Читать книгу Книга 3. Следствие ведут духи. Эхо городского портрета - - Страница 3

Просыпаюсь от того, что на кухне тихо звенит посуда и тикают настенные часы. В комнате ещё серовато, занавеска пропускает рассеянный свет, и на потолке дрожит слабое пятно от фонаря во дворе.

Я пару секунд лежу, вспоминаю вчерашний вечер: дорога, дождь, лампочка над крыльцом, которая мигала не к месту, и странное ощущение, что в дом вместе со мной вошёл ещё кто-то. Не чужой, но очень настойчивый.

Дышится легко. Воздух здесь другой, дачный: сырой, но чистый. Я тянусь, сажусь на кровати, ноги нащупывают ковёр. Пол под ним отвечает тонким скрипом.

– Вера, ты там ещё долго? – доносится из кухни голос бабушки. – От автобуса отстанем.

Значит, у нас действительно серьёзные планы на сегодняшний день, а не просто страшный сон про наследство.

Я накидываю тёплую кофту и выхожу в коридор.

В кухне уже горит лампа. Свет тёплый, немного жёлтый, но после ночи кажется бодрым. Бабушка суетится у плиты, на столе стоит тарелка с кашей, рядом – хлеб, сахарница, масло.

И посреди этого – вчерашний календарный листок.

Он по-прежнему лежит под солонкой, но теперь сдвинут немного в сторону, так что слова «Берегите память» открыты полностью. Вчера он выглядывал углом, а сейчас словно сам вылез на свет.

Я останавливаюсь у стола и машинально поправляю край бумажки. Чернила чуть размылись от влажного воздуха, но надпись читается очень ясно.

– Не расползлось? – спрашивает бабушка, заметив, куда я смотрю. – Я солонкой прижала, пока окно не открыла.

– Живое ещё, – говорю я. – На месте.

– Угу, – бурчит она. – Память не бумага, её солью не придавишь. Садись, ешь, автобус ждать не будет.

Я сажусь на своё обычное место. Ложка стучит о тарелку, каша горячая, но быстро остывает. За окном прохладно, стекло в мелких каплях.

– Ты уверена, что нам сегодня именно туда? – спрашиваю я в сторону окна.

– Куда ещё, – отвечает бабушка. – Письмо ты читала. Пока они там бумаги перекраивают, не успеешь оглянуться, как из нашей семьи сделают посторонних.

Она ставит на стол чайник, присаживается напротив, чуть сдвигает локтем всё ту же солонку. Листок календаря опять выбирается наружу, словно хочет, чтобы на него смотрели.

– Тебе не кажется странным, – начинаю я, – что все это началось сразу после того, как…

Я запинаюсь.

– После того, как Серёжи не стало, – спокойно договаривает она. – А что тут странного? Пока человек жив, квартира никому не интересна. Умер – тут же нашлись желающие.

– Я не про это, – говорю. – Про племянника.

Бабушка фыркает коротко, безрадостно.

– Про «племянника», ещё бы. Столько лет ни слуха, ни духа, ни открытки на Новый год, а тут вдруг – родной.

Она тихо стучит пальцами по столу, будто выстукивает чьё-то имя.

– Он в письме хорошо расписан, – вспоминаю я. – Про «родство», про загранпаспорт, про учёбу за рубежом…

– Да пусть он хоть на луне учился, – отрезает бабушка, – я Серёжкину родню знаю. Всех. И если бы у него в жизни появился ещё один племянник, я бы узнала об этом не из канцелярии.

Чай в кружке пахнет терпко. Я делаю глоток и чувствую, как внутри поднимается не только тепло, но и знакомое упрямство.

– Документы всё равно надо смотреть, – говорю. – «Юристы» там, «нотариусы», подписи…

– Мы и поедем смотреть, – решительно кивает бабушка. – Для этого ты и приехала. Ты молодая, глаз острый. Я уж если что недогляжу, ты заметишь.

Она широко вздыхает, поднимается и начинает убирать стол. Календарный листок опять остаётся один.

– Бери куртку потеплее, – бросает она через плечо. – В городе свои сквозняки.

Я встаю.

Перед выходом задерживаюсь у стола буквально на секунду. Пальцем приглаживаю календарь.

«Берегите память».

Я вдруг ловлю себя на мысли, что вчера воспринимала эту фразу как общий разговор с небесами, а сегодня – как прямой приказ.

Дом будто слушает. В углу, где стена сходится с потолком, что-то негромко шуршит, как мышь в старой вате. Я не смотрю туда. Просто киваю самой себе и иду в сени.

Сумка уже собрана с вечера. Блокнот, ручка, копия письма. Я закидываю ремень на плечо, бабушка натягивает плащ, застёгивает его до верха.

– Листок оставим, – говорит она, оборачиваясь к кухне. – Пусть дом запомнит.

Я почему-то облегчённо выдыхаю.

Мы выходим во двор. Воздух прохладный, но дождя почти нет, только редкие капли сваливаются с яблони. Фонарь у ворот ещё горит, хотя день уже в силе, и на стекле подъездного светильника тихо собираются капли.

Калитка послушно уходит в сторону, не скрипит.

– Видишь, – шепчет бабушка. – Кто-то уже привык, что мы тут хозяева.

Я не уточняю, кого она имеет в виду.

Дорога к остановке кажется короче, чем вчера. Может, потому что идём без сумрака, может, потому что мысли уже впереди – у Сергея Николаевича в доме, у его портрета, у бумаг, где появилось чужое имя.

На остановке мы оказываемся чуть раньше, чем нужно. Автобус ещё не виден, только вдалеке шумит шоссе. На лавочке сидит женщина с сеткой с банками.

– Вера, – тихо говорит бабушка, – ты помнишь, как Серёжка тебе письма писал?

– Помню, – отвечаю.

Я помню его аккуратный почерк, с закруглёнными буквами, которые будто цеплялись друг за друга. Помню, как он любил длинные тире.

– Он бы узнал тебя в любом возрасте, – продолжает бабушка. – По почерку, по голосу. А тут какой-то Игорь внезапно объявился и говорит, что знает Серёжку лучше нас.

Она говорит негромко, но в словах чувствуется обида, которая давно копится.

– Мы не знаем, что он скажет, – замечаю я. – Может, хотя бы посмотрим ему в глаза.

– В глаза, – повторяет бабушка, и губы у неё сжимаются. – В глаза я ему посмотрю.

Автобус подгребает неожиданно, с лёгким рыком. Мы поднимаемся, расплачиваемся, проходим в середину салона. Я сажусь у окна, бабушка рядом.

Город приближается вместе с теми мыслями, которые я вчера отодвинула на ночь.

Сначала – дачные улочки, потом – длинные полосы панелек, магазины с яркими вывесками, перекрёстки. Машин много, люди с зонтами и без.

Я смотрю в окно и сравниваю эти улицы с нашей деревней, с бабушкиным домом, с деревней, где остались Настасья Петровна и Олеся. Там свои тайны, старые и упрямые, а здесь другие – напечатанные на белой офисной бумаге.

Только в основе всё одно и то же: кто кому верит и кто за кого отвечает.

– Он же тебе писал, – вспоминаю я вслух. – Ты хранишь письма?

– Да, – кивает бабушка. – Но это потом. Сейчас нам важно, что он хотел при жизни, а не чего эти бумаги добиваются после.

Мне тоже хочется сказать, что квартира – это не только стены. Но мы молчим.

Автобус подползает к центру. Мы выходим на остановке возле знакомого перекрёстка. Здесь я бывала раньше, но теперь каждая деталь чувствуется острее.

До дома Сергея Николаевича – три квартала.

Мы идём по тротуару, мимо витрин, мимо аптеки и кофейни. Бабушка держится прямо, шаги у неё быстрые, злые. Я подстраиваюсь.

Дом дяди появляется из-за угла так же неожиданно, как вчерашний календарный листок.

Старый кирпичный дом, немного потемневший от времени. На фасаде – облупившаяся лепнина, внизу – тяжёлая дверь с металлической ручкой и домофоном. Окна на втором этаже – те самые, за которыми когда-то горел его свет.

– Вот он, – тихо говорит бабушка.

Я тоже останавливаюсь.

Дом кажется настороженным. Я чувствую его вес, как будто он присматривается к нам так же, как мы к нему.

У входа сидит тощий кот, вылизывает лапу. Когда мы приближаемся, он поднимает голову, смотрит прямо на меня жёлтыми глазами, мяукает один раз и отходит к кусту.

– Видал, – шепчет бабушка. – Местный привет передал.

Я нажимаю кнопку домофона.

Вместо писка раздаётся короткий треск, а потом – голос, немного глухой, словно из банки:

– Кто?

– Мария Ивановна и Вера, – отчётливо говорит бабушка.

Пауза тянется несколько секунд, затем замок щёлкает, дверь тяжело отходит.

В подъезде пахнет сыростью, старой краской и чем-то сладким, давним. Воздух прохладный и густой. Стены в пятнах, на перилах отполированное руками дерево.

Где-то наверху тихо гудит лифт, а на первом этаже за стеклянной дверцей сидит мужчина в вязаном жилете. Консьерж.

Он откладывает газету, поднимает глаза на нас. Взгляд у него внимательный, трезвый, без лишнего интереса, но я чувствую, что он успевает нас «записать» – кто, откуда, в каком настроении.

– К Сергею Николаевичу? – спрашивает он вдруг.

У меня в груди что-то проваливается.

– Квартиру его смотреть будем, – сухо поясняет бабушка. – Он умер.

– Знаю, – кивает мужчина. – Я Борис Аркадьевич. Если что, я здесь.

Он возвращается к газете, но через секунду опять поднимает взгляд и тихо добавляет:

– Дом людей помнит.

Фраза звучит просто, но у меня сразу всплывает картинка календарного листка на кухне.

Мы поднимаемся по лестнице. Ступени широкие, каменные, каждый шаг отзывается в стенах глухим эхом. Где-то на площадке дует сквозняк, хотя все окна закрыты.

Я чувствую, как вдоль перил тянется ещё одна линия присутствия. Наш деревенский домовой уже здесь, но он ведёт себя осторожно, будто прислушивается к чужим шорохам.

У двери Сергея Николаевича нас встречают голоса.

Кто-то разговаривает в прихожей, слышны короткие фразы. Один голос мужской, ровный, другой женский, ниже, с привычной деловой интонацией.

Бабушка сжимает губы тонкой полоской, нажимает кнопку звонка.

Звук звонка странно отзывается.

Дверь открывается почти сразу. На пороге – мужчина лет тридцати пяти, в тёмном костюме, без галстука. Лицо гладко выбрито, волосы уложены аккуратно. Он улыбается, но улыбка выходит какой-то картонной.

– Мария Ивановна? – спрашивает он. – И Вера, да?

Глаза у него светлые, внимательные, но в этом внимании больше интереса к обстоятельствам, чем к людям.

– А вы, значит, тот самый Игорь, – говорит бабушка.

Она не протягивает руку.

– Да, – он чуть отступает в сторону, освобождая нам проход. – Проходите, пожалуйста.

Внутри, в прихожей, уже стоит женщина в строгом костюме, с папкой в руках. Очки на цепочке, волосы собраны в аккуратный пучок.

– Ольга Петровна, – представляется она. – Юрист Игоря.

Я киваю и тоже называю своё имя.

Прихожая встречает нас знакомым запахом – смесью старых книг, древесной пыли и немного чего-то аптечного. Всё так же, как когда дядя ещё был жив. Только вместо его куртки на вешалке теперь висит чужое пальто.

Я снимаю куртку, аккуратно вешаю. В этот момент плечо слегка касается стены, и мне кажется, что штукатурка отзывается на прикосновение чуть теплее, чем должна быть.

– Давайте пройдём в комнату, – предлагает Игорь. – Там удобнее поговорить.

Мы идём по коридору. Половицы под ногами чуть пружинят, дверь в кухню прикрыта, из-под неё видно полоску света. Веранда, где дядя любил сидеть с книгой, сейчас темнее.

Главная комната выглядит почти так же, как в моих детских воспоминаниях. Та же стенка с книгами, стол у окна, старый диван, кресло. И на стене – портрет.

Портрет дяди написан маслом, немного старомодным, но похожим на него. Он сидит в своём любимом кресле, руки на подлокотниках, взгляд прямой.

Сегодня этот взгляд особенно живой.

Я ловлю себя на том, что не могу оторваться. Несколько секунд мне кажется, что он в стороне от нашего разговора, но в то же время в курсе всего.

– Мы очень ценим, что вы нашли время, – начинает Ольга Петровна, раскладывая на столе бумаги. – Понимаем, что ситуация для вас непростая.

Она говорит вежливо, но каждое слово у неё как по линейке.

– Непростая – это мягко сказано, – отзывается бабушка и садится на край стула.

Я устраиваюсь рядом, так, чтобы видеть и бумаги, и портрет.

Игорь садится чуть поодаль, ближе к окну. От света его лицо кажется ещё более гладким, чем в прихожей.

– Итак, – продолжает юрист, – Сергей Николаевич составил завещание.

Она вынимает лист, аккуратно разворачивает.

– Вот копия, заверенная нотариально. Оригинал находится у нотариуса.

Бумага хрустит, ручка Ольги Петровны ложится сверху, как якорь.

– В завещании указано, что наследником квартиры является Игорь, как ближайший родственник, племянник.

Слово «племянник» звучит чётко.

Бабушка подаётся вперёд.

– А я тогда кто ему? – задаёт она тихо. – Консьержка?

– Вы – родная сестра, – быстро отвечает Ольга Петровна. – Но в завещании он указал именно племянника как наследника жилья. Возможно, он считал, что вам тяжело будет содержать квартиру в городе.

– Мне тяжело? – брови у бабушки взлетают. – Я эту квартиру с ним вместе обживала. Занавески сама шила. Вы ему это приписать не хотите?

Юрист чуть моргает, но голос сохраняет ровный тон.

– Мы сейчас обсуждаем не моральную сторону, а юридическую, – говорит она. – Завещание было составлено в присутствии свидетелей и заверено.

Я тянусь взглядом к бумаге. Текст напечатан, внизу подпись.

Подпись аккуратная, знакомая – те самые закруглённые буквы, длинное «я». На первый взгляд всё сходится.

Но меня царапает дата.

– Это когда он успел его написать? – спрашиваю я.

– Четырнадцатого числа, – отвечает Ольга Петровна. – В прошлом месяце.

Бабушка откидывается на спинку стула.

– В прошлом месяце в эти дни он лежал в больнице, – тихо говорит она. – В реанимации.

Я вспоминаю её звонки, её тревогу, свои сборы в деревне. В те дни мы только и делали, что ждали новостей из этой самой больницы.

– Завещание могли составить и там, – замечает Игорь. – Сейчас всё возможно. Нотариус выезжает к пациенту.

Он говорит гладко, без запинки. Голос у него спокойный, вежливый, но какой-то пустой.

– Я была там с ним, – бабушка снова наклоняется вперёд. – В тот день к нему никого постороннего не пускали.

Мы замолкаем. В комнате становится слышно, как за стеной кто-то ходит, закрывает дверь. Квартира живёт своей обычной жизнью, но я чувствую, как напряжение растёт.

У меня возникает странное впечатление, что портрет дяди чуть потемнел. Тени под глазами на холсте стали глубже, уголки губ жёстче.

Я моргаю.

Портрет снова обычный.

– Вы хотите сказать, что завещание подделано? – спокойно спрашивает Ольга Петровна.

Она смотрит прямо на бабушку.

– Я хочу сказать, – отвечает та, – что бумага сама по себе ничего не значит, если она вразрез с его жизнью.

Игорь устраивает ладони на коленях, пальцы у него тонкие, ухоженные.

– Послушайте, – говорит он, – я понимаю, вам тяжело всё это слышать. Но закон есть закон. Я не просил его писать завещание на меня.

– А откуда ты вообще взялся? – не выдерживает бабушка. – Если ты племянник, то чей ты сын?

Он на секунду теряется.

– Наш общей тёти, – наконец произносит он. – Двоюродной.

– У нас нет общей тёти, – тихо говорю я.

Слова вырываются сами.

Он переводит взгляд на меня.

– Вы можете не знать всех подробностей семейной истории, – медленно произносит он. – Сергей Николаевич общался со мной отдельно.

Бабушка тихо смеётся, но в этом смехе нет веселья.

– Конечно, – говорит она. – Со мной он одной жизнью жил, а с тобой отдельной.

Я машинально смотрю на портрет.

Мне кажется, что в глазах дяди мелькнула какая-то усмешка.

Надеюсь, это мой воображаемый друг, а не окончательное сумасшествие.

– Давайте сделаем так, – вмешивается Ольга Петровна. – Мы не будем сейчас устраивать тяжёлые разговоры. У вас есть право оспаривать завещание. Но для этого нужны аргументы.

– Письма, – шепчу я.

Все смотрят на меня.

– У нас есть его письма, – громче продолжаю. – С подписью, с почерком. За много лет. Если подписи не совпадают, это странно.

На секунду мне кажется, что в комнате становится прохладнее. Где-то возле окна пробегает лёгкий сквозняк, хотя стеклопакеты закрыты.

– Это ваше право, – кивает Ольга Петровна. – Можете обратиться к графологу.

Слово звучит сухо, будто это не живой человек, а ещё один штамп.

Бабушка поднимается.

– Хорошо, – говорит она. – Мы так и сделаем.

– Я не хочу с вами ссориться, – добавляет Игорь. – Честно.

Он сжимает губы, на лице появляется что-то похожее на сожаление. Но глаза остаются холодными.

– Спорить с тобой мы не собираемся, – отвечает бабушка. – Я буду разговаривать с Серёжкой.

Она поворачивается к портрету.

Мгновение в комнате стоит такая тишина, что слышно, как часы в коридоре пропускают одну секунду.

Я тоже поворачиваюсь к холсту.

Взгляд дяди направлен не на Игоря и не на юриста. Он будто смотрит прямо на нас с бабушкой.

В груди у меня что-то соглашается.

– Я правильно понимаю, – нарушает тишину Ольга Петровна, – вы не отказываетесь от участия в судебном порядке, но пока хотите собрать свои документы?

– Я правильно понимаю, – отвечает бабушка, – что вы очень торопитесь переписать квартиру?

Юрист чуть сжимает губы, но тон остаётся вежливым.

– Чем быстрее всё будет оформлено, тем меньше затрат и для вас, и для Игоря, – говорит она.

– Мы никуда не спешим, – спокойно заявляю я. – Нам есть, где жить.

Я это говорю больше себе, чем им.

В этот момент где-то справа тихо скрипит – медленно, выразительно, будто кто-то специально прошёлся по нужной доске.

Все машинально переводят взгляд на пол.

– Старый дом, – замечает Игорь. – Всё реагирует.

«Не всё», – думаю я.

Разговор потом сворачивается в более сухое русло. Мы уточняем список документов, которые у нас есть: свидетельства, выписки, письма. Ольга Петровна предлагает список того, что понадобится нотариусу.

Она записывает что-то в блокнот, оставляет нам свою визитку.

В какой-то момент я замечаю, что визитка, положенная на край стола, медленно сдвигается ближе к папке.

Никто её не трогает.

Я моргаю, решаю не комментировать.

В воздухе стоит напряжение. Но оно какое-то странное – не только между живыми людьми, но и между стенами, книгами, рамами.

Наконец Ольга Петровна закрывает папку.

– На сегодня, пожалуй, всё, – говорит она. – Мы оставим вам копию завещания. Если хотите, можете её изучить подробнее.

– Оставьте, – кивает бабушка. – Мы здесь останемся на какое-то время.

Она говорит это спокойно, но я понимаю, что решение уже принято.

– Как – останетесь? – Игорь поднимает брови.

– Так, – поясняет бабушка. – Это была его квартира. Мы здесь жили, когда приезжали к нему. У нас здесь вещи, книги, ткань на занавески.

Она смотрит так, что спорить даже у юриста желание пропадает.

– Мы не против, – после паузы говорит Ольга Петровна. – До окончания оформления вы имеете право пользоваться жильём.

Игорь чуть напрягается, но промолчит.

– Хорошо, – заключает он. – Тогда мы с вами свяжемся, когда нотариус назначит время.

Они поднимаются. Я провожаю их до прихожей.

Когда дверь захлопывается, в квартире становится совсем тихо.

Я какое-то время стою в коридоре, держась рукой за холодную ручку. Мне кажется, что замок внутри чуть вибрирует, словно только что проглотил чужой голос.

– Ну что, – слышится из комнаты голос бабушки, – похоже, только начинается.

Я возвращаюсь.

Бабушка сидит всё на том же стуле, но взгляд у неё уже другой, собранный. Перед ней – завещание, визитка, лист бумаги, на котором она успела что-то нацарапать.

– Ты заметила дату? – спрашивает она.

– Заметила, – киваю.

– Заметила, как он глаза отводил, когда я про больницу сказала?

– Заметила.

Мы говорим коротко, но понимаем друг друга без лишних объяснений.

– Письма мы потом достанем с дачи, – решает бабушка. – А сейчас…

Она поднимает глаза на портрет.

– А сейчас надо с домом познакомиться, – продолжаю я.

Портрет висит спокойно, но я уже не могу отделаться от ощущения, что черты на нём еле заметно изменились. Вздёрнутая бровь, чуть более жёсткий изгиб губ.

Или мне уже всюду мерещится.

Я подхожу ближе.

– Сергей Николаевич, – тихо говорю в пустоту, – если вам не всё равно, что тут происходит, подайте хоть какой-то знак.

Воздух возле рамки становится чуть прохладнее.

В это мгновение в коридоре хлопает дверь шкафа. Сама.

Бабушка вскакивает.

– Сквозняк, – сразу говорит она, но голос у неё дрожит не от холода.

Сквозняк так аккуратно дверьми не щёлкает.

Я чувствую, как мой внутренний «детектив поневоле» просыпается, зевает, строится по стойке смирно и берет под козырек.

– Мы останемся здесь на ночь, – решительно объявляет бабушка. – Не хочу, чтобы они здесь хозяйничали, пока мы в дороге.

– Автобуса всё равно уже нет подходящего, – добавляю я, хотя и без расписания понимаю: домой сегодня мы не возвращаемся.

Дом отвечает нам тихими звуками: чуть-чуть гудят трубы, скрипит половица, в кухне что-то звякает – как будто ложка прикасается к чашке.

Наш деревенский домовой тоже здесь. Я его не вижу, но чувствую, как он осторожно пробует новые стены.

Где-то в глубине подъезда кто-то проходит по лестнице, топот отдаётся в квартире глухо, но отчётливо. Духи подъездов не спят.

Я смотрю на портрет ещё раз.

– Ладно, – говорю уже почти вслух. – Беречь память, так беречь.

Листок календаря остался на даче, на столе под солонкой. Но слова с него сегодня звучат громче, чем любой юридический термин.

Вечер ещё впереди, а ночь в этой квартире – тем более.

И у меня сильное ощущение, что покойный дядя и все местные духи вовсе не собираются тихо наблюдать за тем, как его жизнь переписывают в чью-то пользу на бумаге.