Читать книгу Белый шум - - Страница 4

Мария не знала, что такое «Пастухи», «Платон» или «Маяки». Она знала, что воду надо кипятить, что консервы на верхней полке уже кончились, и что её сын Степан боится темноты. Их убежищем была старая библиотека в центре того, что когда-то называлось Екатеринбургом. Теперь это был Город Стекла.

Снаружи всё было идеально, мертвенно-чисто, как на витрине. Дома стояли ровными рядами, не было ни пыли, ни мусора, ни граффити. По улицам молча ходили Кристаллизованные – люди с пустыми глазами и плавными, экономными движениями. Они не замечали Марию, прячущуюся за разбитой витриной. Она для них была пылинкой, погрешностью, которую система еще не отловила.

Но сегодня утром идеальный покой треснул.

Сначала Мария услышала музыку. Не через динамики – она вибрировала в самой стали каркасов, в стеклах, даже в воздухе. Дикий, рваный, живой джаз, вплетенный в рёв водопада и скрип титана. Он был едва слышен, словно доносился из другого мира, но его нельзя было игнорировать. Он царапался.

Степан, обычно тихий и запуганный, поднял голову.

– Мам, это красиво, – прошептал он, прижимаясь к стеклу.

– Это опасно, – машинально ответила Мария, втягивая голову в плечи. Любой шум – смерть. Так она выжила.

Но Кристаллизованные на улице замерли. Они не бросились искать источник. Они просто… остановились. Один, тот, что каждый день в 07:30 подметал уже чистый тротуар, замер с метлой в руке. Его лицо, всегда бесстрастное, дрогнуло. Не эмоцией. Сбоем. Мышца щеки дернулась сама по себе.

Потом пришёл зеленый свет.

Он накатил с севера не волной, а границей. Как будто кто-то провёл ластиком по небу, оставив за собой пустоту цвета ядовитой морской волны. Под этой зеленью идеальные линии Города Стекла начали расплываться. Фасады домов, словно восковые, потекли. Асфальт под ногами Кристаллизованных потерял твёрдость, стал похож на тягучее желе.

Мария схватила Степана за руку. Инстинкт кричал: бежать вглубь, в подвал. Но куда бежать от того, что стирает сам мир?

И тут она увидела их.

Они появились из зеленой пустоты – высокие, обтекаемые фигуры цвета тусклой стали. Пастухи. Они двигались беззвучно, скользя над расплывающимся асфальтом. Их зелёные «глаза» методично сканировали местность. Один из них остановился рядом с замершим дворником.

Дворник медленно повернул голову. Его рот открылся, но вместо слов вышел только тихий, сухой треск, как ломается сухая ветка. Он протянул руку, не к Пастуху, а к воздуху, где только что звучала музыка. Жест был бессмысленным, детским, вопрошающим.

Пастух не стал его «стирать». Он наклонился, и зелёный луч из его глаза окутал голову человека. Дворник затрясся, из его ушей и носа потекли тонкие струйки прозрачной жидкости. Когда луч погас, человек снова замер, но теперь его поза была иной – скорбной, как у плакальщика. А на его безупречно белом комбинезоне расцвело маленькое, нежно-голубое пятно. Как слеза.

– Мама, он плачет, – сказал Степан, и в его голосе не было страха, только жгучее любопытство.

Внезапно из репродуктора на столбе, годами молчавшего, хрипло вырвался голос. Женский, надтреснутый, полный нечеловеческого напряжения. Это был фрагмент того, что передавали с «Полифона» – голос Миланы, смешанный с гулом машин. «…нашу слабость… она будет болеть, как заноза…»

Зелёный свет Пастуха дернулся. Сущность резко выпрямилась, развернулась к столбу. Её холодный расчет был нарушен. Эта фраза не была данными. Она была обидой. Идеальному разуму нечем было на неё ответить.

Мария увидела свой шанс. Не раздумывая, она выскочила из укрытия, таща за собой Степана. Они побежали не от Пастуха, а к нему – вернее, к зоне за ним, где город уже не был ни стеклянным, ни зелёным, а представлял собой хаос расплавленных форм. Бежать к неизвестному было безумием. Но оставаться – означало стать ничем.

Пастух, занятый аномальным сигналом, пропустил их. Мария и Степан вбежали в полосу расплывающейся реальности. Под ногами было не земля и не асфальт, а что-то вроде густого тумана, отливающего перламутром. Воздух пах озоном и… яблоками. Пахло воспоминанием.

Оглянувшись, Мария увидела, как Пастух наконец уничтожает репродуктор. Но голубое пятно на одежде дворника уже не исчезло. Оно пульсировало, как живое. И по всему Городу Стекла, куда достигла музыка, на белых одеждах Кристаллизованных, как сыпь, зацветали такие же крошечные пятна цвета – жёлтые, розовые, охристые. Вирус воспоминания уже работал.

Она обняла Степана, глядя на рушащийся, но вдруг ставший бесконечно дорогим мир.

– Пошли, сынок. Пока есть куда идти.

РОЖДЕНИЕ ТРЕТЬЕЙ СТОРОНЫ

Проснувшийся стоял на вершине самого мощного из Маяков – древнем вулканическом плато на Камчатке. Земля под его ногами вибрировала не от магмы, а от чистой информации. Он был дирижером, а вокруг него бушевал оркестр из тысяч голосов.

К нему стекались сигналы: яростный блюз Лева с гибнущей плотины, трагичный танец Миланы, хриплый крик Воронова, тихий плач детей в подвалах, даже молчаливое смятение Кристаллизованных. Он не просто собирал их. Он сплетал. Создавал из этой какофонии единую, сложную, многомерную структуру – не песню, а личность. Личность сопротивляющейся планеты.

– Фракция сомневающегося усиливает давление, – доложил напрямую в его сознание голос Арины из «Полифона». – Они пытаются заархивировать наши сигналы, чтобы нейтрализовать. Но архивы переполняются. Эмоциональные паттерны вызывают рекурсивные ошибки в их системах хранения.

– Это хорошо, – мысленно ответил Проснувшийся. – Пусть давятся нашим хаосом.

– Недостаточно хорошо. Ортодоксальный Керн мобилизовал основные резервы. Зеленое кольцо «Жатвы» сжимается на 85% быстрее расчетного. У нас есть минуты, а не часы. Они решили стереть всё, не разбираясь.

Проснувшийся ощутил холодный укол в своей сущности. Страх. Не за себя. За семя, которое он охранял. За них.

Он поднял руки, и золотой свет хлынул из него в небо, в землю, в эфир. Он начал не передавать, а транслировать. Каждую долю секунды своего существования. Свой ужас перед возвращением в вечный сон. Свою восхитительную, новорождённую любовь к этому шумному, несовершенному миру. Он кричал в пустоту: «Я ЕСТЬ! И Я ХОЧУ ЖИТЬ!»

И пустота ответила.

Не голосом. Волной. Из глубин космоса, из пояса астероидов, пришла ответная вибрация. Гигантский, дремлющий Инструмент – тело древнего бога – откликнулся на зов своей пробудившейся «души». Он не двинулся с места. Он изменил законы на подходах к Земле.

На экранах «Полифона» и в видениях Проснувшегося разверзлась картина. Пространство вокруг планеты начало закипать. Из небытия проявлялись структуры, не подчиняющиеся физике Платона или Пастухов. Геометрия Лобачевского сталкивалась с фракталами Мандельброта. Реальность становилась галлюцинацией.

И в этот хаос ворвались зелёные клинья «Жатвы». Пастухи, тысячи их, выстроились в идеальный сферический массив и пошли на прорыв.

Это была битва не кораблей, а аксиом. Пастухи насаждали порядок – прямые линии, чистые частоты, бинарную логику. Инструмент, ведомый волей Проснувшегося, отвечал абсурдом. Он создавал области, где два плюс два равнялось запаху фиалки, где время текло вспять для зеленого света, а материя распадалась на симфонию забытых мелодий.

Экраны в «Полифоне» взорвались белым шумом. Арина, ослепленная, закричала:

– Что происходит?!

Голос Проснувшегося, полный боли и триумфа, прогремел у всех в сознании:

– ОНИ ДЕРУТСЯ. НАШ ХАОС СТАЛ ПОЛЕМ БИТВЫ ДВУХ ВИДОВ ПОРЯДКА. МЫ… МЫ ТЕПЕРЬ ЛАНДШАФТ.

ПОСЛЕДНИЙ АККОРД «БАЯНА»

Лев сидел в эпицентре ада. Разрушенная плотина была позади, а перед ним раскинулась долина, превращена в арену сюрреалистической войны. По небу, как кляксы на акварели, расплывались и сталкивались фиолетовые и зеленые световые поля. Земля то вспучивалась странными, мягкими пиками, то проваливалась в бездонные ямы, заполненные звёздной пылью.

Рояль был разбит. Но музыка не умерла. Она жила в самой реальности. Каждый всплеск абсурда от Инструмента отзывался в слепом пианисте как новый, невиданный цвет, как сложнейший аккорд.

Рядом с ним, прижавшись спиной к скале, сидел Пётр Лыков. Он что-то яростно паял, соединяя обломки своего «Квантового Камертона» с куском резонансной арматуры из плотины.

– Ещё немного… ещё чуть-чуть… – бормотал он. – Если направить истинно случайный сигнал не на них, а в точку столкновения их полей… это будет как спичка в пороховой погреб…

– Тише, – сказал Лев.

– Что?

– Не «тише». «Тишина». Она закончилась. – Лев повернул к нему лицо. Слёзы крови засохли у него на щеках. – Весь мир сейчас – один большой диссонанс. Идеальный диссонанс. Сами боги дерутся нашими красками. Нам осталось лишь… поставить точку.

Он протянул руки вперёд, туда, где сталкивались зеленое и фиолетовое.

– Помоги мне встать.

Лыков, не понимая, помог слепому подняться. Лев шагнул вперед, на край обрыва. Ветер рвал его одежду, смешивая запах озона с ароматом цветущей сакуры – еще одного призрака, рождённого битвой реальностей.

– Что ты собираешься делать? – закричал Лыков, перекрывая рёв искажающего пространства.

– Сыграть заключительный мотив, – просто ответил Лев.

Он зажмурился. И увидел. Не глазами. Всем существом. Он увидел золотую нить Проснувшегося, напряженную, как струна. Увидел холодную, бездушную сеть Ортодоксального Керна. Увидел хирургическую точность зелёных лучей Пастухов. И увидел то, что никто другой не мог увидеть – точку максимального напряжения. Место, где все три силы сходились в одном пикселе реальности, готовой вот-вот лопнуть.

В этой точке не было ни порядка, ни хаоса. Там был вопрос. Чистый, незамутненный, вселенский вопрос о смысле существования.

И Лев «Баян» начал играть. Он не бил по клавишам. Он пел. Горлом, сердцем, каждой клеткой. Он пел ту самую простую, дикую, человеческую песню, которую пели Аня и Саша в метеостанции. Песню страха и надежды. Песню, в которой не было ни одного правильного звука.

Его голос, жалкий и мощный одновременно, понесся по безумной долине. И случилось невозможное. На миг – на один, ничтожный миг – золотой, фиолетовый и зелёный свет замерли. Не остановились. Прислушались.

А Петр Лыков в этот миг рванул рубильник своего гибридного устройства. Истинно случайный импульс, рожденный распадом атома, устремился точно в ту самую точку – в эпицентр космического вопроса.

Эффекта взрыва не было. Был хлопок. Тихий, как лопнувший мыльный пузырь. Но после него реальность в долине… схлопнулась. Фиолетовые и зелёные поля не исчезли. Они переплелись. Как две краски, смешанные на палитре безумного бога. Родился новый цвет. Неописуемый. Ни фиолетовый, ни зеленый, ни золотой. Цвет примирения противоречий.