматизируешь. Всегда любил эффектные жесты.

– Это не жест, – холодно возразил Адриан. – Это формальность. Я считаю нужным завершить наши отношения должным образом.

– Отношения, – повторил Громов, и в его голосе прозвучала едва уловимая горечь. – Интересное слово. Деловые отношения можно завершить письмом по электронной почте. А то, что было между нами… – он махнул рукой, словно отгоняя ненужную сентиментальность, – …ну, что было, то прошло. И ты это сжег. Осознанно.

Он отодвинул конверт в сторону, сложил руки на столе.

– Это ошибка, сынок, – сказал он тихо. И в слове «сынок» не было панибратства. Была та самая усталая, почти отеческая грусть, которая ранила сильнее крика. – Ты не уходишь. Ты бежишь. Бежишь от единственного урока, который тебе жизненно необходим.

– Урока смирения? – ядовито парировал Адриан. – Урока того, как нужно ползать на брюхе и просить прощения у тех, кто тебя предал? Нет, спасибо. Такому я не научусь. Не хочу.

Аркадий Петрович покачал головой.

– Не смирения. Себя. Урока самого себя. Урока того, что ты не Бог. Что ты можешь ошибаться. Что тебе нужны другие люди. Не как слуги. Как… зеркала. Которые показывают тебе твои слепые пятна. Максим был таким зеркалом. Я пытался быть им. Ты разбил первое и отвернулся от второго. И теперь идешь по миру, уверенный, что идешь прямо, а на самом деле – движешься на ощупь, и следующая стена может оказаться для тебя последней.

Его слова были тихими, но каждое било в намеченную цель. Адриан чувствовал, как внутри все сжимается от ярости. Он все еще пытается меня поучать! Все еще считает, что я мальчишка, который не знает, что делает!

– Вы ошибаетесь, – сказал Адриан, и его голос зазвучал металлически, обезличенно. – Я не бегу. Я просто выхожу из игры, правила которой устарели. Игры, где побеждает не самый умный и смелый, а самый осторожный и угодливый. Я не хочу в ней больше участвовать. Я создам свою игру. Свои правила. И тогда посмотрим, кто был прав.

Он произнес это с ледяной убежденностью. Это была не бравада. Это было кредо. План. Цель. Его «Алмаз». Его собственная реальность, где не будет места Максимам, Громовым и их жалкой, трусливой «правде».

Аркадий Петрович долго смотрел на него. В его глазах погасла последняя искра надежды. Осталась лишь констатация факта.

– Свою игру, – повторил он без выражения. – Ну что ж. Дерзай. Мир ломает таких, как ты, каждый день. Но иногда… изредка… кому-то из вас удается его переломить. Шансы – один на миллион. Но ты всегда верил в исключения, верно?

Он потянулся к внутреннему телефону.

– Валентина Михайловна, подготовьте все документы для увольнения Адриана Серегина по собственному желанию. Полный расчет. И передайте в отдел кадров.

Он положил трубку. Дело было сделано.

– Две недели отработки по закону… – начал он деловым тоном.

– Я не буду их отрабатывать, – перебил Адриан. – Я ухожу сегодня. Сейчас. Рассчитайте меня как положено.

Громов кивнул, как будто ожидал этого.

– Как знаешь. Выходное пособие получишь. Оформят в течение недели.

Больше говорить было не о чем. Профессиональные отношения были разорваны. Личные – уничтожены ранее. Они смотрели друг на друга через стол, как два командира с разных сторон поля боя после того, как битва проиграна и выиграна одновременно.

– Удачи, Адриан, – наконец сказал Аркадий Петрович. И это была не формальная вежливость. В этих словах было прощание. Прощание с той частью Адриана, которую он, возможно, ценил. С его талантом, с его огнем. С тем, что теперь будет потрачено впустую или, что еще хуже, обратится против него самого.

– Спасибо, – сухо ответил Адриан. Он развернулся и пошел к двери. Его шаги были твердыми, ровными. Он не оглядывался. Он сжег мост и не имел права смотреть на огонь.

Выйдя из кабинета, он снова оказался в тихом, сверхъярко освещенном коридоре. Валентина Михайловна молча протянула ему несколько бумаг на подпись – формальности. Он подписал, не глядя. Его рука не дрогнула.

И тут он увидел ее. В дальнем конце коридора, у лифтов, стояла Алиса. Девушка-стажерка, чей восхищенный взгляд еще так недавно питал его эго. Она только что пришла, в руках у нее был бумажный стаканчик с кофе и папка. Увидев его, она замерла.

Их взгляды встретились. Адриан ожидал увидеть в ее глазах то же обожание, смешанное с любопытством к «герою», переживающему драму. Но он увидел нечто иное.

Он увидел испуг.

Чистый, немой, животный испуг. Она смотрела на него не как на кумира, а как на опасность. Как на того, кто внезапно сорвался с пьедестала и теперь, хрупкий и грозный одновременно, шел по коридору, неся на себе печать саморазрушения. Он был падающим идолом, и она инстинктивно отпрянула, прижав папку к груди, как щит.

Этот взгляд пронзил его острее любых слов Аркадия Петровича. Она боится меня. Не уважает. Не восхищается. Боится. Потому что он стал непредсказуемым. Потому что он сжег все, к чему прикасался. И теперь от него несло не теплом успеха, а холодом пустоты и пеплом сгоревших мостов.

Он прошел мимо нее, не сбавляя шага. Не кивнул. Не улыбнулся. Он просто прошел, оставив ее стоять в коридоре с круглыми от ужаса глазами.

Пусть боится. Все они скоро будут бояться. Или завидовать.

Он спустился на свой этаж. Дверь в его кабинет была приоткрыта. Он зашел внутрь. Утром здесь еще пахло им – его парфюмом, его уверенностью. Теперь это было просто помещение. Клетка, из которой он себя выпустил.

На полках стояли награды – «Сотрудник года», кубки за победы в корпоративных конкурсах, благодарственные письма от клиентов. На столе – фотография в серебряной рамке, где он с командой (с Максимом) после успешного закрытия первого крупного дела. Все они улыбались.

Он подошел к столу, взял в руки ту самую фирменную ручку «Капитал Стратегий». Дешевую, но стильную, с логотипом. Его орудие труда на протяжении пяти лет. Он повертел ее в пальцах, затем бросил обратно на стол. Пусть остается.

Но потом его взгляд упал на другую ручку – простую, черную, шариковую, без опознавательных знаков. Ту, которой он делал пометки в блокнотах, которую терял и находил. Ничего особенного. Но она была его. Не компании. Его.

Он взял ее и положил во внутренний карман пиджака. Единственный трофей. Единственная вещь, которую он заберет из этого места.

Он окинул взглядом кабинет в последний раз. Полки с наградами, фото, книги, которые он никогда не читал, но которые создавали образ. Все это было частью маски. Маски успешного аналитика «Капитал Стратегий». Маски, которую он теперь сжигал.

Он развернулся и вышел, не закрывая за собой дверь. Пусть все видят – здесь больше ничего нет. Ничего ценного.

Его последний путь по коридору к лифтам был шествием по пустыне. Люди в офисе уже были в курсе. Они не подходили, не прощались. Они отворачивались, делая вид, что заняты чем-то невероятно важным. Они давали ему уйти в одиночестве, как прокаженному. Как носителю дурной энергии, от которой нужно держаться подальше.

Лифт приехал пустой. Он зашел. Нажал кнопку первого этажа. Двери закрылись, отрезав его от мира, в котором он был королем всего несколько дней назад.

Свою игру. Свои правила.

Слова звучали в его голове громко, но пусто. Как лозунг, выкрикнутый в безлюдном ущелье.

Лифт тронулся вниз. Адриан стоял, глядя на свое отражение в полированных стенках. Оно было безупречным. Холодным. Одиноким. И в глубине этих глаз, если бы он посмотрел достаточно пристально, он мог бы разглядеть не начало великого пути, а конец чего-то человеческого. Он сжег мосты к людям, которые его знали, к системе, которая его растила, к другу, который его помнил. Остался только он. И его гордыня, пылающая ярким, холодным, беспощадным пламенем.

Он вышел из здания в промозглое зимнее утро, не оглянувшись ни разу. Конверт с заявлением остался лежать на столе у Аркадия Петровича. Ручка – в его кармане. Все остальное – награды, фотографии, уважение, дружба – осталось там, на двадцать восьмом этаже, как прах от сгоревших мостов. Он зашагал по улице, и ветер, свистящий между небоскребами, гнал перед ним этот невидимый пепел, заметая следы человека, которым он был. И открывая дорогу тому, кем он решил стать – одинокому богу своей собственной, еще не созданной реальности.