Читать книгу Гравитация падения. «Они выбрали друг друга. А потом – всё остальное» - - Страница 4

Следующая встреча не была случайной. Они переступили черту молчаливой договоренности, перешли от гравитации падения к активному шагу в пропасть. Это был телефонный звонок. Всего один.

«Я в отеле«Астория», комната 411. До семи вечера. Мне нужно тебя видеть. Если ты не придешь, я пойму».

Она положила трубку, не дождавшись ответа. Он слушал гудки, сжав телефон так, что костяшки побелели. Было два часа дня. У него была встреча в три. Дети сегодня у Елены на продленке, она задерживается на объекте.

Он отменил встречу, сославшись на острое недомогание. Коллеги смотрели с удивлением – Марк никогда не болел. Он сел в машину и десять минут просто сидел, уставившись в лобовое стекло. Его трясло. От страха. От предвкушения. От животного, всепоглощающего желания, которое наконец-то получило конкретный адрес: гостиница, номер, кровать.

Дорога до отеля стерлась из памяти. Он помнил только биение в висках и сухость во рту. Лифт, зеркальные стены, в которых его отражение казалось чужим – глаза горели, лицо было напряжено. Он постучал в дверь 411. Тихо.

Она открыла сразу, будто стояла за дверью. На ней был белый банный халат отеля, подвязка едва сходилась на талии. Волосы были влажными, лицо без макияжа, бледное. Она выглядела невероятно красивой и бесконечно хрупкой.

Они не бросились друг к другу. Они замерли на пороге, разделенные сантиметрами и целой жизнью лжи, которую сейчас начинали творить. Дышали навстречу друг другу, как раненые звери.

«Я не должен был приходить», – сказал он глухо.

«Но ты пришел», – ответила она и отступила, пропуская его внутрь.

Номер был стандартным, безликим. Но в нем витал ее запах – сандал и груша, смешанные с запахом чистого белья и ее кожи. На столе стояла недопитая бутылка минеральной воды. Занавески были полуприкрыты, окутывая комнату в мягкий, интимный полумрак.

Он повернулся к ней. Халат расходился, и он увидел полоску обнаженной кожи от ключиц до начала груди. Глаза его потемнели.

«Анна…»

Она подошла к нему, медленно, и положила ладони ему на грудь. Через тонкую ткань рубашки он почувствовал жар ее рук.

«Я все продумала», – прошептала она, глядя на свои пальцы, расстегивающие первую пуговицу на его рубашке. «Что скажу Сергею. Где была. Ты – нет. Ты ничего не продумывал. Ты просто пришел. Потому что иначе мы оба сойдем с ума».

Ее пальцы скользнули ко второй пуговице, потом к третьей. Каждое прикосновение было пыткой и блаженством. Он стоял, не в силах пошевелиться, позволив ей раздеть себя, как мальчика. Рубашка упала на пол. Ее ладони легли на его голую грудную клетку, исследуя рельеф мышц, шрам от старой аппендицитной операции, учащенный ритм сердца.

«Ты весь дрожишь», – сказала она, и в ее голосе прозвучала нотка удивления и жалости.

«Ты тоже», – он наконец поднял руки и коснулся ее лица. Кожа была как горячий шелк.

Это прикосновение сорвало все тормоза. С тихим стоном она прижалась губами к его ладони, целуя ее. А потом подняла на него глаза, и в них не было больше ни сомнений, ни страха. Была только жажда.

Он наклонился и поцеловал ее. Первый раз. Не во сне, не в фантазии. Наяву. Это был не нежный, вопросительный поцелуй. Это было столкновение. Взрыв, который снес все остальное – долг, семьи, будущее, прошлое. Только настоящее. Только губы, ищущие друг друга с отчаянием утопающих, язык, вкус кофе и ее, только ее, сумасшедший аромат, врывающийся в него, заполняющий легкие.

Халат упал с ее плеч бесшумно. Она была обнажена под ним. Марк оторвался от ее губ, чтобы взглянуть, перевести дух. И замер. Она была совершенна. Не как мраморная статуя, а как живое, дышащее, трепещущее создание. Родинка на ребре, легкая впадинка на животе, капельки воды на коже от недавнего душа.

«Ты так смотришь…» – смутилась она, пытаясь прикрыться.

«Я смотрю на то, о чем мечтал каждый час последнего года», – перебил он хрипло и снова притянул ее к себе, теперь уже кожей к коже.

Ощущение было ошеломляющим. Горячая, гладкая поверхность ее тела прилипла к его груди, животу, бедрам. Он слышал, как стучит ее сердце, чувствовал, как вздымается грудь при каждом прерывистом вдохе. Его руки скользнули по ее спине, вниз, к изгибу поясницы, к округлостям, которые он так часто представлял, и теперь они оказались в его ладонях, плотные, упругие, настоящие.

Он поднял ее на руки. Она легко обвила его ногами за талию, вцепилась пальцами в волосы на его затылке. Он понес ее к кровати, и этот короткий путь был одним сплошным поцелуем – в шею, в ключицу, в мягкую долину между грудями.

Они упали на прохладный шелк пододеяльника, сплетясь в единый клубок конечностей, губ, языков. Не было робости, не было стеснения. Была только яростная, накопившаяся за месяцы страсть, вырвавшаяся на свободу. Его пальцы исследовали каждую складку, каждую кривую ее тела, а ее ногти впивались в его плечи, спину, оставляя красные дорожки – метки, которые он потом будет скрывать под рубашкой.

Когда он вошел в нее, они оба закричали – тихо, подавленно, но в этом звуке вырвалось все: и боль, и вина, и невероятное, ослепляющее наслаждение от того, что наконец-то случилось. Это не было любовью в обычном, спокойном смысле. Это было утверждение. Признание. Возмездие. Каждый толчок был словно удар молота по стене, отделявшей их друг от друга. И с каждым ударом стена трещала, осыпалась, открывая небо, полное огня и боли.

Он смотрел в ее лицо. Глаза были закрыты, ресницы мокрые от слез. Но это были не слезы горя. Это были слезы катарсиса, освобождения от невыносимого напряжения.

«Открой глаза», – прошептал он, замедляя ритм. «Смотри на меня».

Она послушалась. И в ее взгляде он увидел то же, что чувствовал сам: «Ты здесь. И это стоит всего».

Они любили друг друга медленно и быстро, нежно и яростно, сменяя темпы и позиции, как будто пытались за один раз наверстать все потерянное время и взять впрок, на всю оставшуюся жизнь, которой у них, возможно, не было. Мир за стенами номера перестал существовать. Не было Елены, Сергея, детей, работы. Была только эта комната, эта кровать, это тело под ним и над ним, внутри него и вокруг.

Потом они лежали, сцепившись, покрытые испариной, слушая, как бьются их сердца, постепенно приходя в один, уставший ритм. Ее голова лежала на его груди. Он гладил ее волосы, размотанные и влажные.

«Что мы наделали?» – тихо спросила она, проводя пальцем по его соску.

«То, чего не могли не сделать», – ответил он, целуя макушку ее головы. «Но да, я знаю. Это… непоправимо».

«Непоправимо», – повторила она, как эхо. Но в ее голосе не было сожаления. Была усталая, тяжелая правда.

Они пролежали так, пока полоска света от окна не поползла по стене и не коснулась их ног. Он посмотрел на часы. Пять вечера. Еще два часа до ее условленного «семи». Целая вечность. И одно мгновение.

«Я хочу еще раз», – сказала она, поднимая на него внезапно посветлевшие глаза. В них снова вспыхнул огонь. «Я хочу запомнить тебя в каждом возможном виде. Пока есть время».

И он снова отдался ей, и гравитация, наконец, сделала свое дело. Они упали. И падение было сладким, страшным и абсолютным.