Читать книгу Книга 3. Следствие ведут духи. Эхо городского портрета - - Страница 7

Я сижу на табурете у стола и пытаюсь понять, кто сегодня главный в этом доме – юристы или приметы.

На столе передо мной лежит письмо Сергея Николаевича, аккуратно сложенное. Рядом – незавершённая доверенность, черновик письма нотариусу. Всё это мы уже перечитали раз пять, если не десять.

Бабушка ставит чайник на газ. Пламя спокойно облизывает дно, на кухне делается теплее.

– Я так понимаю, – говорю я, – что четырнадцатое теперь у нас как личный семейный бренд.

– Не бренд, а зарубка, – поправляет бабушка. – Чтобы не забывали.

Я киваю. Четырнадцатое мая в письме, четырнадцатое в завещании, четырнадцатое октября на календарях. И сон с дядиным голосом про «не забудь четырнадцатое».

Край бумаги под моими пальцами сухой и тёплый.

Газ на плите слегка шепчет.

Вдруг сзади раздаётся сухой шелест.

Я вздрагиваю, оборачиваюсь.

На холодильнике, у самого верха, висит старый календарь. Тот самый толстый, отрывной, который так и висит, хотя год на нём уже давно не совпадает с реальностью.

Сейчас листок на нём приподнимается и медленно загибается уголком. Потом падает обратно.

– Видела? – спрашиваю я.

– Видела, – спокойно отвечает бабушка, даже не оборачиваясь.

Лист снова шевелится. Календарь тихо шуршит, будто кто-то за ним стоит и трогает бумаги с обратной стороны.

Окна закрыты. Сквозняка нет.

Чайник ещё даже не закипел.

– Это не он ли, наш товарищ? – киваю я на холодильник.

– Календарь? – не понимает бабушка.

– Домовой, – уточняю.

– А кто ж ещё, – вздыхает она. – Трубы сегодня молчат, батареи тоже. Ему надо где-то себя проявлять.

Календарь шевелится третий раз, уже сильнее. Вся стопка листов слегка смещается вниз, один лист наполовину вылезает.

Я подхожу ближе.

На верхней странице крупно напечатано «СЕНТЯБРЬ». Число с отрывом отрывного календаря было другое, но кто-то уже потрудился выдрать его до нас.

Надпись ручкой по полю: «Записаться к терапевту».

Тени от листов падают на дверцу холодильника рваными полосками. При моём движении они словно живут отдельно: то удлиняются, то замирают.

– Такое чувство, – бурчу я, – что он нам уже не просто день показывает, а целые спектакли устраивает.

– Пусть лучше календарь дерёт, чем посуду, – резюмирует бабушка. – Ты его не дразни, а то ещё лампочку опять щёлкнет.

Я прослеживаю взглядом за шевелением листа.

Шорох повторяется. На этот раз лист не только приподнимается, но и хлопком переворачивается. Под ним открывается следующий.

Я вижу знакомое число.

«14».

Тень от загнутого края перерезает цифру пополам.

– Ага, – тихо говорю я.

Бабушка выключает газ, подходит ко мне, вытирая руки о полотенце.

– Дай-ка глянуть.

Она поднимает уголок листа, смотрит на надписи. Здесь тоже старые записи: «Марии – поликлиника, 10.00», «Почта». Ничего особенного.

Но под печатным числом, там, где обычно пустое поле, тонко, почти неразборчиво выведено: «Не забыть».

– Это я писала? – щурится бабушка.

– Не знаю, – честно признаюсь. – Почерк наполовину похож, наполовину нет.

Буквы вытянутые, наклон лёгкий, уверенный. В дневнике Сергея Николаевича почерк был другой. В письме – тем более.

– Тени календаря, – хмыкаю я. – Их кто хочет может подписать.

– Зато смысл один, – бурчит бабушка.

Она аккуратно приглаживает листок.

Тень от него ложится на дверцу ровной полосой, но уголок всё равно чуть дрожит, будто сопротивляется этому «прижатию».

– Смотри, – говорю я.

На стене рядом с холодильником тени от календаря словно расползаются по обоям. От каждого листка – своя полоска. Они накладываются друг на друга. В сумме получается тёмное пятно, похожее на прямоугольник.

Если приглядеться, в самом центре этого пятна чуть плотнее лежит тень от цифры «14».

Я столько уже за последние дни насмотрелась на эту цифру, что мне её теперь хоть в супе показывай – всё равно узнаю.

– У меня такое чувство, – тихо говорю я, – что дом, как может, рисует нам стрелки.

– Ты говори проще, – вздыхает бабушка. – Календарь показывает туда, куда ему велели.

Из-под пола доносится еле заметное «шур-шур».

Не мыши. Мышей тут не слышно. Звук другой, домашний.

– Принял, – шепчу я в сторону пола. – Работай.

Бабушка качает головой, но на лице у неё лёгкая улыбка.

– Смотри, что получается, – продолжает она уже вслух. – У нас: четвёртое – письмо, пятое – рябина, шестое…

– Календарь, – подхватываю я. – И всё вокруг одного числа.

Я беру магнитик – старый, с рисунком какого-то курорта, – и аккуратно закрепляю лист с «14», чтобы не уползал.

– Теперь не уйдёшь, – говорю я уже ему.

Краем глаза замечаю, как полоса света от окна двигается.

Солнце только поднимается, но луч уже доходит до края стола и ползёт по стене.

И в какой-то момент свет ложится прямо на ветку рябины в соседней комнате.

Мы с бабушкой одновременно поворачиваем головы.

Ветка на восточной стене, та самая, появившаяся ночью, вдруг становится ярче. Ягодки блестят, словно их протёрли маслом. Обои вокруг чуть теплеют.

Свет перескакивает с ветки на дверной проём, а оттуда по диагонали – к холодильнику.

Я даже рот приоткрываю.

Луч упирается аккуратно в наш «14».

Число на секунду скупо вспыхивает. Не так, как лампочка, не резко. А будто под ним кто-то включил маленькую рябиновую лампочку.

Мне кажется, что между календарём и веткой на стене на мгновение повисает в воздухе маленькая красная точка.

Бабушка подаётся вперёд.

– Видела?

– Видела, – глотаю я.

Точка исчезает. Свет на холодильнике становится обычным.

– Ну всё, – вздыхает бабушка. – Теперь у нас и проводка протянута.

– Между чем и чем?

– Между веткой и календарём, – отвечает она. – Чтобы ты уж точно поняла.

Я чувствую, как внутри отзывается и домовой, и дядин голос из сна, и прадед с его «восточной стеной».

Домовая связь, что ни говори.

– Знаешь, – говорю я, – если бы я это кому-нибудь рассказала по телефону, меня бы записали в клуб «любителей лишней нервной нагрузки».

– А ты никому и не рассказывай, – серьёзно отвечает бабушка. – Пока не закончим.

Она берёт табурет, ставит его ближе к холодильнику и садится. Смотрит на календарь так, как раньше смотрела на телеэкран, когда шёл важный выпуск новостей.

– Ну и? – спрашиваю я.

– Думаю, – отвечает она. – Надо вспомнить, что у нас в роду ещё на четырнадцатое выпадало.

– Кроме Болгарии? – не удерживаюсь я.

– Какой Болгарии?

– Ничего, – отмахиваюсь.

Это у меня уже внутренние шутки. Если честно, я на такое количество совпадений уже начинаю отвечать не только серьёзностью, но и сарказмом. Иначе голова съедет.