Читать книгу Снегурочка для (реального) Деда - - Страница 2

Тишина в кабинете густая, звенящая, будто после взрыва. Щелчок закрывающейся двери отрезает меня от привычного мира, где я – Вера из отдела бухгалтерии, и переносит в иное пространство – кабинет Мирона. Личное пространство. Запретную территорию.

Он стоит у окна, спиной ко мне, и его широкая спина в идеально сидящем пиджаке кажется каменной стеной. Я сглатываю, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Что я наделала? Театральная студия? Аниматор? Он сейчас оборачивается, взглянет на меня своими удивительными, карими, как старый, выдержанный коньяк, глазами – и раскусит мгновенно.

Он оборачивается. Не сразу. Сначала в стекле окна я вижу его отражение – серьезное, с легкой усталостью в уголках глаз. А потом он поворачивается, и его взгляд падает на меня. Не скользит, а именно падает, с весом и значением.

– Присаживайся, Вера.

Он использует «ты». В служебной обстановке он всегда строго официальный. Это «ты» звучит как тихий выстрел, от которого ноги становятся ватными. Я почти падаю в кресло напротив его массивного стола из темного дерева.

– Твоя инициатива… – он делает небольшую паузу, подбирая слова, – неожиданна.

Я охвачена волнением во время разговора, но уже не из-за лжи. Мы говорим наедине – это главное.

– Понимаю, это выходит за рамки твоих обязанностей. Поэтому… – он открывает верхний ящик стола и достает оттуда строгий черный кошелек. Мое дыхание перехватывает, когда он извлекает и кладет на стол бархатную карту с серебристым отливом. – Это корпоративная карта. Лимит достаточный. Потрать на костюм, на аксессуары, на что сочтешь нужным. Считай это компенсацией.

Карта лежит между нами, словно обвинение. Она кричит о неравенстве, о пропасти между нами. Он думает, я делаю это ради денег? Или это просто самый простой для него способ решить проблему – откупиться?

Внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок. Гордость, которую я считала давно задавленной, поднимает голову.

– Спасибо, – мой голос звучит хрипло. Я выпрямляю спину. – Но это не нужно. У меня есть костюм. Я справлюсь своими силами.

Его брови почти неуловимо ползут вверх. Удивление. Он явно не ожидает отказа.

– Ты уверена? Я не хочу, чтобы ты несла лишние расходы.

– Абсолютно. – Я стараюсь вложить в голос ту самую «сталь», которую, как мне кажется, он в нем слышит. Это невероятно трудно, когда всё внутри трепещет.

Он внимательно смотрит на меня, будто заново оценивая. Потом медленно убирает карту обратно в кошелек. Действие неспешное, полное размышления.

– Хорошо. Как скажешь. – Он откидывается на спинку кресла, его пальцы смыкаются на столешнице. – Тогда давай перейдем к сути. Я хочу понять твой… актерский диапазон.

Он встает и неспешно обходит стол. Проходя мимо моего кресла, он на мгновение задерживается. Пространство между нами сжимается, наполняясь теплом его тела и густым древесным ароматом. Рукав его пиджака касается моего плеча. Легко, почти невесомо. Но этого достаточно, чтобы по моей коже пробежали мурашки, а дыхание перехватило. Это прикосновение обжигает сильнее, чем любое слово. Он не смотрит на меня, но я чувствую его внимание всем телом, как физическое давление.

Я чувствую, как по спине пробегают мурашки. Вот оно. Начинается.

– Артем любит сказки. Но не примитивные. Ему нравится, когда у персонажей есть характер, – продолжает Мирон, и его голос смягчается, когда он произносит имя сына. Это то самое, редкое изменение интонации, ради которого я готова на безумства. – Поэтому я хочу посмотреть, как ты взаимодействуешь с материалом. Сыграй мне что-нибудь.

Мозг в панике застывает в синем экране. «Сыграй что-нибудь». Звучит как вызов. Не просьба, а проверка на прочность: насколько далеко я готова зайти в этой нелепой роли, которую сама на себя нацепила.

– Прямо… сейчас? – выдавливаю я.

– Прямо сейчас, – его губы трогает подобие улыбки. Не насмешливой, но… заинтересованной. Взгляд скользит по моему лицу, задерживается на глазах. Задерживается на моих губах. И на секунду – всего на долю секунды – мне кажется, что он меня дразнит. Не как начальник подчиненную, а как мужчина женщину.

Это осознание обжигает сильнее,чем любая паника. В нем опасная, пьянящая игра.

Кровь бьет в лицо. Я чувствую, как горят щеки. Но отступать поздно. Я перехожу черту, когда вызываюсь стать его Снегурочкой. Теперь нужно играть до конца.

Я делаю глубокий вдох, закрываю глаза на мгновение, пытаясь отыскать в памяти обрывки школьных спектаклей. «Царевна-Лягушка»? Нет. Слишком пафосно. Что-то простое… ближе к жизни.

Я открываю глаза, откашливаюсь и, глядя в пространство где-то над его плечом, произношу фразу, которую сама не ожидаю:

– «Иван-царевич, – говорю я, и голос мой дрожит, но не от страха, а от попытки вложить в него капризные, горькие нотки, – ты зачем мою лягушку в болото швырнул? Она же квакала мне колыбельные!»

Я не смотрю на него. Я представляю себе капризную царевну, избалованную и обиженную. Свожу пальцы в замок перед собой, поднимаю подбородок.

В кабинете повисает тишина. Я рискую опустить взгляд на него.

Мирон смотрит на меня. На его лице нет ни смеха, ни раздражения. Есть… изумление. А потом уголки его губ дрожат, и он смеется. Тихим, грудным, настоящим смехом. Он трет пальцами переносицу, как делает это, когда устает, но сейчас это жест не усталости, а… нежности?

– Колыбельные, – повторяет он, всё ещё улыбаясь. И этот смех, эта улыбка делают его моложе. Стирают с его лица десять лет суровой сдержанности. – Ладно. С характером проблем нет, это ясно.

В его взгляде появляется что-то новое. Не начальственная оценка, а живой, неподдельный интерес.

– Договорились, Вера. Ты – моя Снегурочка.

В тот момент я понимаю две вещи. Первая: я готова провалиться сквозь землю от стыда. А вторая: чтобы снова увидеть, как он смеется, я готова швырнуть в болото целый зоопарк нарисованных лягушек. И это осознание – самое страшное и самое прекрасное за все два года моей тихой, безнадежной любви.