Читать книгу Волшебный дом - - Страница 4

Пластилиновый пёс вышел кривоватым. Уши разные, хвост похож на сосиску. Но Виктория Сергеевна поставила его на край стола как драгоценность.

– Значит, чтобы попасть в волшебный дом, нужно найти проход между двух больших деревьев, – проговорила она, повторяя мои слова прошлой встречи, будто проверяла крепость моста. – А что там, в доме?

Я смотрела на пластилинового пса. Мой настоящий Пёс был больше. Теплее. И у него был шарф. Я вдруг четко это вспомнила – клетчатый, красно-синий, потертый на краях. Я никогда не лепила шарфов из пластилина, но теперь мне захотелось.

– Там… много комнат, – сказала я осторожно, выпуская слова по одному, как пробки из бутылки. – Но есть одна особая. Волшебная.

– Что в ней волшебного?

– В ней… они живут. Пёс и Хомяк.

Я облизала пересохшие губы. Комната возникала в памяти обрывками, не цельной картинкой, а так, будто свет вспыхивал и выхватывал детали:

· Желтый свет от торшера с пыльным абажуром, который рисовал на стене огромные, пляшущие тени.

· Ковер с вытертым узором, ворс слипшийся в некоторых местах.

· Диван. Старый, продавленный, с пятном на подлокотнике.

И запахи. Смешанные: пыль, собачья шерсть, и поверх всего – едкая, сладковатая химия от электронной сигареты Хомяка.

– Хомяк всё время курит, – выпалила я. – У него… устройство. Он пыхтит им и злится. Всегда злится.

– А на кого?

– На всех. На Пса. Особенно на Пса. Говорит, что он тупой, что всё делает не так.

– А Пёс что делает?

– Лежит. Или… работает, – я нахмурилась, пытаясь поймать ускользающее ощущение. Работа Пса была каким-то смутным, неясным действием. Но за неё давали еду. – Его кормят за работу.

Виктория Сергеевна медленно кивала. Её лицо было похоже на спокойную воду, но я видела, как чуть дрогнула тонкая мышца у ее глаза.

– А на тебя Хомяк злится?

Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный. Мое горло сжалось. Я вспомнила не крик, а интонацию – высокую, визгливую, как скрежет пенопласта по стеклу: «Сиди смирно. Не вертись. Ты здесь не для игр».

Но это было не ко мне. Вроде бы. Это было к Псу. Да.

– Нет, – тихо сказала я. – Он злится на Пса. Потому что Пёс добрый.

Я сказала это с внезапной горячностью, как будто защищала его перед кем-то. Перед самой Викторией Сергеевной. Перед этим комнатой. Перед памятью.

– Добрый, – повторила психолог. – Хорошо. А что ты делала в этой особой комнате?

Я замолчала. Я делала. Но что? Я сидела на ковре. Смотрела на тени. Ждала. Ждала чего-то – конца какого-то действия, после которого можно было есть. Или пить. Пить вкусное, цветное, теплое зелье…

– Я училась, – вдруг нашлась я. Это слово пришло само, готовое и удобное, как чужое платье, которое вдруг пришлось впору. – Меня обучали магии.

Сказав это, я почувствовала облегчение. Да. Это было правдой. Не той правдой, которая была снаружи, в мире мамы и папы и полиции. Это была внутренняя правда, правда волшебного дома. Я не была жертвой. Я была ученицей. Избранной.

– Как интересно, – сказала Виктория Сергеевна, и в её голосе не было ни капли насмешки. Было что-то другое. Осторожное, как шаги по тонкому льду. – А что это за магия?

Свет в кабинете казался вдруг слишком ярким. Люки захлопывались снова. Я устала от этих вопросов, от необходимости превращать смутные ощущения в связную сказку.

– Я не помню, – прошептала я, отводя взгляд на пластилинового пса без шарфа. – Там… нужно было слушаться. Тогда всё было хорошо. А если не слушаться…

Я замолчала, сглотнув комок, которого не было в горле.

– Если не слушаться, то что?

– Тогда Хомяк злился, – быстро и глухо закончила я. – И не давал зелья. И не было вкусно.

Виктория Сергеевна больше не спрашивала. Она взглянула на часы. Наше время истекло.

Когда я выходила из кабинета, мама ждала в коридоре. Её лицо было бледным, но она улыбнулась слишком широкой, натянутой улыбкой.

– Ну как, солнышко?

Я молча взяла её за руку. Её ладонь была холодной и влажной. В тот вечер, уже дома, я подошла к своему старому ящику с игрушками. Долго копала в глубине, пока не нащупала то, что искала: узкий, потертый, вязаный шарфик от куклы. Красно-синий, в клетку.

Я не надела его. Я просто сжала в кулаке, засунула под подушку и легла спать, повернувшись лицом к стене.

Под подушкой шарф пах домом. Моим старым домом. Не волшебным. А тем, где пахло пирогами и безопасностью. Но я вдруг поняла, что уже не помню этот запах по-настоящему. Я помнила только его идею. А под этой идеей, крепко засев, как кость в горле, жил другой запах – пыли, псины и сладкого электронного дыма.

И в темноте, перед сном, я впервые отчетливо представила не образ, а ощущение: тяжелую, теплую собачью голову у себя на коленях. Тихое, довольное сопение. И свою руку, которая медленно, будто сама по себе, гладит короткую шерсть между ушами.

Это было хорошо. Это воспоминание было хорошим.

И от этого стало ещё страшнее.