Читать книгу Белый шум - - Страница 2

1. Бункер Воронова

Капитан Сергей Воронов проснулся от того, что у него в голове наступила тишина.

Он замер, не открывая глаз, прислушиваясь к внутренней пустоте. Гул «Обратного Эха» – тот вечный фон боли, страха и тоски целой планеты, который жил у него в костях последние годы, – исчез. Словно вырвали нерв.

Он сел на койке. В ушах звенела абсолютная, звенящая тишина. Не та, что была покоем. Та, что была отсутствием. Как в барокамере перед разгерметизацией.

Он нащупал на тумбочке тёмные очки, шумоподавляющие наушники – свой доспех. Не надо. Тишина была совершенной. Он встал, и пол под босыми ногами показался чужим, невесомым.

Дверь бункера, выдолбленного в фундаменте старой ГЭС, с скрипом поддалась. Утренний свет ударил в глаза – серый, безжизненный. Лагерь внизу уже бодрствовал. Люди возились у костров, таскали ящики, но… что-то было не так. Их движения были резкими, угловатыми. Они не переговаривались. Они ловили ртом воздух, как рыбы, выброшенные на берег.

– Капитан!

К нему, спотыкаясь на камнях, бежала Катя, оператор связи. Её лицо было мелового цвета, в руках она сжимала планшет так, будто он был спасательным кругом.

– Всё… всё чисто, – выдохнула она, не добегая. – Эфир абсолютно чист. Спутниковые каналы открыты. Ни помех, ни «Эха»… Ничего. Как будто все разом… отключили микрофоны. Во всей вселенной.

В этот момент с вершины ближайшего холма, где стояла их мачта резонансного отражателя, донесся крик. Долгий, пронзительный, полный такого ужаса, что у Воронова похолодели ладони. Это был голос Лева «Баяна».

Сергей сорвался с места. Ноги сами несли его вверх по склону, обжигаемому холодной росой. Он взбежал на площадку, запыхавшись.

Лев стоял спиной, его фигура была неестественно прямая. Он смотрел на восток, где за грязно-серой пеленой туч едва угадывался рассвет. Его слепые глаза были широко раскрыты.

– Лев? – хрипло окликнул его Воронов.

Пианист не обернулся.

– Гаснет, – прошептал он так тихо, что слова едва долетели. – Все цвета… все цвета гаснут. Как свечи на сквозняке.

– Что гаснет, старик? Говори! – Сергей схватил его за плечо. Тело Лева было напряжено, как струна.

Тот наконец повернулся. Его лицо, обычно – маска спокойной сосредоточенности, было искажено. На нём был чистый, детский, животный страх.

– Оно. Поле. Потенциал. Тот самый сон… – Лев затряс головой. – Его давят. Давят чем-то огромным, холодным… зелёным. Я вижу эту зеленую тьму. Она ползет по краю всего. Пожирает возможности. Оставляет после себя… пустые рамы. Черные холсты. Ничего.

Слово «зелёный» повисло в воздухе, как запах озона перед грозой. Воронов почувствовал, как холодный штырь вонзается ему под рёбра. «Пастухи».

Он обернулся к людям, которые, услышав крик, уже столпились на площадке. К Кате, к своим бойцам с потрёпанными лицами, к «орфеям», чьи глаза уже видели слишком много.

– Они идут, – сказал Сергей Воронов, и его голос, хриплый от недосыпа, прозвучал с железной четкостью, разнесся по утренней тишине. – Не Платон. Те, кто старше. Те, кто решает, что имеет право расти, а что – сорняк. Игра в наблюдение окончена.

Внизу, в лагере, кто-то уронил металлический котелок. Звон покатился по склону, absurd но громкий в этой новой, мёртвой тишине.

2. Командная «Полифона»: Карта конца

Убежище «Полифон» гудело, как растревоженный улей. Бывший монастырский зал, увешанный проводами, экранами и старыми бумажными картами, был нервным центром того, что осталось от сопротивления.

Арина Шепетинская стояла перед центральным голографическим столом. Над ним висела призрачная проекция Земли. На неё были нанесены светящиеся узоры: золотые островки их «Маяков» – мест, где реальность стала мягкой, восприимчивой. И море холодного фиолетового – зоны влияния «Платона». Карта была красивой. И хрупкой, как паутина.

Прямо сейчас на этой карте гасли зеленые точки. Одна за другой. Без сигналов бедствия. Без взрывов. Просто – исчезали.

– Потерян «Северный Ветер-3», Гренландский ледник, – монотонно бубнил молодой техник у пульта, но в его голосе была трещина. – «Дозор-7» в сибирской тайге не выходит на связь восемьдесят минут. Термальные спутники показывают… аномалии.

– Какие? – не оборачиваясь, спросила Арина.

– Идеально круглые пятна. Диаметр два километра. Температура ровно минус десять по Цельсию. Никаких следов жизни, тепла, радиации. Просто… стерильные круги. Как будто кто-то приложил к земле ледяное печатное клише.

– Санитарная обработка, – прошептала Арина, вспоминая последний рапорт Воронова. – Они выжигают периметр.

Дверь в зал не открылась – она растворилась. В проеме, окутанная легким золотистым сиянием, стояла Лия. Девочка почти не касалась пола. Её глаза светились изнутри тем же сдержанным огнем, что и у Проснувшегося. Она была живым проводником, мостом между мирами.

Он здесь, – прозвучало в сознании у всех присутствующих. Голос Лии был беззвучен, но ясен, как удар колокола. Он хочет говорить. Со всеми. Сейчас.

Воздух в центре зала заколебался, задрожал. Пылинки танцевали в невидимом вихре. Из света и сгустившейся тени начала вырисовываться фигура. Проснувшийся. Но сегодня он не выглядел вечным и незыблемым. Его янтарные формы дрожали, расплывались по краям, будто удерживать их в этом мире стоило невероятных усилий.

– Они активировали «Жатву», – заговорил Проснувшийся. Его голос, обычно сотканный из эха, был сухим и быстрым, как стук метронома. – Древний протокол. Для ситуаций, когда местная цивилизация становится раковой опухолью для своей биосферы или угрозой галактическому равновесию.

Он махнул рукой. На карте Земли появилось зелёное кольцо. Оно медленно, неумолимо сжималось, как удав.

– Они не шлют флоты. Они не ведут войну. Они… вносят правки. Стирают информацию. Обесточивают реальность на подступах. Создают зону мертвого пространства, абсолютного нуля, куда потом войдут и проведут финальную зачистку. Ваши посты… они не уничтожены. Они аннулированы.

В зале стало тихо. Тишина была густой, плотной.

– Сколько? – хрипло спросил кто-то из темноты.

– До полной изоляции планеты? Менее земных суток. До физического вмешательства? Неизвестно. Их восприятие времени… иное. Они могут действовать уже сейчас.

– Мы можем дать отпор? – раздался резкий, срывающийся голос. Вперёд шагнул Петр Лыков. В его руках поблескивало небольшое устройство – «Квантовый Камертон», последняя модель. – У нас есть «Расстроители». Мы можем внести хаос в их поля!

Проснувшийся повернул к нему безликое лицо.

– Ваше оружие борется с проявлениями, Пётр. С формами. Их протокол борется с самим фактом существования. Они не станут разрушать ваш город. Они объявят, что его никогда не было. И законы реальности вокруг вас повинуются. Вы исчезнете не с взрывом, а с тихим щелчком, как ошибка в вычислениях.

Наступила пауза. Кто-то тихо закашлял. Кто-то опустил голову. Это был не конец света. Это было стирание ластиком.

И тогда в этой гнетущей тишине зазвучал обычный, детский голосок. Лия говорила вслух, по-человечески, и от этого её слова резали ещё острее.

– Но они глупые.

Все взгляды устремились к ней. Девочка стояла, обняв себя за плечи, её сияние немного померкло.

– В их протоколе есть дыра. Он создан для порядка. Для войны с хаосом разума, вышедших из-под контроля машин, агрессивных цивилизаций. – Она посмотрела на Проснувшегося, и тот медленно кивнул, давая ей продолжать. – Они не понимают, что мы делаем сейчас. Мы не создаем хаос. Мы создаём… сложность. Чувства. Воспоминания, которые становятся частью мира. Мы не солдаты. Мы… художники. Их программы видят «инфекцию», но не могут понять её смысла. Они знают, как убить армию. Они не знают, как убить грусть.

Арина Шепетинская замерла. В её сознании, годами копавшемся в нейронных сетях, аномалиях и природе контакта, что-то щелкнуло. Тихо, но необратимо. Она выпрямилась, и в её глазах, усталых и помутневших от бессонных ночей, вспыхнул старый, острый огонек аналитического азарта.

– Значит, мы не должны быть мишенью, – сказала она чётко, перекрывая нарастающий шепот. – Мы должны быть… неуловимым вирусом. Не идеей для борьбы. Идеей, которую нельзя стереть, не уничтожив сам холст.

– Что ты предлагаешь, Арина? – спросил Воронов. Его лицо на экране связи было напряженным, но в нём не было покорности.

– Они могут стереть город, – сказала Шепетинская, подходя к карте. Ее палец ткнул в один из золотых маяков. – Но могут ли они стереть песню, которую этот город пел? Песню, которая теперь живёт в этой земле, в воде, в узоре коры деревьев? Ту, что ты, – она посмотрела на Проснувшегося, – помог нам вшить в саму ткань реальности?

На безликом лице Проснувшегося промелькнула рябь – подобие удивления.

– Вы предлагаете… раствориться? Стать легендой? Призраком, который останется в шорохе листьев?

– Я предлагаем стать памятью планеты, – отчеканила Арина. – Не оборонять точки. Усилить их. До предела. Превратить каждый «Маяк», каждый «шрам земли», каждую точку, где реальность истончилась, в… в сигнальную ракету. Не в крик боли, а в крик бытия. Чтобы в момент стирания этот крик пробил их тишину. Чтобы даже в их стерильной, пустой реальности после нас осталось эхо. Вопрос без ответа.

Петр Лыков тихо рассмеялся. Звук был нервным, срывающимся.

– Гениально. Превратить агонию в искусство. Не оставить после себя руины, а оставить… навязчивую мелодию. Ту, что вселенная будет напевать себе под нос, даже не зная, откуда она взялась.

– У нас есть карта, – голос Воронова звучал уже твёрже. – Все точки влияния. Мы можем сделать это. Не за часов. У нас есть минуты. Мы не будем защищать жизнь. Мы будем защищать след.

Все смотрели на Проснувшегося. Его фигура перестала дрожать. Свет, исходящий от него, стал ярче, увереннее, почти ослепительным.

– Это… высшая форма безумия, – произнес он. И в его голосе впервые появился оттенок, который можно было принять за… восхищение. – Вы хотите проиграть битву, но выиграть войну смыслов. Сделать так, чтобы ваше стирание стало самым громким заявлением о вашем существовании.

– Мы хотим, чтобы они, выполняя свою работу, поняли, что уничтожают, – сказала Милана. Она стояла в дверях, опираясь на свой титановый протез. Её лицо было бледным, но голос не дрожал. – Чтобы их идеальный, бесшумный рай потом болел нашей тишиной.

Проснувшийся поднял руку. На его ладони загорелась миниатюрная, детализированная проекция Земли с паутиной золотых точек.

– Тогда мы начинаем, – сказал он, и его голос зазвучал на весь зал, наполняясь силой древнего инструмента, готового к последнему, самому важному аккорду. – Не оборону. Грандиозный финал. Мы сыграем симфонию не о жизни, а самой жизнью. Нашими последними мгновениями, нашим страхом, нашей любовью к этому хрупкому миру. И мы пригласим на этот концерт всех. И «Платона». И «Пастухов». И само спящее Дикое Поле.

Он посмотрел на зелёное кольцо на большой карте.

– Пусть приходят. Пусть смотрят. Увидят, как гаснет не цивилизация.

Увидят, как вспыхивает миф.

В командной взорвался хаос действий. Не паники, а лихорадочной, точной работы. Загремели голоса, отдающие приказы. Зазвучали сигналы тревоги, но уже не тревоги гибели, а тревоги начала – начала последнего акта.

Арина схватила микрофон. Воронов на экране отдавал распоряжения своей группе. Лев «Баян», подключенный к системе, уже наигрывал первую, пронзительную ноту на виртуальном рояле, чьи клавиши были привязаны к его собственному сердцебиению.

Обратный отсчёт пошёл не к бою.

Он пошёл к акту величайшего, отчаянного творчества.

А за толстыми каменными стенами «Полифона», в сером небе, далеко на севере, вспыхнула, погасла и вновь вспыхнула уже гораздо ярче – зелёная, бездушная, неумолимая звезда.

Санитар был уже на пороге.