Читать книгу Волшебный дом - - Страница 5

Особая комната обретала детали. Она приходила не сразу, а кусками, будто кто-то медленно поворачивал ручку фокуса на огромном, затуманенном проекторе.

– Волшебная комната была… уютная, – сказала я Виктории Сергеевне на следующей встрече. Я теперь смотрела не на неё, а в окно, на голую ветку ясеня. Так было легче рассказывать. – Там было тепло. Очень тепло. Даже жарко.

Это была правда. Воздух там стоял спертый, густой, будто его никто никогда не проветривал. От этого тепла клонило в сон, мысли становились ватными и медленными.

– А что было в этой комнате? Мебель? Игрушки?

– Диван, – сразу ответила я. – Большой, старый. И торшер. Он всегда был включен, даже днем. Лампочка под абажуром… она мигала. Так, еле-еле. Раз в минуту, наверное.

Моргающий свет. Это было важно. Почему-то это было очень важно. Под этот мерцающий ритм всё и происходило. Он делил время на куски: вспышка – темнота – вспышка.

– И они там были всегда?

– Хомяк – да. Он сидел в кресле. Нет, не сидел… он там жил, в этом кресле. У него там были его вещи: пепельница (хотя пепла не было, только странный жидкий дым), пульты, провода. А Пёс… он приходил и уходил. Его звали.

«Звали» – это было особое слово. Оно не значило, что его окликали по имени. Это был звук. Щелчок пальцев. Или короткий, отрывистый свист. И Пёс появлялся из какой-то двери, ведущей в темноту. Он был послушный. Всегда.

– А тебе там нравилось? – спросила Виктория Сергеевна. Её вопрос был тихим, как падающее перо.

Я задумалась. Мне не приходило в голову разделять чувства на «нравится» и «не нравится». Там были правила. Как в игре, в которую ты не выбираешь, играть или нет. Но если знаешь правила – тебе хорошо.

– Мне нравилось, когда… когда всё было правильно, – сказала я наконец. – Когда я правильно сидела. Когда молчала. Когда Пёс… хорошо работал. Тогда Хомяк был менее злой. И тогда давали зелье.

Я впервые произнесла это слово вслух не внутри себя, а здесь, в безопасной комнате с печеньем. «Зелье». Оно повисло между нами, странное и тяжелое.

– Зелье? – Виктория Сергеевна не записала это в блокнот. Она просто смотрела на меня, и её взгляд был мягким, но непробиваемым. – Какое оно было?

Сладкое. Горячее. Обжигающее язык, но потом тепло растекалось по всему телу, и мир становился мягким, как вата. Цветное. Розовое. Или золотисто-янтарное. Оно пахло ягодами и химией. После него не хотелось ни о чем думать. Только сидеть и смотреть на мигающий свет, чувствуя, как тяжелеют веки.

– Волшебное, – выдохнула я. – Оно давало силу. Для магии.

– А какую магию вы там делали?

Пауза. Я ловила обрывки. Тени на стене, которые двигались. Голоса – один визгливый, командующий, другой – низкий, покорный. Своё собственное тело, скрюченное в углу дивана, наблюдающее.

– Мы… готовили зелья. В другой комнате. Там была магическая лавка. С колбами.

Я зажмурилась, и картинка стала четче: грязная раковина, дешевые пластиковые бутылки с ярлыками, воронка. И запах. Кисло-сладкий, резкий, перебивающий всё. Запах волшебства, от которого щипало в носу.

– Хомяк говорил, что если я буду пробовать эти зелья… меня будут вкусно кормить. И это правда было так. После… всегда давали что-то вкусное. Шоколадку. Или сладкий йогурт. – Я открыла глаза. – Но он дико злился, если Пёс тоже пил эти зелья. Кричал на него.

Виктория Сергеевна наклонилась чуть вперед.

– А Пёс пил?

– Да. Иногда. Когда Хомяк разрешал. А если не разрешал, а Пёс всё равно пил… тогда была беда.

«Беда» – это был стук. Глухой, мягкий удар, как упавший на ковёр мешок. И скулёж. Тихий, жалобный, забивающийся в самый тёмный угол комнаты. И моё сердце, которое начинало биться где-то в горле.

– Но он всё равно был добрый, – вдруг настойчиво повторила я, как будто кто-то оспаривал это. – Пёс. Он… он иногда обнимал меня. Когда было холодно. И мы спали в одной кровати.

Я произнесла это, и тут же по моим рукам пробежали мурашки. Не от страха. От чего-то другого. От тепла большого, тяжелого тела, прижатого к спине. От дыхания в затылок. От руки, лежащей на моем боку…

– Хомяк кричал тогда, – мой голос стал механическим, бесцветным. – Говорил, что я не для этого здесь. Называл Пса «пдф» и извращенцем. И бил его.

Я замолчала, переводя дух. В кабинете было тихо. Слишком тихо. Я слышала, как тикают часы на полке.

– А тебе… было страшно, когда Хомяк кричал? – осторожно спросила психолог.

Я покачала головой.

– Нет. Мне было… жалко Пса.

Это была самая чистая правда из всего, что я сказала сегодня. Жалость. Она жила во мне отдельно, маленьким горячим угольком, который нельзя было ничем потушить. Даже страхом.

Виктория Сергеевна долго смотрела на меня. Потом медленно сказала:

– Ты очень смелая. Ты смогла запомнить и рассказать так много. Это тяжелая работа – быть волшебницей.

Я кивнула, чувствуя странную смесь гордости и пустоты. Да. Это была работа.

В тот вечер, перед сном, я достала из-под подушки красно-синий шарфик. Прижала его к лицу. Он уже не пах домом. Он пах пылью и одиночеством.