Читать книгу Философские беседы - - Страница 3

Задача. Возьмём выражения: «любить себя», «принимать себя», «быть честным с собой», «анализировать себя», «быть в гармонии с собой» и тому подобные грамматические конструкции. Вопрос: на чём они основаны? Как описать онтологический статус этих двух «Я»: вопрошающего и становящегося предметом вопроса?

Сразу хочется ответить: первое есть субъект, второе – объект. Удовлетворительно, но, попав в дискурс субъект-объектной дихотомии, едва ли удастся выбраться оттуда с однозначным пониманием дела. Сколь бы интуитивно и удобно ни было такое разделение, в философии издавна возникали многочисленные проблемы и разногласия по его вопросу, поэтому прибегнем к другому решению.

Одно из таковых, обладающее согласующимися с базовой интуицией следствиями: опрашиваемое предстает как несвободная воля (характер, привычки, инерции, аффекты, влечения), опрашивающее – свободная (выбирающая, чему сказать “да”, а чему – “нет”).

Что же есть тогда такое это «сверх-Я» (вне психоаналитического дискурса) в своей целокупности? – Скажем, синтез свободы и необходимости – воля. Ни в коем случае нельзя понимать её как инструмент или функция – она нечто более первичное, не редуцируемое к цели, пользе или рациональному расчёту. Она одновременно и свободна, и несвободна; также и ничто из этого. Она двигатель и движимое, и цель и средство, единое и множественное. Она стремится к самой себе; то, что она отторгает, питает её заново. Поэтому (возвращаясь к началу) когда мы говорим о некоей направленности к себе, мы – говорим о «воле к себе», «воле к воле» (Именно так выражается Хайдеггер, комментируя философию Ницше).

Итак, мы объяснили поставленную задачу через волю. А можно ли объяснить волю через что-нибудь ещё более фундаментальное? Попытаться – да – но на деле, кажется, что воля требует быть принятой как основание (ср. волю у Шопенгауэра, Фихте, познающий себя абсолютный дух Гегеля, волю к власти у Ницше, комментарий Хайдеггера к ницшевой воле к власти, волю к смыслу Франкла…). Теперь перед нами встаёт позиция волюнтаризма. Как и прочие, с позволения сказать, -измы, это лишь одна из возможных доступных перспектив. Как было показано, на метауровень выйти нелегко, но что с прочими “равномощными” позициями?

Возьмём прямого и уже долгое время доминирующего конкурента – реализм, или некий идеализм, или же рационализм, или, вообще говоря, культ Разума с сопутствующим ему “прогрессом”, венец которого мы наблюдаем в т. н. Новое время. История XX века, с её двумя Мировыми войнами, закономерно сосуществующими с извращениями того самого Разума (как известно, за декорациями из лозунгов a là “Свобода, равенство, братство” всегда стоит гильотина), явственно говорит, как минимум о заблуждении, максимум – самообмане. «Разум» – антитеза войнам и страданиям; в таком случае, как показывает практика, ничего, кроме обещаний, он давать не может.

Да, волюнтаризм – уже устаревшая, запятнанная метафизическими спекуляциями теория. У Шопенгауэра она приправлена жизнеотрицанием, а у Ницше – синтезирована с «властью» (точнее, «могуществом»). И всё же, как представляется, именно она – пусть неявно – лежит в основании многих практик и представлений современности. Помимо ответа на поставленный в начале вопрос, она фундирует желание, агентность, решение, инициативу, ответственность, (не)виновность и пр., находя своё место и в философии, и в психологии, и в науке, и в прочих как обширных, так и узких областях.