Читать книгу Железный кальмар - - Страница 4

Отделение милиции в селе Глухом располагалось в здании больницы, так же пришедшем в упадок, как и все прочие сооружения. Немногочисленные сотрудники, казалось, лишь делали вид, что все еще выполняют какие-то обязанности.

Сережа стоял возле небольшой, едва приметной двери и нервно смолил папиросой. Из свинцового неба валил крупный снег, напоминающий овсяные хлопья. Сереже не впервой было стоять здесь, но именно в этот день на душе у него было особенно погано. Весь вчерашний день он ломал голову над тем, по какой же причине его мог вызвать старший лейтенант Пчелкин на этот раз. Отбросив окурок в черный сугроб, Сережа наскоро обтер руки снегом и зашел внутрь участка.

В глаза сразу бросились висевшие на стене фотороботы и фотографии разыскиваемых когда-то преступников. Наверное, решил Сережа, все они были виноваты в том, что много лет назад украли из магазина колбасу или водку. Если, конечно, это не муляж. Простая декорация, заставляющая чувствовать себя неуютно. Люди с тяжелыми и упрямыми взглядами смотрели куда-то сквозь Сережу, на дверь, открывающую путь на свободу.

– Пришел все-таки? – старший лейтенант Пчелкин, сорокалетний мужчина с короткими волосами и измученными глазами, сидел за столом и устало копался в бумагах. – А я думал, не придешь.

– Здрасте, – вяло буркнул Сережа, снимая шапку.

– Ну, что стоишь? – Пчелкин жестом указал ему на стул. – Разговор намечается долгий.

Сережа сел и осмотрелся. Все как обычно, как и в тот день, когда его поставили на учет, и в те дни, когда ему читали нотации и выписывали предупреждения. Грязные кружки со следами от кофе, обшарпанный стол, хаотично заваленный горами макулатуры, противно дребезжащий холодильник.

– Зачем вы меня вызывали?

– Зачем? – Пчелкин убрал бумаги в сторону и уставился на Сережу немигающими глазами. – А ты не знаешь?

– Нет.

– Смотри, – Пчелкин постучал ладонью по увесистой синей папке, – здесь твое дело. Знаешь, сколько на тебя подавали жалоб?

– И сколько же?

– Много. Таких, как ты, Сережа, называют асоциальный тип. Таких обычно сажают.

– Сажать меня решили, – безучастно ответил Сережа.

– Сережа, – голос Пчелкина стал более мягким, – ты ведь не дурак. Зачем тебе это все?

– Что «все»? Что вы со мной в загадки играть решили? Я уже давно не делал ничего плохого!

– Ну-ну. Ладно, я не за этим тебя звал, – Пчелкин вздохнул и откинулся в кресле, сложив руки в замок. – Не только ты виноват в своих ошибках. Времена нынче такие, что кровь стынет в жилах, когда новости читаешь. Это у нас здесь, в селе, тихо. А в больших городах, знаешь, как?.. Не нае… обманешь – не проживешь. Туда же и убийства, и все. Все сейчас ради денег делается.

Пчелкин отхлебнул кофе из кружки.

– Будешь? Кофе свежий, недавно купил.

– Не буду, спасибо…

– Но вот смотрю я на тебя, и знаешь, что вижу? Маленького, но уже озверевшего человека. Времена такие, что все вокруг звереют. И если мы не изменимся, то ничего не изменится, – он хлопнул рукой по стопке каких-то документов. – В одной нашей области убыль населения по сорок тысяч в год. Наркотики, криминальные разборки, в Оболынске вот человека средь бела дня расстреляли из автомата, – лейтенант отвернулся от Сережи и перевел взгляд в окно. – В былые времена милиционеры всегда ходили без оружия. Иногда и дубинки с собой не брали. Незачем было. А потом пришел, мать его, капитализм. У всех в голове только деньги, деньги, деньги, все как с ума посходили, озверели, глотку готовы грызть друг другу за лишний рубль. И дети тоже озверели. Людей нынче мрет даже больше, чем во время войны. Ты думаешь, ты бедный и несчастный, жизнь у тебя такая плохая, и поэтому можешь творить беспредел? Ты – мальчик, который и жизни-то не видел.

– Я пришел сюда, чтобы послушать очередные нотации?

– Нотации, – Пчелкин посмотрел на Сережу и грустно улыбнулся. – Неделю назад мне пришло письмо от твоего отца. Ты знаешь, до войны мы были не разлей вода.

– Письмо? – глаза Сережи расширились от удивления. – Вам?

– Ну да, мне. А кому, как не мне? – Пчелкин достал из стола конверт и протянул его Калашникову. – Я подумал, что тебе было бы интересно это прочитать.

Сережа смутился, по спине пробежали мурашки. Отец ничего не писал им с тех пор, как его посадили в тюрьму. Впрочем, и без этого Сережа плохо помнил своего папу. Его отец отправился на войну с гуманоидами, когда Сережа был еще маленький. Затем Олег Николаевич Калашников вернулся в родное село, которое к тому моменту успело прийти в упадок, и сразу же угодил на зону из-за какой-то глупой оплошности на работе.

Ватными руками Сережа принял конверт и аккуратно достал сложенный вчетверо лист бумаги. Он увидел почерк отца, неряшливый, немного детский.

«Привет, Никита. Как жизнь на воле? Сразу тебе напомню, чтоб ответ ты мне не слал. Ты знаешь, что со мной сделают, если узнают про мою дружбу с ментом. У меня все хорошо, я совсем не болею. Болеть у нас совсем нельзя, если заболеешь, то положат в лазарет и уморят голодом. Помню, как в детстве я жаловался маме на невкусные котлеты, так знал бы, чем меня тут кормить будут… Тяжело подбирать слова, ты же знаешь, я писать не люблю, никогда не любил. Не мужское это дело, писульки карябать, но в колонии я многое переосмыслил. Здесь все не как на воле. Даже на войне было проще. Там понятно было, кто друг, а кто враг. Дали мы эти тварям пососать, по самое не балуй. Но, а толку-то? Здесь до моих погон и орденов никому дела нет. Каждый третий тут – ветеран. Скоро и Сережу в армию будут забирать. Не пускай! Познакомился я в здешних краях с бывалым человеком, по прозвищу «Аристотель», и многое в жизни переосмыслил. Люди в мире, Никита, делятся на два типа. Одни сидят на трубе, а другие – людской ресурс. Тут уж сам выбирай, что тебе по чести. На трубе сидеть или через нее вылетать. И мы с тобой, братан, ресурс. Причем не самый ценный. Часто думаю о прошлом, братан, понимаю, что жизнь, как стрела. Вылетит, не поймаешь. Сколько можно было бы сделать не так, но даже если бы сделал, где бы я сейчас сидел? На трубе?

Очень многое хотелось бы сделать по-другому. Я тебе очень завидую, Никита, когда-то я тебя ублюдком назвал, когда ты, вместо того, чтобы со мной поехать в тыл, в ментовку пошел работать, а сейчас хочу просить прощения. Я ведь знал, что ты не за наградами и льготами пошел, а по зову долга, и все равно так сказал. Всегда я был каким-то дураком. И сел вот по-дурацки. Жена писала мне, что у Сережи проблемы в школе, что хулиганит он. Молю бога, чтобы не пошел по моим стопам. Хоть и в бога не верю. Как бы дров он не наломал, у него характер мужской, дикий. Вспоминаю, как воспитывать его пытался, словами доносил ему, что слабых бить нельзя, девочек надо защищать и стремиться к чему-то хорошему. А сам пил водку и бил женушку. Слова мои, как мусор, мимо пролетали, а дети ведь на поступках учатся, да и не только дети. Мало до кого доходит через голову, почти до всех через руки. Сейчас и до меня дошло. Прошу тебя, Никита, потому что уважаю, прошу, поговори с Сережей. Не как мент, а как мужик с мужиком. Как честный человек, которым ты всегда был и которым я не стал. Хотелось бы, чтоб не допускал он ошибок в жизни или учился на них быстрее, чем его батька. К тебе обращаюсь, Никита, потому что мать он не послушает, да и бесполезно это. Лишь бы дров он не наломал, лишь бы опомнился и понял, что человеком надо в жизни быть, а не волком. Больше всего хочу, чтоб он правильно по жизни пошел. Не знаю, как там по учебе у него, вроде бы, плохо. Но важно, чтобы со школы сразу во овраг он не упал. В конце концов, у тебя-то в жизни получилось устроиться на верхней полке, пускай и в последнем вагоне. Поэтому тебя и прошу. На том прощаюсь, Никита. Выйду года через три, если жив буду, в скощуху я не верю. Всего тебе хорошего и ни пуха!

Письмо упало на пол сквозь дрожащие пальцы.

– Почему? – прошептал Калашников.

– Что ты там говоришь, Сережа?

– Почему вы не показали мне этого раньше!?

– Чего?

Пчелкин с удивлением наблюдал, как десятиклассника начало мелко трясти, словно от озноба. Маленькие, едва заметные капли покатились по щекам. Сережа раздраженно смахнул, сжал кулаки. Он чувствовал, как горит его лицо, что ему не удается скрыть наплывшие на него эмоции.

– Почему вы мне этого не показали раньше? – не глядя на Пчелкина, бросил он себе под ноги.

– Сережа, я же сказал. Письмо пришло неделю назад. А у меня тут куча дел, меня бумагами заваливают, в райцентр постоянно вызывают…

– Ладно, – Сережа вытер лицо и положил письмо во внутренний карман куртки, – что еще вы хотели?

– Я хотел поговорить с тобой, – Пчелкин все-таки протянул Сереже кружку с дымящимся кофе, – теперь, я надеюсь, ты понимаешь, что и я, и твой отец, мы все желаем тебе только хорошего.

– Ага, – вяло кивнул Сережа, продолжая сжимать кулаки и сверлить глазами пол.

– Скажи, ты общаешься с Гвоздревым Дмитрием?

Сережа слегка улыбнулся, вытерев выступивший на лбу пот.

– Кто это такой?

– Ты знаешь, кто это, – Пчелкин встал из-за стола и подошел к окну, – он ведь когда-то был такой же, как ты. И мне его тоже было жаль. Знаешь, за что посадили его? За кражу и угон. А как думаешь, что бы было, если бы я решил мочить его по полной? Ты знаешь, что в тюрьме делают с насильниками?

У Сережи пересохло во рту. Он хлебнул горячий кофе и обжег горло.

– Молчишь, – продолжил Пчелкин, – я тоже не хочу это вспоминать. Я тогда пожалел парня, а теперь жалею, что пожалел. Я много рецидивистов повидал, и они не исправляются. Он банду сколотил, в райцентре, деньги вымогают, мелким криминалом промышляют. Падальщики, – Пчелкин брезгливо поморщился. – Но ты ведь не такой, разве я не прав?

– Я не падальщик.

– Я знаю, – глаза лейтенанта и Сережи встретились, – можешь пообещать мне, что не наломаешь дров?

Холодные серые глаза сверлили череп, не давая отвести взгляд. Сережа глубоко вздохнул, затем натянул на лицо привычное безразличное выражение.

– Да за кого вы меня держите? За дровосека, что ли?

Пчелкин опустил уставшие глаза и отвернулся.

– Можешь идти, – холодно бросил он.

Облегченно выдохнув, Сережа выскочил из отдела, громко хлопнув дверью.

***

Стас ждал его за школой. Увидев подходящего Сережу, он встрепенулся и кинулся на встречу.

– Серега, блин, эти тебя полчаса ждут уже. Я им сказал, что тебя в отдел вызвали, а им все равно!

– Ага, – Сережа кивнул, доставая на ходу еще одну папиросу.

Ему подмигнули фары припаркованной на хозяйственном дворе девятки. Калашников отправился навстречу, пытаясь не выдать волнения. Черная битая дверь переднего пассажирского сиденья распахнулась, из тьмы салона Сережу внимательно изучали невидимые глаза.

– Сережа, – прокуренный грубый голос вызвал неприятное покалывание в районе поясницы, – а мы тебя уже заждались.

Беззвучно выдохнув, Сережа запрыгнул в салон. Он протянул руку, и огромная лапа сдавила ее, как будто пытаясь оторвать. Перед ним сидел Гвоздрев. Когда-то он учился в их школе, а теперь являлся криминальным авторитетом и смотрящим за их регионом. По крайней мере, так он сам говорил. Бритый череп, два огромных кулака, два метра роста. Даже не зная его предысторию, по одному виду Димы Гвоздрева можно было понять, что переходить дорогу этому человеку – себе дороже.

– Как дела в школе? – Димон говорил безэмоционально, как машина. В таком же тоне он мог вымогать деньги у старушек или здороваться с милиционерами.

– Нормально.

– Херально, – взорвались гогочущие смешки с заднего кресла. Гвоздрев был не один, как обычно.

– Светки моей нет ни в школе, ни дома, не в курсе, где она?

– Не знаю. Я с ней не общаюсь.

– Ладно, – Гвоздь достал из бардачка самокрутку и затянулся. Сильный травянистый запах ударил в ноздри. Гвоздрев шумно выдохнул и протянул Сереже сверток.

Затянувшись, Сережа обжег себе горло и закашлялся. Голова моментально потяжелела, а затем превратилась в наполненный гелием шарик. Сережа вытащил из кармана пачку купюр, перевязанных резинкой. Деньги, которые он целых два месяца собирал с ближайших сел, чтобы вложить свою долю в общак. Гвоздрев быстро пересчитал деньги и спрятал их в бардачок.

Сережа расслабился в кресле. Он попытался найти в тумане фар силуэт Стаса, но его друга нигде не было видно. Сельская школа смотрела на него сотнями пустых черных окон, как надоедливая муха.

– Я думаю, не пойду я в армию, – сказал Калашников и тут же удивился собственным мыслям. – В универ буду поступать

Гвоздрев затянулся, выкинул остаток свертка в окно и повернулся к Сереже, оценивающе рассматривая его темными глазами.

– В универ? В Мурманске, что ли? Эко ты далеко собрался.

– Почему в Мурманске, – шарик внутри Сережа лопнул, и обволакивающая жижа облила все его внутренние органы, – может, в Москву или Питер. Может, в Вену.

– По вене, ха-ха, – гоготнули невидимые зрители сзади. – Может, в Пиззу?

– Да пошли вы сами туда! – огрызнулся Сережа. – Я серьезно. Уезжать я отсюда буду, куда-нибудь далеко и навсегда.

– А кто придет на твое место? Стас сможет собрать четыре тысячи за два месяца? – буднично спросил Гвоздрев, не обращая внимания на посторонний треп.

– Не знаю, – соврал Сережа, – может сможет, а может нет. Он же деловой парень.

– А я знаю. Мне нужен человек здесь, поэтому уходить тебе пока нельзя.

Внутренности Сережи пошли на взлет. Ему захотелось выговориться, рассказать все о том, как ему осточертело здесь жить. Но высказываться им? Да пусть хотя бы и им. В конце концов, а самому Димону не надоело это все? Светка, бабки, гнилая машина, какие-то чудаки на заднем сидении.

– Да погнали вместе, Димон. Здесь же денег… Так и будем по четыре тысячи собирать? Духи, блин, «Диор». Пятьсот рублей за флакон. Вот тебе и восемь флаконов. За два месяца, со всей школы. Обдушись. Душно здесь, Димон. И тебе ведь тоже, разве нет?

– Сейчас окошко открою, – Гвоздрев покрутил ручкой, запуская в машину холодный ветер. – А у тебя есть варианты какие-то?

– Конечно есть. Миллиард вариантов. Мы тут живем, а там, – Сережа высунул руку в окно, – там мир целый, с миллиардами людей. Сколько всего, а мы тут. Да и какие бабы нам светят? Бабам ведь главное, чтоб скучно не было, а тут им ужасно скучно. Вот и вешаются они на любого клоуна из Москвы.

– Кстати, мне тут наводка пришла от авторитетов. По области сейчас ищут кое-кого… – Гвоздрев понизил голос, – слышал что-нибудь об этом?

– Нет.

– Человечка из Москвы. Бывшего бухгалтера. У него есть жена и двое детей. Этот фраер одного авторитета пристрелил, а затем со всей своей семейкой пустился в бега. Последний раз его тачку видели на въезд в Краснорожскую область.

Сердце Сережи забилось чаще, казалось, оно сейчас выпрыгнет из груди. Артур говорил, что его отец – какой-то там бухгалтер. «Так вот значит, зачем они сюда приехали. А я был прав».

– А почему убил? – прошептал Сережа.

– Почему – дело уже не твое и даже не мое. Ты их знаешь?

– Беловых?..

– Значит, ты в курсе, о ком речь?

– Ага.

– Это хорошо, – Гвоздрев достал из кармана пачку купюр. Быстрым взглядом Сережа оценил, что в той пачке было не меньше тридцати тысяч.

– Видишь бабки? Это мое за месяц. Инженеру на заводе надо три месяца пахать, чтоб столько заработать. Но это все фигня. Знаешь, на каких машинах эти москвичи приезжали? На джипах, «Гранд Чероки». Понимаешь, что речь идет о бабках?

Сережа кивнул, дорисовав в своем воображение черные тонированные джипы с лысыми головорезами в костюмах.

– Этот бухгалтер их еще и неслабо кинул. В этом и проблема. На несколько миллионов убитых енотов. Я знаю, что эти люди уже скоро его найдут, это вопрос времени. А значит, тебе надо делать все быстро.

– Мне? Что мне делать? – удивился Сережа.

– Ну как, что, – Гвоздрев помедлил. – Ты с детьми его знаком?

– Ага. Старший там и еще сестра у него есть.

– И сколько им лет?

– Ну, их сын – мой одноклассник. А сестра его помладше вроде бы, – перед глазами у Сережи всплыло наивное, хорошенькое личико… как ее там звали? Лера. Сережа почувствовал, что его понесло. – Она какой-то странной мне показалась, в школу не ходит, болеет чем-то, с мамочкой за ручку ходит. Батя у них весь такой крутой, ездит на тачке, как местный олигарх. Мамаша вся такая добренькая, вечно таскает в школу конфеты. Они, блин, как с обложки. А я так и думал, что они здесь не просто так! А мне…

– С сестрой тоже знаком? – перебил его Димон.

– Ага. Видел однажды.

– Это хорошо. Что ты с девочкой знаком.

– Чего хорошего-то? – непонимающе огрызнулся Сережа. – Лучше бы эта семейка никогда не заезжала в наше село!

– Сережа, – прервал его Гвоздрев, – я дам тебе ключи от старого гаража моего отца. Ты знаешь, где он. Посадишь девочку туда.

– Чего!? – поперхнулся Сережа.

– Того, телефон я сам узнаю. Думаю, за девку мы с них все бабки и стрясем. Понимаешь, какое доброе дело для вышестоящих, – он указал пальцем в потолок девятки, – сделаем?

– Чего!? Да ты совсем? Ты хочешь ребенка похитить?

Глаза Гвоздрева недобро сверкнули.

– Ты заговариваешься, Сережа. Помолчи и послушай.

Сережа испуганно кивнул.

– За все дело ты получишь пол-ляма рублей. Это будет твоя доля. Все, что от тебя требуется, взять девку и посадить в гараж, а дальше мы сами. А потом, – Гвоздрев неожиданно улыбнулся, – можешь дуть, хоть в Москву, хоть в Вену. Куда захочешь.

– Пол-ляма? А вы ее потом вернете? – лицо Сережи покрылось потом. – Так она ж спалит, что я участвовал, и мне конец.

– Значит, – Гвоздрев помедлил, – значит, мы ее на куски порежем и в ручье утопим.

Сидевшие сзади пэтэушники расхохотались. Сережа продолжал лихорадочно соображать, шутит ли Димон.

– Серьезно?

В салоне резко похолодало, и Сережа закрыл окно.

– А если серьезно, то сам мозгами пораскинь. Куда ее батя обратится? В милицию? А они его сразу сдадут бандосам из Москвы. Поэтому он не рискнет. А во-вторых, когда мы бабки передадим авторитетам и, собственно, их батька, тебе уже точно ничего грозить не будет. Но ты не волнуйся, скорее всего, детей они не тронут. Оставят их здесь с мамкой, доедать последний… с солью. Но жить будут.