Читать книгу Книга 3. Следствие ведут духи. Эхо городского портрета - - Страница 4

Вечер в квартире Сергея Николаевича тянется иначе, чем на даче. Там всё понятно: печка, чайник, тропинка к остановке, календарный листок под солонкой с фразой «Берегите память». Здесь каждый угол смотрит на нас по-своему.

Мы с бабушкой сначала долго ходим по комнатам. Не потому, что нечем заняться, а потому что нужно привыкнуть.

Книги на полках стоят, как и раньше. На кухне те же кружки, только одна с отколотым краем. В коридоре висит его старое пальто. Я невольно касаюсь рукавом, и от него поднимается слабый запах табака и лекарств.

Вещей у нас немного. Я раскладываю свои в маленьком шкафу у стены. Дверца открывается нехотя, тихо стонет петля. Запах внутри тяжёлый, старый, от вещей, которые долго не трогали: ткань, бумага, немного нафталина.

Я ставлю на нижнюю полку сумку с блокнотом и копией завещания. Поверх кладу мягкий свитер. Когда закрываю дверцу, слышу лёгкий звук, будто внутри что-то двинулось.

– Сиди смирно, – шепчу я не шкафу, а тому, кто там уже решил поселиться.

Из коридора доносится глухой стук. Бабушка, кажется, передвигает табурет в кухне.

Я выхожу в зал.

Портрет на стене всё на том же месте. Лампа под потолком светит не ярко, но для лица Сергея этого достаточно. Глаза у него внимательные. Диван под портретом старый, знакомый. Сейчас на нём лежит сложенный плед.

Бабушка подходит, берёт плед, встряхивает. В воздух поднимается пыль.

– Сегодня ты здесь, – говорит она мне. – Будешь Серёжке ближе.

– А ты?

– Я в маленькой комнате, – отвечает она. – Там кровать пониже, мне удобнее.

Она уносит плед в коридор, я остаюсь на секунду наедине с портретом.

– Ну что, – тихо говорю я, – мы пришли. Без приглашения, конечно, но ты сам нас сюда не раз звал.

Выпускать голос в пустую комнату всегда немного странно. Но здесь иначе не получается.

В уголке рамы что-то едва слышно похрустывает, как старая краска.

Я отступаю, и мой взгляд цепляется за другой предмет – настенный календарь у дверей. Не такой, как на даче: здесь большой, с картинкой города и отрывными листами.

Сверху торчит стопка листков прошлых дней, снизу – текущий месяц. Лист, который должен быть сегодня, помят, угол чуть загнут.

Сначала я думаю, что мне кажется, но календарь еле заметно шевелится. Не от сквозняка: окна закрыты, дверь не открывают. Он будто вдохнуть пытается. Бумага дрожит, а лист не рвётся.

– Заклинило, – говорю я вслух. – Тут тоже.

Внутри поднимается знакомое ощущение: как будто кто-то подталкивает меня к простым вещам.

«Посмотри на дату».

Я подхожу ближе. На листе крупно напечатано число. То самое, которое фигурирует в завещании.

Четырнадцатое.

– Понятно, – выдыхаю я.

За спиной тихо шуршит. Я оборачиваюсь – на столе, где мы днём разбирали бумаги, краешком сдвинулась стопка писем. Верхний конверт чуть сползает, словно кто-то к нему прикоснулся.

Наш деревенский домовой явно не в восторге от того, как местные играют бумагами.

– Сейчас всё разложим, успокойся, – шепчу я уже ему.

Бабушка появляется в дверях с чистой простынёй.

– С кем это ты там разговариваешь? – прищуривается.

– С квартирой, – отвечаю. – Сразу видно, что у неё характер.

– У кого его нет, – вздыхает бабушка. – Пойдём на кухню, чаю попьём.

Мы идём на кухню.

Кухня небольшая, в старом стиле: шкафчики с потертыми ручками, газовая плита, круглый стол у окна. На подоконнике – два цветка в горшках. Один живой, хоть и поникший, другой давно высох, но почему-то стоит.

Бабушка находит в шкафу крупу, ставит кастрюльку с водой, включает плиту. Газ зажигается не сразу, а с третьей попытки. Каждый щелчок отзывается в животе как маленький тревожный звонок.

– Завтра надо будет проверить всё, – бормочет она. – Газ, воду, счётчики.

Я ставлю на стол сахарницу, доставшуюся от дяди, и разглядываю старый электрический чайник. Шнур у него перетянут изолентой.

– Может, его пока не трогать? – осторожно предлагаю.

– Чайник проверенный, – отмахивается бабушка. – Он ещё твою мать маленькой поил.

Я тактично отступаю.

Снаружи, за окном, начинает темнеть. Город за стеклом светится отдельными точками, в окнах напротив загораются огни. Где-то хлопает дверь балкона, гудит машина, кто-то кричит ребёнку идти домой.

За всем этим прослушивается ещё один слой – мягкий, вкрадчивый.

Это подъезд.

Он шуршит своей жизнью: то стукнет дверь, то поскрипывают ступеньки, то лифт проезжает этажи. И ещё кое-что – не совсем шаги, не совсем голоса. Как будто кто-то идёт по лестнице, но не по нашей.

– Ты слышишь? – тихо спрашиваю я.

– Что?

– Как он дышит.

– Это трубы, – уверенно отвечает бабушка. – Здесь всегда так.

Я улыбаюсь.

Трубы у нас в деревне тоже много чего «рассказывали». Там это давно перестало быть просто железом.

Мы ужинаем скромно – тем, что нашлось в шкафах и в ближайшем магазине. На столе появляются макароны, банка тушёнки, солёные огурцы.

После еды бабушка идёт наводить порядок в маленькой комнате, а я остаюсь в зале с бумагами.

На столе лежит копия завещания, конверт из конторы, визитка Ольги Петровны. Рядом я кладу чистый блокнот и ручку.

Сажусь и некоторое время просто смотрю на всё это.

– Ну что, – говорю я тихо, – давайте знакомиться.

Я читаю завещание ещё раз, слово за словом. Текст понятный, но холодный. Ни одной живой фразы, будто писал не человек, а программа.

Подпись всё так же аккуратная.

Я достаю из сумки одну из старых открыток, которую бабушка дала мне ещё на даче, чтобы взять с собой. Там Сергей Николаевич поздравляет её с Новым годом.

Подписи похожи. Но что-то внутри упрямо шепчет: не так.

В этот момент по столешнице пробегает лёгкая дрожь, как от фуры на улице. Хотя машин здесь не слышно.

Конверт с краю тихо сдвигается, падает на пол.

Я наклоняюсь, поднимаю его.

– Не нравится тебе эта бумага, да? – шепчу.

В ответ на кухне позвякивает ложка о стакан. Бабушка что-то переставляет.

Когда я поднимаюсь и кладу конверт обратно, замечаю, что визитка юриста лежит уже не на краю стола, а подальше, почти у блокнота. Я её переносила? Не помню.

Дом, похоже, помогает мне сортировать, что важнее.

– Ладно, – говорю я. – С бумагой тебе проще, чем с людьми.

Часы на стене показывают позднее время.

Бабушка заглядывает в зал.

– Ты ещё долго?

– Уже заканчиваю.

– Пойдем, познакомлю тебя с соседкой, – вдруг говорит она. – Всё равно мусор вынести надо.

Я удивлённо моргаю.

– Сейчас?

– Сейчас и познакомимся, – отвечает бабушка. – Вечер – самое время. Кто есть кто, сразу видно.

Она собирает в пакет пустые банки и обёртки, которые накопились сегодня, и протягивает мне.

– Пошли.

Мы выходим в коридор. Свет здесь более яркий, чем в комнатах. Лампочка под потолком горит уверенно, без мигания.

Дверь в квартиру тихо закрывается за нашей спиной.

На лестничной площадке свежо, пахнет краской, металлом и чем-то ещё, что не назвать запахом. Я чувствую, как кожа на руках покрывается мурашками, хотя не холодно.

Справа – дверь соседней квартиры. Тяжёлое полотно, глазок, коврик. И на коврике – круглая клетка с попугаем.

Клетка стоит прямо на полу, но закреплена цепочкой за батарею.

Попугай зелёный, с жёлтой головой. Сидит на жердочке и внимательно на нас смотрит, голову наклонил.

– Ой, Кеша на стороже, – слышится из-за двери старческий голос. – Кто там ходит?

Замок звякает, дверь открывается.

На пороге появляется маленькая сухонькая старушка в халате с цветочками. Волосы седые, собраны в пучок. На носу очки.

– Мария Ивановна? – улыбается она. – Неужели вернулись?

– Вернулись, Варвара Андреевна, – отвечает бабушка, тоже улыбаясь. – С внучкой вот.

– С внучкой, значит, – оживляется соседка. – Ой, Кеша, смотри, молодёжь пришла.

Попугай переступает с лапы на лапу, крылья у него чуть дрожат.

– Не отдавай, – вдруг чётко говорит он хрипловатым голосом.

Я замираю с пакетом мусора в руках.

Бабушка делает вид, что не заметила.

– Это Кеша всё повторяет, – торопливо объясняет Варвара Андреевна. – Ему что ни скажи, он потом целый день крутит.

– Чего повторяет? – спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

– Всё подряд, – машет рукой соседка. – Я ж к Серёже ходила… царство ему небесное…

Попугай снова наклоняет голову.

– Не подпишу, – произносит он уже другой интонацией.

Теперь в подъезде становится совсем тихо. Даже лифт как будто перестаёт шуметь.

Я смотрю на бабушку.

Она тоже смотрит на попугая. В глазах у неё не только удивление, но и та самая боль, с которой она весь день говорит о дяде.

– Это он у Серёжи набрался, – продолжает соседка. – Тот иногда с ним тут разговаривал, пока я на лавочку выносила. Бумаги, говорит, мне тут суют всякие, а я «не подпишу». Вот Кеша и запомнил.

Я сглатываю.

– Часто говорил?

– Ну, пару раз слышала, – вспоминает Варвара Андреевна. – С кем он там по поводу бумаг спорил, не знаю.

Попугай встряхивается, цепляется клювом за прут клетки, потом опять успокаивается.

– Не верь, – добавляет он уже тише, будто про себя.

Наш деревенский домовой в этот момент подаёт знак: где-то над головой ясно скрипит балка. Я чувствую себя, как между двумя невидимыми собеседниками.

– Вы не обращайте внимания, – быстро говорит бабушка соседке. – Мы вот мусор выкинуть и обратно. Завтра зайдём по-человечески.

– Обязательно зайдите, – оживляется Варвара Андреевна. – Я вам и про больницу расскажу, и про то, кто сюда раньше ходил. Я всё вижу.

– Видите, – тихо поддакивает попугай.

Я не выдерживаю, улыбаюсь.

– Кеша, ты прямо архив, – говорю.

– Берегите память, – неожиданно выдает он.

Мы с бабушкой одновременно переводим взгляд друг на друга.

– Это вы ему сказали? – спрашиваю я у соседки.

– Да где там, – машет рукой та. – Я ему другое говорю: «Береги здоровье». А он искажает всё.

Бабушка молчит. Я тоже.

– Ладно, мы пошли, – говорит она наконец. – Увидимся.

Мы спускаемся вниз, к мусоропроводу.

На лестнице очень отчётливо слышно собственные шаги. Каждый шаг будто кто-то пересчитывает.

Между пролётами висят круглые лампы. В одной лампе свет ровный, в другой – чуть мигает. Я чувствую, как где-то тяжёлое дыхание лифта.

У мусоропровода на стене – старый плакат с правилами. Буквы потёрлись, но слова «порядок» и «чистота» ещё различимы.

Когда я открываю крышку мусоропровода, струя холодного воздуха бьёт в лицо. И вместе с ней – запахи всего дома.

– Фу, закрывай быстрее, – шепчет бабушка.

Я отправляю пакет вниз и поспешно прикрываю крышку.

В этот момент сверху, над нами, кто-то невидимый пробегает по лестнице. Лёгкие быстрые шаги, словно ребёнок босиком.

Никого нет.

– Слышала? – спрашивает бабушка.

– Слышала.

– Вот тебе и городские духи, – вздыхает она.

Мы заглядываем к консьержу.

Борис Аркадьевич сидит за стойкой с открытой газетой. Телевизор у него выключен, на столе кружка, от которой ещё идёт слабый пар.

Он поднимает на нас глаза.

– Обживаетесь? – спрашивает коротко.

– Пытаемся, – отвечает бабушка. – У вас тут шумно.

– Дом старый, – говорит он. – Он всё слышит.

– А вы?

– И я слышу, – кивает он. – У меня работа такая.

Он замолкает, потом добавляет:

– Я Сергея хорошо знал. Всякое видел.

– И бумаги, наверное, тоже? – не выдерживаю я.

– Всякое, – повторяет он.

Он не торопится говорить дальше, но взгляд у него становится жёстче.

– Сейчас тоже всякое начнётся, – добавляет он, глядя куда-то мимо нас, в угол. – Вы тут ночуйте, Мария Ивановна. Квартира без своих – как без хозяина. Кому попало в руки попадает.

– Вот мы и ночуем, – кивает бабушка.

– Правильно, – серьёзно говорит консьерж. – Дом, когда своих узнаёт, спокойнее относится. А чужих он не любит.

Из-за его спины вдруг раздаётся сухой щелчок, словно где-то в коридоре одновременно включили все выключатели.

Борис Аркадьевич не оборачивается.

– Лампочки опять играют, – тихо говорит он. – Это к переменам.

Мне почему-то хочется спросить, верит ли он во всех этих духов. Но, посмотрев на его лицо, я понимаю, что вопрос лишний. Здесь люди давно в курсе, что стены не пустые.

Мы поднимаемся обратно.

На нашей площадке попугай уже молчит, голову спрятал под крыло. Клетка слегка раскачивается, хотя в подъезде тихо.

Наша дверь встречает нас мягким щелчком замка.

Внутри квартира кажется теплее.

– Ну что, детектив, – говорит бабушка, снимая платок, – будем здесь ночевать, как на посту.

– На каком ещё посту?

– На сторожевом, – отвечает она. – Если они там наверху в бумагах что-то крутят, мы здесь будем смотреть, чтобы слишком не увлекались.

Она уходит в свою комнату, а я ещё немного хожу по квартире.

В ванной проверяю кран – вода идёт тонкой струйкой, шумит в трубах. Зеркало запотело, хотя я воду включала ненадолго.

На кухне мою кружки, ставлю их на полотенце, выключаю свет.

В зале лампа ещё горит.

Я подхожу к портрету.

Лицо Сергея всё то же, но теперь я в его взгляде вижу что-то новое – не просто спокойствие, а ожидание.

– Если вы с нами, – говорю я вполголоса, – вы там через своих духов как-нибудь передайте, где искать. Мы сами без карты заблудимся.

Часы на стене тихо отмеряют секунды.

Одна, вторая, третья.

Календарь возле двери тихо шевелится и, наконец, сдаётся: верхний листок срывается и падает на пол.

Я вздрагиваю.

Подхожу, поднимаю.

Под ним – следующий день. Но на нём жирной печатью стоит число четырнадцать.

– Так нельзя, – шепчу я. – Календарь так не работает.

В ответ в коридоре скрипит одна из половиц.

Я кладу сорванный лист на тумбочку рядом с входом. Рядом с ним аккуратно кладу визитку Ольги Петровны.

Пусть полежат вместе.

Потом выключаю свет, ухожу в зал.

Переодеваюсь в ночную рубашку, стелю плед, ложусь на диван. Матрас подо мной прожимается, как человек, который привык к другому телу.

В темноте портьеры закрыты не до конца, в комнату лезет свет из окна – неяркий, уличный.

Город за стеной не умолкает даже ночью. То лифт проедет, то машина под окнами, то где-то хлопнет балконная дверь.

А ещё слышны тихие шаги в подъезде. Кто-то ходит выше, кто-то ниже. Время от времени звякает лифт, хотя мы, кажется, единственные, кто ещё не спит.

Я лежу и слушаю.

Городские духи неторопливо проходят по костям дома. Деревенский домовой, кажется, ходит за ними следом – проверяет, не слишком ли близко они подходят к двери. Иногда по порогу прокатывается короткий стук, будто кто-то касается его изнутри.

В какой-то момент я почти засыпаю.

И вдруг из-за стены слева доносится знакомый голос.

– Не подпишу, – говорит попугай Кеша.

Голос чуть глуше, чем в подъезде, но слова слышны. А следом – ещё одна фраза, которой он раньше не произносил:

– Память берегите.

Слова звучат так чётко, будто сказаны рядом с моим ухом.

Я сажусь на диване, сердце бьётся чаще.

В квартире тихо.

Бабушка не двигается в соседней комнате, её дыхания не слышно сквозь дверь, но я знаю, что она не спит – просто лежит и слушает так же, как я.

Город за окном тоже будто прислушивается.

Я медленно опускаюсь обратно на подушку.

– Ладно, – шепчу я в темноту. – Поняла.

Я закрываю глаза.

От мыслей об Игоре и его бумагах становится уже не столько страшно, сколько любопытно. Если даже попугай и домовые вступили в эту историю, значит, нас здесь явно больше двух.

И где-то между шорохами подъезда, дыханием старого дома и редкими словами Кеши я засыпаю с твёрдым ощущением, что спор о наследстве мы теперь ведём не только по-человечески.