Читать книгу Генетическое совпадение - - Страница 4

Кафе называлось «Нейтраль». Алекс выбрал его именно за это название. Безликое, геометричное пространство в стиле лофт где-то на стыке делового центра и бывшего заводского района. Здесь не было уюта. Было много бетона, стекла, холодного металла и низких кресел, расположенных так, чтобы соседи не видели и не слышали друг друга. Фоновая музыка – что-то электронное, без мелодии, просто набор звуков, похожий на биение цифрового сердца. Идеальная среда для контролируемого эксперимента. Для встречи с переменной, которую он пока не мог до конца вычислить.

Он пришел на двадцать минут раньше. Занял столик в дальнем углу, спиной к стене, с видом на весь зал и вход. Заказал эспрессо. Не пил. Смотрел, как над чашкой рассеивается крошечное облачко пара. Его собственное отражение, бледное и строгое, смотрело на него из затемненного окна. Он проверил планшет, лежавший на столе рядом. Последние данные по Вере Артемьевой, собранные за ночь его командой, подтверждали первоначальную картину. Долги. Просроченные кредиты. Больная сестра. Никаких связей с известными конкурентами. Никаких следов хакерской активности в ее цифровом следе – только поиски работы, просмотры медицинских форумов, арт-сообществ. Профиль среднестатистического человека, которого система медленно, но верно перемалывала в пыль.

И все же. Эти 99,99%. Эта безупречная, невозможная цифра.

Он ожидал увидеть агента. Женщину в деловом костюме с бесстрастным лицом и натренированной улыбкой. Или авантюристку – яркую, хищную, с алчным блеском в глазах, почуявшую возможность урвать кусок у «КиГенома». Он был готов к обеим версиям. Проработал сценарии. Продумал фразы, которые выведут любую из них на чистую воду. Любая человеческая реакция укладывалась в известные ему паттерны: страх, жадность, тщеславие. Он ждал, когда дверь откроется и впустит один из этих предсказуемых типов.

Дверь открылась. Вошла она.

Сначала Алекс даже не понял, что это она. Его взгляд, выхватывающий детали, скользнул по ней и почти не зацепился. Девушка в поношенной темной куртке, накинутой поверх простой серой водолазки. Старые, потертые на коленях джинсы. Кроссовки, которые когда-то были белыми. Небрежный пучок волос, из которого выбивались темные пряди. Она замерла на пороге, оглядывая зал, и ее лицо было бледным, почти прозрачным от усталости. Темные, глубокие тени под глазами. Искала кого-то.

Потом ее взгляд упал на него. На его стол. На него. И в ее глазах что-то вспыхнуло. Не алчность. Не профессиональная уверенность. Не любопытство. Это был вызов. Чистый, неразбавленный, как спирт. Вызов, смешанный с такой глубокой, костной усталостью, что казалось, она держится на ногах только благодаря этому внутреннему стержню ярости.

Алекс почувствовал легкий, почти микроскопический сбой в своих расчетах. Как тихий щелчок в отлаженном механизме. Это не вписывалось в паттерн. Он дал едва заметный кивок.

Она пошла к его столику. Движения были не плавными, а какими-то сбивчивыми, словно она забыла, как обычно ходят люди. Слишком резкий шаг, потом почти спотыкание. Она села в кресло напротив, не дожидаясь приглашения. Бросила на стол дешевый холщовый рюкзак.

– Воронов? – ее голос был низким, немного хриплым, как после долгого молчания или крика.

– Алексей Сергеевич, – поправил он автоматически, изучая ее. Ближе разница была еще заметнее. Кожа сухая, обветренная. На пальцах – следы краски, которые не отмылись: зеленая охра под ногтем, пятно ультрамарина на сгибе. Руки лежали на столе – тонкие, с выступающими костяшками, не стиснутые в кулаки, а просто лежащие, но от них исходило напряжение стальной пружины.

– Вера. Артемьева. Вы знаете, кто я, – она не задала это как вопрос. Это было констатацией. Ее глаза, серо-зеленые, не отрывались от его лица. В них не было ни страха перед ним, ни подобострастия. Только тот же ледяной, уставший вызов.

– Мне известны ваши базовые данные, – ответил Алекс, отодвигая чашку. – И причина, по которой вы, как я полагаю, ищете встречи. Фонд «Пульс». Заморозка финансирования лечения вашей сестры.

Он произнес это ровно, как читал бы строки из отчета. Наблюдал. Ждал реакции. Слез? Униженной просьбы? Истерики?

Вера не моргнула.

– Вы это сделали? – спросила она просто. Без эмоций. Как будто спрашивала, не он ли включил свет в зале.

– «Пульс» – дочерняя структура холдинга «КиГеном». Ключевые решения согласовываются, – он не стал отрицать, но и не взял на себя прямую ответственность. Это тоже был тест.

– Почему? – один слог. Тупой, как удар камнем.

– Внутренний аудит. Перераспределение ресурсов, – он повторил официальную формулировку, продолжая сканировать ее лицо, ее микромимику. Ничего. Только легкое подрагивание века. Не от страха. От сдерживаемой ярости. Это было… интересно.

– Врете, – тихо сказала она. – Нас там всего тридцать человек в программе «Редкие случаи». Бюджет на нас – пыль для вашего холдинга. Это не про ресурсы. Это персонально. Это про меня. Или про Катю. Почему?

Вот оно. Выход за рамки ожидаемого. Она не просила восстановить финансирование. Она требовала объяснить логику. Она пыталась понять систему. В его мире так почти не поступали. Обычно били в грудь, требовали, плакали, угрожали юристами. Она же вела себя как… как он сам. Искала корневую причину.

– Что дает вам основание так считать? – спросил Алекс, наклоняясь вперед. Его интерес, холодный и аналитический, рос.

– Основание? – она коротко, беззвучно усмехнулась. Звук был похож на скрип ржавой петли. – Жизнь. Когда три года борешься за чужой грош, начинаешь чуять ложь за версту. Ваш «аудит» случился ровно тогда, когда счет за новый этап терапии перевалил за сумму, которую я в принципе не могу собрать. Слишком удобно. Слишком… точечно. Как будто кто-то нажал кнопку. Вы. Нажали кнопку.

Она была права. Это было точечное решение. Его решение. Но ее догадка была не результатом доступа к информации, а интуицией загнанного в угол зверя. В этом была сила. И угроза.

– Допустим, это так, – сказал Алекс, снова откидываясь в кресле. Он взял планшет, сделал вид, что просматривает данные. – Что вы предлагаете? Вы пришли не просто за объяснениями. Вы пришли с… что? С угрозами? Со скандалом? С попыткой шантажа? У вас нет рычагов, Вера. У вас есть только долги и отчаяние. Это очень слабая переговорная позиция.

Он нанес удар намеренно, грубо, проверяя прочность ее стержня. Ждал, что она сломается. Зарыдает. Станет униженно просить.

Вера глубоко вдохнула. Ее грудь поднялась и опустилась. Глаза не отвела.

– Я пришла смотреть в глаза человеку, который решил, что моя сестра – статистическая погрешность. Пришла понять, зачем. А еще… – она сделала паузу, и в ее голосе впервые прозвучали нотки чего-то кроме ярости и усталости. Что-то вроде горькой иронии. – А еще, наверное, втайне надеялась, что вы окажетесь не монстром, а просто бюрократом. И что можно будет как-то… договориться. По-человечески. Глупо, да?

«По-человечески». Это слово в его лексиконе было синонимом неэффективности, ошибки, эмоционального шума.

– Договориться можно, – сказал он, откладывая планшет. Его решение созрело. Эксперимент нужно было ставить в контролируемых условиях. Угрозу – превратить в актив. Ее отчаяние и эта странная, негибкая ярость были уникальными данными. – Но не «по-человечески». По-деловому. У меня есть вам предложение.

Она насторожилась. Все ее тело, и так напряженное, стало похоже на готовую к удару струну.

– Какое?

– Вам нужны деньги на лечение сестры. Очень много денег. И не разово, а на постоянной основе, пока терапия не завершится. Это годы. Миллионы. У меня эти деньги есть. Более того, я могу гарантировать, что лучшие специалисты «Неоклиник» будут заниматься Катей, как VIP-пациентом. Без задержек, без ограничений по стоимости методов.

Он видел, как в ее глазах вспыхивает дикая, неконтролируемая надежда. И как она тут же гасит ее. Опыт научил ее не доверять.

– Что взамен? – спросила она хрипло. – Что я должна сделать? Убить кого-то? Продать почку? Подписать что-то, по чему вы заберете у меня все потом?

– Ничего столь радикального, – Алекс сложил пальцы домиком. Его голос стал холодным, бесстрастным, как голос автоответчика, объявляющего условия кредита. – Вам нужно будет притворяться. Год. Ровно триста шестьдесят пять дней. Вы становитесь моей невестой. Публично. В глазах общества, прессы, деловых партнеров.

Вера замерла. Смотрела на него так, как будто он начал говорить на древнем, забытом языке.

– Что?

– Вы слышали меня. Формальные отношения. Сожительство на моей территории. Совместные выходы в свет. Посещение мероприятий. Имидж счастливой, идеальной пары, нашедшей друг друга благодаря… ну, скажем, счастливому случаю. Не через «ГЕНМЭТЧ», это слишком клишировано. Вы – талантливая художница, я – покровитель искусств. Романтическая история. Длительность – год. После этого мы «мирно расстаемся по обоюдному согласию, сохраняя теплые чувства». Вы получаете полное финансирование лечения сестры на весь необходимый срок, плюс единовременную выплату, которой хватит, чтобы начать новую жизнь. Я получаю… нужный мне публичный образ на определенный период. Это деловая транзакция.

Он выложил это, как раскладывал карты на столе. Без прикрас. Унизительно откровенно. Он наблюдал. Ее лицо сначала онемело от непонимания, потом на нем проступила волна жгучего, унизительного стыда, затем – новая волна ярости, еще более свирепой.

– Вы… вы с ума сошли? – выдохнула она. – Притворяться вашей невестой? Год? Жить с вами? Это что за больная фантазия? Вам не хватает подставных девушек? Купите себе куклу!

– Кукла не вызовет нужного медийного резонанса. Люди чувствуют фальшь. Вы – настоящая. Художница. С трудной судьбой. С сестрой, за которую борешься. Это вызывает симпатию. Это человечно. Это идеально ложится в новую PR-стратегию холдинга, – он говорил, как будто обсуждал упаковку нового продукта. – А что касается больной фантазии… Ваша сестра умирает, Вера. У вас нет денег даже на аренду этой конуры, которую вы называете мастерской. Через три дня Катю выпишут из клиники. Через месяц, максимум, ее не станет. А вы останетесь должны столько, что будете работать на эти долги до конца своих дней. Я предлагаю вам чистый выход. Контракт. Прописанные обязательства. Гарантии. Все прозрачно. Все, что от вас требуется – игра. Всего год. Это много или мало по сравнению с жизнью сестры?

Он бил точно в цель. Хладнокровно, безжалостно. Он видел, как каждое слово входит в нее, как нож. Видел, как ее гордость, ее ярость, ее все, что делало ее человеком, а не биологическим объектом, кричало внутри «нет». И видел, как рядом с этим криком росла другая, чудовищная, неизбежная логика отчаяния. Логика, которую он и рассчитывал использовать.

Вера смотрела в стол. Ее дыхание стало неровным. Она сжала руки так, что костяшки побелели.

– А что… что входит в эти «обязательства»? – спросила она почти шепотом, уже не глядя на него.

– Все будет прописано в контракте. От режима дня до круга общения. От тем публичных высказываний до вашего внешнего вида на мероприятиях. Вы будете жить на моей территории. У вас будут свои апартаменты. Ваша личная жизнь прекратит существование. Вы не сможете видеться с кем попало, говорить что попало. На год вы становитесь… частью моего проекта. Моим активом. Зато ваш актив – ваша сестра – получит шанс. Полноценный шанс.

Он позволил паузе затянуться. Дал ей прочувствовать весь унизительный вес этого предложения. Предложения продать себя. Не тело – это было бы просто и понятно. А свою личность. Свою жизнь. Свою историю. Превратить все это в реквизит для его спектакля.

– А если я откажусь? – она подняла на него глаза. В них уже не было вызова. Была пустота. Бездонная, усталая пустота.

– Тогда вы уйдете отсюда. Вернетесь в свою мастерскую. Будете ждать звонка из клиники. Я не буду вам мстить, не стану создавать дополнительные трудности. Вы просто исчезнете из моего поля зрения как статистическая аномалия, которую устранили. А ваша жизнь пойдет своим чередом. Точнее, начнет свое падение. Выбор за вами.

Он не угрожал. Он констатировал. И это было в тысячу раз страшнее. Потому что это была правда.

Вера закрыла глаза. Долгие секунды она сидела неподвижно. Потом медленно открыла их. В пустоте что-то затвердело. Приняло форму. Это была не покорность. Это было решение. Страшное, отчаянное, продающее душу с потрохами, но решение.

– Контракт, – прошептала она. – Я хочу видеть контракт. Все пункты. Про лечение Кати – отдельным, железным приложением. С печатями, подписями, гарантиями. И… – она сделала еще один глубокий вдох, будто готовясь нырнуть на дно. – И я хочу, чтобы первые деньги, на оплату этого счета и на обеспечение терапии на полгода вперед, поступили до того, как я подпишу что бы то ни было. Аванс. Доказательство доброй воли.

Алекс почти улыбнулся. Почти. Уголок его рта дрогнул на миллиметр. Вот она где – ее человеческая логика. Не эмоции, а конкретика. Доказательства. Она уже думала, как обезопасить сделку. Как юрист. Она училась. Быстро.

– Это можно устроить, – кивнул он. – Юристы подготовят документы завтра. Встретимся здесь же, в это же время. Вы ознакомитесь. Зададите вопросы. Если все устроит – подпишете. Деньги поступят немедленно. В понедельник мы начнем.

– Начнем что? – глухо спросила она.

– Ваше превращение, – ответил Алекс, его голос снова стал ровным и безличным. – В Веру Артемьеву, невесту Алексея Воронова. Первое правило: с завтрашнего дня вы перестаете быть просто Верой. Вы – проект. И я буду наблюдать за вами. Как за кодом. За каждым вашим шагом, реакцией, словом. Любое отклонение от сценария, любой сбой… будет иметь последствия. Для Кати. Понятно?

Он ждал, что она сломается. Зарыдает от унижения. Но она только кивнула. Один раз, коротко. Ее лицо было каменной маской. Только в глубине глаз, где раньше горел вызов, теперь тлела холодная, беспощадная решимость. Она приняла правила его игры. Но он, наблюдая за ней, впервые за долгое время почувствовал не уверенность, а легкий, неуловимый сбой в собственном анализе. В ее мотивах не было жадности. Не было тщеславия. Только отчаяние и ярость. А эти переменные… они были куда менее предсказуемы, чем все, с чем он имел дело раньше. Это делало эксперимент опаснее. И бесконечно интереснее.

– До завтра, – сказала она, поднимаясь. Ее движения были резкими, механическими. Она не посмотрела на него больше. Просто взяла свой рюкзак и пошла к выходу, пряча лицо.

Алекс остался сидеть. Смотрел на ее спину, на то, как она, чуть ссутулившись, толкает тяжелую дверь и выходит в серый свет зимнего дня. Он взял свой остывший эспрессо и сделал маленький глоток. Горький. Холодный.

«Интересно, – подумал он, провожая ее взглядом в окне. – Какой следующий шаг в ее коде? Слом? Бунт? Или… идеальное выполнение программы?»

Он достал планшет и начал набрасывать первые пункты будущего контракта. Контроль. Полный и абсолютный. Но наблюдая за строкой, которая только что ушла, он впервые допускал мысль, что некоторые переменные могут оказаться сложнее, чем самый запутанный алгоритм. И это чувство было… новым. Почти тревожным. Но он отбросил его. Эмоции – это шум. А у него была работа. Превратить угрозу в актив. И он это сделает. Как всегда.