Читать книгу Белый шум - - Страница 3

Ущелье «Северный Ветер», бывшая метеостанция, час после совета.

Капитан Воронов не шёл – он рубил путь сквозь ледяной ветер. За ним, спотыкаясь на замёрзших камнях, тянулись его люди: Катя с её вечным планшетом, молодой боец Игорь с «Расстроителем» за спиной, и двое «орфеев» – брат и сестра, Аня и Саша, оба с заклеенными скотчем ушами и пустыми, слишком широко открытыми глазами. Они несли стальной ящик с резонансным ядром – сердцем их «Маяка».

– Здесь, – Воронов остановился у черного провала в скале. Заваренные взрывом двери висели на одной петле. Изнутри тянуло запахом старого железа, машинного масла и… тишины. Не природной. Мертвой. Как в гробу. – Разворачиваемся. У нас меньше часа.

Внутри станция была законсервированным кошмаром семидесятых. Лампы дневного света, половина из которых мигала призрачным синим светом. Старые бумажные ленты с сейсмограммами, застывшие на полу. И главное – в центре зала, похожая на органную трубу из матового титана, штуковина «Звук-4». Меньшая сестра той самой «Семицветки». Ржавая, побитая, но целая.

– Катя, ищи щит управления. Игорь, проверь периметр. Аня, Саша – готовьте ядро к стыковке. Быстро!

Движения людей были резкими, почти истеричными. Не было времени на раздумья. Гул «Эха» исчез, но на его месте в ушах стояла та самая вакуумная тишина, давящая на барабанные перепонки.

Катя нашла панель, сорвала пломбу и ударила кулаком по аварийной кнопке. Машина вздрогнула. С глухим стоном, будто просыпающийся зверь, «Звук-4» начала вибрировать. Пыль столбом поднялась к потолку.

– Есть питание! Но… капитан, смотри! – Катя тыкала пальцем в радарный экран, встроенный в панель. На зеленой сетке, в тридцати километрах к северу, медленно расползалось идеально круглое фиолетовое пятно. «Пузырь Тишины». И оно росло. Не на сантиметры. Метрами в минуту.

– Они ускорились, – хрипло произнес Игорь, глядя в смотровую щель. – Небо… оно зелёное.

Все бросились к узким окнам. На севере, над грядой гор, повисла неестественная, ядовито-зелёная заря. Не свет. Отсутствие света. Полоса небытия, пожирающая звёзды.

– Это и есть «Жатва», – прошептал Воронов. – Санитарная зона. Они стирают реальность, подходя к нам вплотную. Включай всё, Катя. На полную. Не ждём сигнала.

– Но план… синхронизация с другими точками…

– План поменялся! – рявкнул Воронов, и его голос впервые зазвучал дико, отчаянно. – Они уже здесь! Мы либо сейчас крикнем, либо наш крик никто не услышит!

Аня и Саша, не говоря ни слова, открыли ящик. Внутри, на бархатной подложке, лежал кристалл размером с кулак. Не бриллиант. Сгусток застывшего света, внутри которого плавали золотые искры – концентрированная память, «эхо» сотен людей, собранное Проснувшимся в одну точку. Семя мифа.

Саша взял его дрожащими руками. Кристалл был тёплым. Он пел. Тихим, едва слышным гулом, который отзывался в костях, а не в ушах.

– Ставь в приёмник, – скомандовал Воронов.

Они поднесли кристалл к центральному порту «Звука-4». Металл вокруг порта засветился изнутри янтарным светом. Машина загудела громче, тонко, на грани боли.

И в этот момент снаружи раздался звук. Не взрыв. Хруст. Как будто гигантское стекло треснуло на тысячи частей.

Игорь вскинул автомат.

– Они на поверхности!

БЛЮЗ НА РАЗВАЛИНАХ

Заброшенный гидроузел «Волна», в двухстах километрах к югу.

Лев «Баян» сидел на обломке бетонной стены, его слепые глаза были закрыты. Пальцы бесшумно били по воображаемым клавишам на коленях. Вокруг него кипела работа, но он её не видел. Он видел цвета.

Группа инженеров Петра Лыкова лезла по ржавым лестницам к гигантским клапанам сброса. Их задача – не запустить генератор, а взорвать его. Но не просто так. Исказить волну разрушения, наложить на неё «вирус» – импровизацию «Баяна».

– Лыков! – кричал один из техников, едва удерживаясь на скользкой от влаги стали. – Частотные модуляторы установлены, но стабилизаторы не держат! Эмоциональный паттерн слишком хаотичный!

Пётр Лыков, обвешанный приборами, стоял у переносного пульта. На экране прыгали графики – энцефалограмма Лева «Баяна». Линии были не ровными волнами, а дикой, рваной скалой. Пианист переживал внутри себя всю историю этого места: рёв воды, стук отбойных молотков, крики первых строителей, тихий шепот утонувших при аварии… Всё это сливалось в один, невыносимый какофонический аккорд.

– Он не хаотичный! – крикнул Лыков, не отрывая глаз от экрана. – Он живой! Держите, чёрт возьми! Привязывайте к физическим вибрациям плотины!

Лев внезапно встал. Его лицо исказилось.

– Они… рисуют здесь линии, – прошептал он. – Зеленые линии. По воде. По бетону. Они расчерчивают мир, как чертёж. Чтобы было удобнее стереть.

Он повернул голову к Лыкову, и тот увидел в его мутных глазах отражение того, чего не видел никто: сетку из неоново-зелёных линий, опутывающую ущелье, как клетка.

– Время кончилось, – просто сказал Лев. Он опустился за настоящий, притащенный сюда концертный рояль. Крышка была сломана, струны ржавые. Он положил руки на клавиши.

И начал.

Первый удар был таким сильным, что клавиша треснула. Звук был не музыкой. Это был крик. Крик бетона, воды, ржавого железа. Лев играл место. Его слепота стала оружием – он не видел мир, каким он был. Он видел его память. И вытаскивал её наружу, обнаженную и яростную.

Инженеры закричали от боли – звук проходил сквозь наушники, давил на мозг. Но они не останавливались. Лыков, стиснув зубы, повернул ручку модулятора до упора.

– Запускаю обратную связь! Всем держаться!

Рояль Лева, через датчики, было подключено к самой плотине. Каждая нота посылала импульс в арматуру, в бетон, в воду. Гигантская структура начала петь в унисон с пианистом. Не гармонично. Диссонансом. Скрипом ржавых петель гигантских затворов, ревом воды, вырывающейся из щелей.

И тогда со стороны «зелёной зари», над горами, отделилась точка. Маленькая, быстрая, хищная. Она неслась к плотине, не скрываясь. Санитар. Авангард «Жатвы».

– Лыков! С девяти часов! – заорал техник на вышке.

Пётр увидел её. Сущность, похожую на ската, сделанного из черного, полированного металла. Никаких лишних деталей. Только обтекаемая форма и в центре – холодный зелёный глаз.

Она не стала атаковать людей. Она понеслась прямо к источнику «шума» – к самому роялю, к Левиной музыке.

Лев чувствовал ее приближение. Он играл ещё яростнее. Кровь текла из его ушей, но он не останавливался. Он выбивал из рояля последний аккорд – аккорд разрушения. Аккорд, который должен был не погубить плотину, а превратить её в вопль.

Санитар был в метрах от него. Из его тела выдвинулся тонкий, игловидный луч зеленого света, нацеленный в сердце пианиста.

Лыков нажал кнопку.

Сначала ничего не произошло. Потом плотина вздохнула. Гигантская трещина прошла по её лицу. Не от взрыва. От резонанса. От той самой ноты, которую Лев вырвал из недр памяти. Затворы сорвало с мощных креплений. Миллионы тонн воды, сдавленные годами, на секунду замерли, а затем ринулись вниз не лавиной, а… песней. Водопад зазвучал. Его грохот моделировался музыкой, превращаясь в чудовищный, прекрасный реквием.

Луч Санитара дрогнул. Идеальная зелёная линия исказилась, попала в диссонанс с хаотичным звуковым полем. Сущность на миг потеряла стабильность, ее формы поплыли.

Лев с силой ударил по всем клавишам разом.

– СЛУШАЙ! – закричал он, и его голос слился с ревом воды.

Звуковая волна, усиленная в миллион раз резонирующей плотиной, ударила в Санитара. Не как снаряд. Как идея. Как чистый, необработанный, человеческий шум.

Санитар не взорвался. Он… растворился. Не в огне, а в сияющих брызгах данных, которые не смогли удержать форму перед лицом такого иррационального входа.

Плотина с грохотом продолжала разрушаться. Лыков схватил обессиленного Лева за плечо.

– Всё! Уходим!

Они побежали прочь, а сзади на них обрушился не просто поток воды, а поток звучащей памяти. Вода несла в себе эхо музыки, эхо криков, эхо жизни. Это и был их «сигнал». Их ракета.

Оглянувшись, Лыков увидел, как на месте плотины, в клубах водяной пыли, возникает гигантское, мимолетное цветовое видение: лица строителей, сияние сварочных дуг, силуэты первых турбин. Призрак того, что было. На секунду. И затем – лишь рев и брызги.

– Передали? – хрипло спросил Лев, его слепые глаза были влажными.

Лыков взглянул на портативный сканер. На частоте «Обратного эха», там, где раньше был лишь монотонный гул, теперь пульсировал новый, дикий, живой ритм. Как сердцебиение.

– Передали, – сказал он. – Теперь его услышат. И им придётся это слушать.

ТАНЕЦ НА КРАЮ

Убежище «Омега», подземный ангар бывшего завода.

Милана не чувствовала боли в протезе. Она чувствовала только ритм. Ритм огромных сердцевин, которые гудели вокруг. Здесь, в самом сердце «Полифона», инженеры и «орфеи» готовили главный удар – активацию сети малых «Маяков» по всей Евразии.

Но что-то шло не так.

– Показания скачут! – кричала Арина Шепетинская, вскакивая со стула у центрального пульта. Ее лицо, освещенное голубым светом голограмм, было бледным. – Они не синхронизируются! Каждый «Маяк» живёт в своём ритме! Это будет не симфония, это будет какофония!

– Так и надо! – раздался голос Воронова с экрана связи. На фоне за ним метались тени, слышался треск и гул. – Мы не оркестр, Арина! Мы – толпа! Кричащая на всех языках сразу! Пусть будет какофония! Лишь бы её не смогли игнорировать!

Милана наблюдала за этим, стоя на импровизированной сцене – круглой металлической платформе. К ее протезу, к запястьям, к вискам были подключены датчики. Она была живым метрономом. Её танец должен был стать тем импульсом, который свяжет разрозненные вспышки воедино. Не гармонично. Эмоционально.

– Они врываются в шахты! – донесся искаженный голос с одного из периферийных постов. – Зеленые тени! Они проходят сквозь стены! Оружие не…

Связь прервалась. В огромном ангаре повисла ледяная тишина. Все поняли: «Жатва» не просто приближается. Она уже здесь. В их доме.

– Всем на позиции! – скомандовал голос по громкой связи. Это был Пётр Лыков, только что вернувшийся с плотины. Его комбинезон был мокрый, лицо в царапинах. – Активируйте то, что есть! Сейчас!

Арина, дрожащими руками, стала нажимать клавиши. На карте одна за другой загорались золотые точки. Но они мигали каждый в своём, судорожном ритме. Агония, а не триумф.

И тогда Милана сделала шаг вперёд. Скрип её титанового протеза по металлу прозвучал громче любого приказа.

– Включите мне всё, – сказала она тихо, но так, что её услышали. – И откройте шлюзы.

– Какие шлюзы? – не поняла Арина.

– Эмоциональные, – ответила Милана. Она закрыла глаза. Вспомнила то, о чём никогда не говорила. Не теракт в театре. Мгновение до. Последний вздох перед выходом на сцену. Страх и восторг, сплавленные воедино. Любовь к миру, который вот-вот должен был увидеть ее танец. Мир, которого больше не было.

– Делай, – сказал с экрана Воронов. В его голосе не было надежды. Была только решимость.

Арина нажала последнюю кнопку. Датчики на Милане вспыхнули алым. Система начала считывать не просто её движения, а всё: частоту пульса, выброс адреналина, малейшие спазмы мышц, электрическую активность мозга.

Милана начала танцевать.

Это не был балет. Это было падение. Борьба. Молитва. Каждое движение её живого тела контрастировало с жёсткой, механической точностью протеза. Скрип титана вписывался в танец как еще один, скорбный инструмент.

И что-то произошло. Золотые точки на карте, которые мигали хаотично, вдруг задергались в такт её движениям. Не синхронно. Но откликаясь. Грусть одного «Маяка» встречалась с яростью другого, боль третьего – с надеждой четвёртого. Рождался не ритм. Рождалась история. История сопротивления.

Вдоль стен ангара воздух задрожал. Появились бледные, едва заметные фигуры. Не «Санитары». Что-то иное. Наблюдатели. Сущности «Платона», привлечённые аномалией. Они не атаковали. Они смотрели. Их безликие формы колебались в такт танцу Миланы, пытаясь понять, что это за данные, что за неэффективный, расточительный, болезненный процесс они наблюдают.

Одна из сущностей отделилась от стены и поплыла к платформе. Она была похожа на парящую каплю ртути. Милана увидела в её поверхности своё отражение – искажённое, размытое страданием и усилиями.

Она не остановилась. Она танцевала для неё. Выкладывала в движение всю свою душу, всю свою незащищенность.

Сущность замерла в метре от неё. Из её тела протянулась тонкая, похожая на щупальце нить света. Она коснулась не Миланы, а воздуха перед ней, как бы ощупывая само эмоциональное поле, созданное танцем.

И вдруг нить дёрнулась. Сущность отпрянула. Её гладкая поверхность на миг покрылась рябью, как вода от брошенного камня. В ней отразились непонятные геометрические паттерны, а вспышка чего-то тёплого, цветного, болезненно-живого.

Она получила данные, которые не могла обработать. Получила чувство.

Сущность отступила назад, к стене, и растворилась. Другие наблюдатели последовали за ней. Они не были уничтожены. Они были… ошеломлены.

Милана, выбиваясь из сил, упала на колени. Протез с грохотом ударился о металл. Танец закончился.

На карте все золотые точки горели теперь ровным, уверенным светом. Не идеально синхронным. Живым. Каждая передавала свой уникальный оттенок отчаяния и воли. Сигнал был передан. Вирус запущен.

Арина подбежала к Милане, помогая ей подняться.

– Ты… что ты сделала?

Милана, тяжело дыша, улыбнулась. Горькой, уставшей улыбкой.

– Я показала им нашу ахиллесову пяту, – прошептала она. – Нашу слабость. И теперь она будет болеть в них, как заноза.

Сверху, сквозь толщу земли, донёсся далёкий, низкий гул. Не взрыв. Это сходила лавина. Или рушился мир. Или просто звучал аккорд их отчаянной симфонии, такой громкий, что его было слышно даже здесь, под землёй.

ЗЕЛЁНЫЙ ГЛАЗ В ТЕМНОТЕ

Ущелье «Северный Ветер», метеостанция.

Хруст снаружи не прекращался. Это был звук кристаллизующегося воздуха. Воронов видел это в разбитое окно: мир за пределами станции терял цвета, запахи, глубину. Превратился в плоскую, зелено-фиолетовую схему.

– Ядро! – закричал он. – Сейчас!

Саша, рыдая от ужаса, но с нечеловеческой точностью, вставил поющий кристалл в порт «Звука-4». Раздался звук, похожий на смычок по струне размером с небоскреб.

Машина ожила. Не просто заработала. Она запела. Звук был таким низким и мощным, что бетонный пол пошёл трещинами. Это был не просто сигнал. Это был вывернутый наизнанку крик всей станции, всех, кто в ней жил и умер, смешанный с памятью из кристалла.

Дверь в зал, та самая, сорванная с петель, испарилась. Не распалась на части. Исчезла, как стертая ластиком линия. На пороге стоял Страж.

Он был меньше, чем в видениях – метра три. Его тело, матово-серое, обтекаемое, казалось выточенным из цельного куска неизвестного минерала. Ни щелей, ни швов. Только в центре туловища – пульсирующий зеленый «глаз». Он вошёл внутрь, не обращая внимания на людей. Его цель была ясна – источник аномалии. «Звук-4»

Игорь выстрелил. Пули, долетев до тела Стража в сантиметрах, превратились в пыль и осыпались, как песок.

– Не стреляй! – рявкнул Воронов. Он шагнул вперёд, между машиной и сущностью. – Катя! Максимальная мощность! Направь луч в него!

– Но капитан, ты…

– Делай!

Катя, плача, рванула рычаг. «Звук-4» взвыла, набирая частоту. Страж остановился. Его зеленый глаз сузился, сфокусировался на Воронове. Капитан почувствовал, как холод пронизывает его насквозь, не физический, а ментальный. Его сканировали. Оценивали как помеху.

– Ты видишь это? – хрипло сказал Воронов, указывая на поющий кристалл в машине. – Это не данные. Это тоска. Тоска по дождю. По первому снегу. По запаху хлеба из детства. По всему, что нельзя смоделировать. Ты хочешь это стереть? Стереть нас? Ну так смотри. Смотри и запоминай.

Он обернулся к Ане и Саше, которые сжались в углу.

– Спойте! – приказал он им. – Спойте то, что слышите! Всё, что осталось!

Брат и сестра, «орфеи», чьи уши были открыты для «Эха», а рты давно закрыты от страха, посмотрели друг на друга. И запели. Не словами. Звуками. Горловым, древним, животным напевом. Это была песня их личной боли, их потерь, их крошечной надежды. Чистый, нефильтрованный человеческий шум.

Этот напев, усиленный машиной, смешался с ревом «Звука-4». Воздух в комнате заколебался. Страж сделал шаг вперёд, но его движение стало резким, неуверенным. Зеленый свет в его глазу вспыхнул, замигал.

Он пытался анализировать. Классифицировать. Но как классифицировать боль, переданную как звук? Как архивировать тоску, выраженную в крике?

Страж поднял руку. Из его ладони вырвался сгусток зеленой энергии, направленный прямо в кристалл. Воронов бросился вперед, закрывая ядро собой. Он знал, что это бессмысленно. Знало и его тело, скованное ужасом.

Но луч не достиг цели. Он рассыпался в сантиметрах от Воронова, встретившись с звуковой волной от «орфеев». Данные столкнулись с чувством. Логика – с абсурдом.

Зелёный глаз Стража вдруг погас. На секунду. Когда он вспыхнул снова, в его холодном свете мелькнуло что-то… иное. Быстрая, невыразимая вспышка. Не ошибка. Вопрос.

Страж резко развернулся. Он не уничтожил станцию. Он просто ушел. Растворился в воздухе, как и появился. Снаружи хруст прекратился. Зелёная заря на горизонте как будто отступила, смешавшись с тьмой.

В зале стояла тишина, нарушаемая лишь тихим гулом машины и прерывистым дыханием людей.

– Что… что это было? – прошептала Катя.

Воронов, всё ещё стоя перед машиной, сжав кулаки до боли, смотрел на то место, где только что был Страж.

– Первый раунд, – сказал он глухо. – Они увидели, что мы не просто биологические сбои. Мы – вопрос, на который у них нет ответа. И это их пугает больше любой армии.

Он посмотрел на кристалл. Он всё ещё светился, но свет был теперь другим – не тревожным, а тёплым, почти уютным. Как огонёк в непроглядной тьме.

– Они отступили, чтобы проанализировать. Чтобы выработать новый протокол. У нас есть время. Мало. Но есть. – Он обернулся к своим людям. Их лица были изможденным, но в глазах горела та самая искра, которую нельзя было стереть. – Передайте Шепетинской. Скажите… скажите, что «Северный Ветер» зажжен. И он дует им в лицо.

Снаружи, в чёрном небе, среди угасающих зеленых отсветов, вспыхнула и погасла новая, одинокая, золотая звезда. Первая из многих.