Читать книгу Монтаж сознания - - Страница 3

Наверно, можно бы классифицировать писателей-эмигрантов по критерию hier-und-da[9]. В зависимости от того, остались ли стопроцентно верными русскому языку и культуре (как Бунин), включили ли заимствованные на чужбине темы (как Зайцев), пытались ли стать современными парижскими писателями на русском языке (как Поплавский, Оцуп или Адамович), писали ли то на одном, то на другом языке (как Владимир Вейдле, чьи самые лучшие книги написаны по-французски, а потом переложены на русский – и в худшем варианте, – как, например, те, что перешли полностью к французскому языку, как Жозеф Кессель или Кацев-Гари-Ажар. Давать такую точную классификацию я не могу. Но я закончу примером последней категории, то есть русского писателя на французском языке, или, точнее, французского писателя с русским «подпольем». Я его выбрал по тому же принципу, что и многие примеры, то есть мое с ним знакомство. Однако тут слово «знакомство» неверно. Речь шла о дружбе. Увы, Владимир Волкофф внезапно умер 21 июня 2005 г.

Владимир Волкофф принадлежит к моему поколению, он как писатель состоялся не в 20-х гг., как Набоков, и не в 10-х, как многие из упомянутых, а в 50-х. Он сын русского офицера-белоэмигранта. Отец его, бывший полковник в царской армии, работал механиком в гараже, а мать – домработницей. Жили они в Нормандии. Мальчик Владимир ходил во французскую школу, юноша Волкофф стал французом не по своей воле. Остаться апатридом, как отец, он не мог, поскольку он родился во Франции и по «праву почвы» был автоматически записан как француз. Два года он служил во французской армии, в Алжире (я тоже служил два года в Алжире, что нас и сблизило, когда я с ним познакомился и навестил его в Америке).

Это был человек волевой, вызывающий, с юмором, неутомимо веселый. Он любил провоцировать, позировать на манер Д'Артаньяна. Волкофф писал почти исключительно по-французски. Его очень ограниченные попытки писать по-русски лишь упражнения. Его шедевр – тетралогия, названная «Les Humeurs de la mer»[10]. Само заглавие не поддается русскому переводу, поскольку слышится в слове «Humeur» и влажность, и настроение. Перекрещивается в тетралогии тема колониализма, судьбы европейца в Америке, офицера-утописта в вихре алжирской войны и советского гениального шпиона, гибнущего от своих же коллег. «Пересечение» этих разных плоскостей («Пересечение» – заглавие одного из томов) конструирует как бы геометрию человеческой воли на разных пластах, во французском Алжире и в карцерах КГБ, в мифической Америке, где растет бунт черных, и на сцене театра, где ставилась пьеса о начале человечества… Все оказались на рубеже разных плоскостей, и французский полковник-писатель, нашедший убежище в Америке, совершающий зло ради Бога, и гениальный шпион, страшный палач, иногда совершающим добро ради Зла…

Волкофф принадлежит к поколению, давшему французской литературе группу «гусар», Антуана Блондэна, Роже Нимье, Мишеля Деона. Из французской литературы ему близки Корнель и Виньи. Очень заметно в тетралогии влияние «Александрийского квартета» Лоренса Даррела; фигура Божекса, полковника-поэта, напоминает фигуру Лоуренса Аравийского.

Волкофф знает всю русскую литературу, но питает особую любовь к Алексею Константиновичу Толстому, и в особенности к его пьесам о русской истории и его историческому роману «Князь Серебряный». Вся поздняя его серия романов на темы русской истории XVI и XVII вв. навеяна колоритом А.К. Толстого. Смесь лирики, простодушия, дерзости и юмора у Толстого и его двойника Козьмы Пруткова – это в каком-то роде его идеал.

Волкофф добился славы романом «Перевербовка» (1979), литературным триллером о религиозном обращении офицера КГБ. Метафора «перевербовки» как техники спецслужб и как религиозного феномена проходит через все его творчество. В ней можно расшифровать судьбу самого изгнанника-эмигранта, принужденного (Богом? победителями? Сатаной?) менять родину и даже язык. Волкофф в беседе с французской писательницей Жаклин Брюллер вызывающе объявил: «Изгнание – родина моя».

Судьба Волкоффа, этого франко-русского «гусара», – пример того, как заканчивается путь русского писателя-эмигранта: вечного странника и изгоя, с одной стороны, мэтра французской прозы, с другой стороны. Не маска арлекинов – как у Набокова – его последнее слово, а сплав двух духов, двух солнц, двух стихий. Но горном является на этот раз его дерзкий, навеянный остротой мушкетеров и великолепием русских былин французский язык, на котором поэт Волкофф поет гимн русскому же языку…