Читать книгу Монтаж сознания - - Страница 5

После отпевания Яков Моисеевич Питман повел Александра обедать в «Золотой Петушок», русский трактир, расположенный на окраине Латинского квартала. Стены и низкие потолки были размалеваны картинками из сказок; официанты всевозможных национальностей пытались изображать гусаров. Александр сказал:

– Я не голоден.

– Нужно помянуть, – ответил Питман.

Он заказал водки и, прежде чем опрокинуть первую рюмку, перекрестился. Александр посмотрел на него с иронией:

– Вы верите в Бога? Да еще и христианского? Вы, чекист?

– Вы напичканы предрассудками, мой юный друг. Прежде всего ЧК не существует уже давно. Комитет Государственной Безопасности – это совсем другое, хотя мы и не помышляем отрекаться от нашей бабушки. Что же касается Бога, то как вам сказать? Я вижу, что люди нуждаются в Боге, и думаю, что эта нужда уже сама по себе Бог. Среди всех богов долго самым божественным и дивным был Бог моего народа. Сравните-ка его с этим распутником Юпитером. Но существует прогресс как для людей, так и для богов. Как ГБ лучше ЧК, так и христианский Бог есть улучшенная редакция Бога еврейского. Вас удивило, что я перекрестился? Я это сделал, потому что думал о вашем отце. Чтобы почтить мусульманина, я бы дотронулся пальцами до лба и груди, а когда я приезжаю в гости к своему отцу, то не требую свинины и бездельничаю в субботу.

Александр тоже выпил, и при виде закусок к нему пришел зверский аппетит. Есть и пить в память умершего значило, стоя перед тайною смерти, праздновать жизнь. После нескольких рюмок сын смог даже заговорить об отце, начавшем свой процесс разложения под сент-женевьевским солнцем.

– Он не вернулся на родину. Но приказал мне вернуться вместо него.

– Я вам помогу исполнить его волю.

После обеда они побродили по раскаленным пыльным улицам. Они чувствовали себя связанными совместно пережитым странным таинством.

– Видели ли вы Париж сверху? – спросил Питман, указывая рукой на башни Нотр-Дам.

Александр покачал головой. Они поднялись по узкой каменной винтовой лестнице. Питман поднимался первым, чувствуя негибкость своих коротких ног и одышку в своих бюрократических легких; позади без усилий перепрыгивал со ступеньки на ступеньку Александр, он был рад физическому усилию, позволяющему истребить излишек горя и водки.

Они оставили позади ведущие к галерее двести пятьдесят пять ступенек. Немного передохнув, они посетили колокольню, странно-театральное пространство, все в лестницах и перекладинах и с неподвижным и гигантским крестником Людовика XIV и Марии-Терезии посередине. Гид, обладая свойственным мелким чиновникам запинающимся говором, уточнил, что колокол весит тринадцать тонн, что во время литья было добавлено определенное количество золота и серебра и что звон его можно услышать четыре раза в год в радиусе десяти километров. Он указал затем на пустоту, отделяющую друг от друга дубовые и каштановые детали, составляющие несущую конструкцию колокола:

– Они глушат вибрацию. Иначе от колебания колокола рухнул бы собор.

Вернувшись в галерею, он дал посетителям полюбоваться на присевших чудовищ, вечно пожирающих друг друга под парижским небом.

– Знаменитые средневековые желоба, – удовлетворенно сказал Питман.

– О нет, месье. Желоба – это у водосточных труб. Это – химеры Виолле-ле-Дюк, и им только стукнуло сто лет. Посмотрите на эту, трехголовую. Знаете ли вы, что она символизирует?

Он объяснял, как учитель ленивому ученику.

– Не знаю, – покорно признался Питман.

– Она символизирует архитектора, так как архитектор творит в трех измерениях: в длин-ну, в ширин-ну и в вы-сот-ту!

Повысив таким образом свой культурный уровень, Александр и Питман отошли и облокотились на парапет. Здесь, на этой высоте, легче дышалось, чем внизу, и трепетание света на гребнях крыш обостряло силу сияния… Редкие в эту пору туристы не мешали размышлению, и довольно долго юноша и молодой еще человек, почти касаясь друг друга локтями, с глазами, полными Парижа, проплывающего перед ними, но со вниманием, направленным к их внутренним перспективам, не произнесли ни слова. Александр думал об отце, Питман – о том, что называлось «священным мгновением» вербовки. Они смотрели, не видя, на купола, башни, соборы, колокольни, на волны крыш и узнавали, не отдавая себе в этом отчета, тиару Инвалидов, ермолку Пантеона, остов Сент-Эсташа, кубические объемы Сент-Сюлышса, плавучий остров Сакре-Кера, иглу Эйфелевой башни. Все же постепенно пейзаж, одновременно грандиозный и утонченный, поднимался к ним, как на огромном подносе. Они держались на этом балконе, позади них была отвесная стена, нависшая над миром, который надвигался, содрогаясь от своих серости и медянки, меловости и синьки, пыли и патины, отличий и сходств. Наконец, Питман нарушил молчание:

– Читали ли вы Бальзака?

– Вы думаете о Растиньяке, бросившем вызов Парижу?

– Было бы приятно обладать всем, что видно отсюда.

Александр не среагировал. Питман продолжил:

– Я не говорю о буржуазной собственности: было бы наивным представлять себя обладателем того или иного участка, потому что платишь земельный налог. Я думаю о более глубоких отношениях. Если король Франции поднялся бы на эту галерею и увидел то, что мы видим, он сказал бы себе: «Все это – мое», хотя ни один из домов, кроме того большого, ему бы не принадлежал.

Александр холодно сказал:

– Нет больше королей.

– Есть. Всегда будут. И даже…

Питман почувствовал свой убыстряющийся пульс. Должно вот-вот наступить «священное мгновение» вербовки. Он мог его оттянуть, но знал: через секунду будет уже поздно. Он был взволнован, как юноша викторианской эпохи, делающий предложение.

– И даже, – завершил он свою мысль, – от вас будет зависеть стать одним из них.

– Вы читаете не только Бальзака, Яков Моисеевич. Евангелие тоже. Несерьезно это для марксиста. Для того, чтоб ввергнуть в искушение, привели вы меня «на вершину храма»?

То, что Александр его раскусил, обидело Питмана. Но он не подал виду.

– В тот день, на который вы намекаете, Христос совершил неискупимый перед человечеством грех. Видите ли, я также читаю Достоевского: он это предчувствовал, но не осмелился выразить. Возможно, не смог ясно охватить взором.

Александр не ответил.

Перед столь сильным сопротивлением Питман подумал, не лучше ли временно отступить. Соблазнитель хотел сыграть на мифологической ассоциации так, чтобы соблазняемый этого не осознал: не вышло. И все же похороны любимого отца, яростное желание вернуться – разве не нужно ими воспользоваться немедля?

– Александр Дмитриевич, – вновь заговорил Питман, но другим тоном (он иногда пользовался, обращаясь к юноше, вежливо-почтительным именем-отчеством), – вам известна самая древняя профессия в мире?

– Да, но если вы хотите вместо поминок пойти в дом терпимости, то – идите к черту!

Целомудренность термина была в полном соответствии с постоянным напряженно-нервным поведением молодого Александра.

– Вы ошиблись ремеслом. Чтобы пойти туда, куда вы сказали, нужно сперва получить адрес. Это – старая шутка офицеров разведки. Мы любим считать, что именно наша профессия самая древняя.

Александр смотрел прямо перед собой.

– Понимаю. Вы сегодня решили меня по-настоящему завербовать. А как вы можете знать, гожусь ли я для разведывательной работы, или, хотя бы, интересует ли она меня? Мне не хочется вас обижать, Яков Моисеевич, но для меня эта работа пованивает полицейщиной. Пошлите меня лучше куда-нибудь голову сложить: это мне будет более к лицу. Если не ошибаюсь, Лысенко доказал существование наследственности характеров, а в моей семье уже двадцать поколений мы занимаемся в основном этим: головы кладем на поле брани. Я думаю, большевик не может меня в этом упрекнуть. Я думаю даже, это и есть наша единственная точка соприкосновения, благодаря которой мы сможем договориться и облапошить буржуев.

– Разбить себе морду может любой дурак. Более приятно, мне кажется, разбивать морды другим, – ответил Питман, извиняясь доброй улыбкой за грубость своих слов. – Мы не живем более во времена князя Серебряного или богатырей наших: тогда для победы нужно было иметь лишь простую душу и большую булаву. К сожалению для вашего честолюбия, будущее не принадлежит столь примитивному военному искусству. У американцев – атомная бомба, и у нас она скоро будет. Результат: не будет более разбитых морд. Конечно, будут всегда в мире там и сям происходить сражения, будут, увы, убитые, будет геройство и, естественно, ужасы войны. Но все будет – без настоящих последствий: будет размен пешек на передовой, будет проба на испытание сил, не более. Настоящая современная война, Александр Дмитриевич, будет нести мало смертей и ужасов, и никаких материальных разрушений. Она будет чисто экономической и позволит победителю захватывать территории и покорять народы так, как это не удавалось никаким королям и царям. Мы с вами присутствуем при рождении нового оружия, не смертельного и потому более действенного. Если вы хотите вести рентабельную войну, вы должны отказаться от мечты о получении благородных ран и шишек и стать офицером нового рода войск, того самого. (Питман был искренне растроган и рассчитывал, что искренность сделает заразительной его растроганность.) Вы, разумеется, свободны не следовать за мной по указанному мною пути, но вы увидите лет через двадцать или тридцать, что сегодня я был прав: армии будут более многочисленными и лучше вооруженными, чем когда-либо, но они не будут больше воевать. Они станут огромными мечами, покоящимися в ножнах.

– Короче, я правильно понял: вы хотите, чтобы я занялся разведывательной работой.

– Александр Дмитриевич, я вам немедля открою нечто. (Пауза.) То, что вы обозначаете приблизительным термином «разведка», имеет на деле два аспекта…

– Я знаю: разведка и контрразведка.

Питман снисходительно улыбнулся:

– Разведка и контрразведка – лишь два момента того же аспекта, немаловажного, но все же несколько примитивного. Пытаться выяснить, что делает противник, и помешать ему узнать, что делаешь ты, все это серовато. Куда более интересно подсказать противнику намерение, которое он затем попытается реализовать. Представьте себе Кутузова, командующего посредством Наполеона Великой армией. Или, раз вы сын моряка, Рождественского во главе одновременно русского и японского флотов при Цусиме. Что, слюнки текут?

Молодой Александр поднял глаза: они были у него коричневыми и как бы подернутыми поволокой. Он презрительно произнес:

– Это может быть забавным.

– Это то, что мы называем активным аспектом тайных операций. Им и дается общее название «разведка».

– И вы думаете, что действительно можно…

– Наш товарищ Мао Цзэдун утверждает, что необходимо «влить в форму» сознание масс противника, а так как форма отлита нами, то противник, естественно, оказывается в наших руках. (Питман притворно поколебался.) Я не вижу в конце концов ничего предосудительного в том, чтобы вы знали, что мы различаем пять методов, позволяющих заставить противника действовать так, как мы этого хотим.

Первый мы называем белой пропагандой – нужно всего-навсего повторять «я лучше вас» миллионы раз. Второй называется черной пропагандой – нужно сочинить, якобы исходящую от противника информацию, которая будет заведомо неприятна третьей стороне; для нее и проводится вся эта комедия. Третий – это «интоксикация»: тут тоже нужен обман, но более утонченный, чем простое вранье. Например, я не буду вам подсовывать ложную информацию, но устрою так, чтобы вы у меня эту ложную информацию похитили. Четвертый – дезинформация. Этим термином мы также пользуемся для общего определения всех методов. В узком же смысле этого слова, дезинформация есть для интоксикации то, чем является стратегия для тактики.

Питман внезапно умолк. Он смотрел на Сену, на ее зеркало, теряющее свою оловянную амальгаму. Речной трамвай, набитый разношерстно одетыми туристами, проплывал мимо баржи, на которой висели гирлянды рубашек и кальсон.

– А пятый?

Рыбка начинала клевать.

– Пятый метод, Александр Дмитриевич, государственная тайна. Мы – единственная великая держава, разработавшая некоторые методы… Если я вам их раскрою, будет, как если бы я вам раскрыл пять лет назад секрет атомной бомбы.

Молодой Александр вновь стал надменно холодным:

– В таком случае ничего не говорите.

Питман скорректировал наводку:

– Только одно могу сказать: этот пятый метод носит название «влияние», и четыре других по сравнению с ним просто детские игрушки. По этому поводу скажу нечто, что может вас шокировать. Вы помните изречение Карла Маркса: «Минуло время революций, совершенных…

– …сознательным меньшинством, стоящим во главе несознательных масс». Я знаю вашу таблицу умножения.

– Так вот, это уже не верно.

– Неужели пророк ошибся?

– Он в свое время был прав, но это время кануло в Лету. Наука социологии достигла крупных успехов, и мы теперь знаем, что толчком к революции могут быть не только объективные социально-экономические условия, но также действия общественных сил, которые искусственно заставили поверить в наличие этих условий, несмотря на реальность.

– Что же вы хотите сказать: раз имеются инкубаторы, то уже не нужны наседки?

– Я хочу сказать, что у нас теперь имеются инкубаторы, в которых не только яйца высиживают. В них – несут, несут эти яйца. Революция соответствовала, согласно Марксу, определенному историческому моменту, предопределенному предварительной эволюцией: она должна была непременно сразу заменить старый строй новым, программа которого была заранее известна. И революция представляла собой в истории непременно эпизод насилия, историческую конвульсию. Все это более не соответствует действительности XX века.

Питман никогда особенно не верил в марксистское обращение Александра. Молодой Псарь явно вошел бы с большим энтузиазмом в систему, в которой был бы подвергнут пересмотру пророк из Трира.

– В настоящее время «исторический момент» вызываем мы, звоня колокольчиком Павлова. Этого Маркс не мог предвидеть. Мы открыли, что никакой новый строй не должен быть предложен взамен любому старому – иначе новый сразу же превратится в мишень. Ничего, честно говоря, нам так не мешает, как иностранные коммунистические партии, «корпорации», как мы их называем, которые бубнят без остановки, что Советский Союз – рай земной. А он не рай, это легко доказать, и наши враги не упускают случая. Мы верим, что он станет раем, но это – акт веры, и мы не можем требовать от большинства, чтобы оно, основываясь на этой вере, пожертвовало привычной ему государственной системой. Что нужно, это свергнуть старый строй, не предлагая ничего ясного взамен. И только когда старый строй полностью рассыпется, можно будет устанавливать новый. И наконец, нет ничего более старомодного, чем схема, согласно которой пропаганда предшествует восстанию. На самом деле, террор необходим только для подготовки взрыва, который сам не нуждается в насилии. В настоящее время мы пользуемся терроризмом только для внедрения того, что мы называем влиянием, имея технические средства, о которых Карл Маркс и мечтать не мог: средства массовой информации.

В средние века убийство определенной личности, например, принца, могло изменить историю страны; затем авансцену заняли народы, и такого рода акции стали ни к чему. Сегодня мы идем крупными шагами к периоду, в котором индивидуум вновь станет детерминирующим фактором не в силу своих личных качеств, а просто в силу максимального использования фактора информации. Не знаю, отдаете ли вы себе отчет: облик человека, уже распространяемый фотографией, прессой и кино, будет в течение будущей четверти века к тому же еще распространяться телевидением. Я думаю, что не ошибусь, утверждая, что через двадцать пять лет захват одного лишь заложника или убийство какой-нибудь мелкой сошки наделают больше шума, чем колониальная война XIX века. И я хотел бы, Александр Дмитриевич, чтобы вы не опоздали на этот вот исторический поезд.

Александр подставлял свое костлявое бледное лицо Парижу, который, казалось, продолжал подниматься к нему, оставаясь на одном месте. По мере истечения дня юноше все яснее виделось, что для него уже начался один из важнейших в его жизни поединков. Ставка: возвращение, бывшее желанием и ставшее долгом. Да и другие желания теснились в его воображении, закованном в напускной холод и потому тем сильнее кипящем. Если действительно современные психология и социология дают властвовать над душами… Молодой Псарь любил риск.

Он сказал:

– Оно, мне кажется, интересно… это влияние.

Питман задрал маленький кругленький нос. Он искал наполненных загадкой слов. Он знал, что на этой стадии их взаимоотношений он должен не столько учить, сколько заинтриговать, но одновременно сам, горя всею страстью неофита, жгуче желал передать эту страсть юноше, к которому испытывал добрые чувства, даже симпатию и даже особое уважение.

Он сказал наконец:

– У нас в управлении есть пособие по нашей доктрине, вернее, та его часть, которая может быть доверена нашим агентам. Это пособие было написано нашими руководителями, в основном, я думаю, одним из самых выдающихся из них. Может быть, вам, как и мне, выпадет счастье встретиться с ним, – в раздавшемся смехе Питмана были наивность и обожание. – Когда я говорю «выдающийся», то это в обоих смыслах.

Питман словно видел выросший перед ним силуэт своего благодетеля: он был вровень с галереей Химер, достигал шпиля Нотр-Дам, был еще выше. Да, Матвей Матвеевич держал в своих руках мир. И все же, разве он не был вместе с тем добрейшим из людей?

– Он называет свое пособие «Vademecum агента-проводника влияния». Он шутит: „Quo vadis?” Mecum[11], голубчик, mecum!”

Питман был всегда открыт великодушным эмоциям апофеоза, даже если его латынь была весьма далека от совершенства.

– Ну и что, этот Vademecum?

– Я думаю, нет большого преступления… – (Питман, полунаивный, полуковарный, считал себя специалистом и потому смело опирался на собственные слабости) – открыть вам, что… вот, глядя на эту трехголовую химеру, я подумал, что существует сходство между нею и нами. Наша доктрина едина, но у нее три формы. Основное, как я вам дал уже понять, заключается в следующем: что бы мы ни делали, мы не можем делать прямо. Посмотрите на этот колокол: по нему не бьют кулаком, в него звонят с помощью веревки. Наша веревка, Александр Дмитриевич, длинная, очень длинная, и мы без нее были бы ничем; ведь если попытаться звонить в колокол без веревки, то разве что отобьешь пальцы.

– Что же ваша доктрина – веревка, что ли?

Питман догадывался, что Александр хитрит, хочет вызвать его на откровенность. А Александр догадывался, что Питман догадывается. Он также догадывался, что Питман хочет возбудить его любопытство, и, чтобы добиться этого, вынужден посвятить его в кое-какие секреты. Питман, со своей стороны, догадывался, что Александр стремится вытянуть из него как можно больше и пообещать как можно меньше. Но ни один, ни другой не тяготились этой игрой.

– Нет, – признался Питман, – не веревка.

Он был еще очень молод, в чем Александр, разумеется, не отдавал себе отчета: для него человек под тридцать был уже почти на пороге старости. У Питмана были сомнения относительно способностей Александра, но не по отношению к себе и своей вере. Само собой, он не переступит во время этого первого посвящения установленных границ, но раз уж они установлены, почему же до них не дойти? В этом не сможет его упрекнуть хозяин, человек-гора.

– Наша доктрина так, как она изложена в Vademecum, состоит из трех частей, скажем, трех сочленений, трех изображений. Они одновременно настолько секретны, что я не должен был бы вам о них говорить, и настолько ценны, что я не могу вам о них не рассказать. Несмотря на все, что нас разъединяет, мы обладаем, вы и я, точками соприкосновения: Россия, наши политические взгляды… мы с вами знаем, что только Советская Россия спасет мир. Есть и другое: тот простой факт, что мы вот стоим здесь вместе, глядим на этот пейзаж и оба чувствуем то же восхищение и то же изгнание. Мы с вами сидим в одной лодке, и это было предусмотрено с незапамятных времен.

Питман был в экзальтации и знал, что это хорошо, что он в экзальтации (до определенной степени). Александр, несмотря на свою молодость, понимал, что Питман контролирует свою экзальтацию. Что касается лодки – это правда, здесь можно увидеть и ощутить себя между небом и землей, на высоком капитанском мостике корабля, уносящего с собой, подобно Ноеву ковчегу, целый микрокосм.

Александр молчал, зная, что если он начнет спрашивать, Питман воспользуется его вопросами, чтобы не давать на них ответа. Питман же понимал, что это молчание не равнодушие, а хитрость, и решил кормить эту хитрость по капле.

– По крайней мере, я могу дать вам представление об этой троичности, но нужно будет – я уверен, что такой великодушный человек как вы меня поймете – чтобы вы дали слово… Сегодня подходящий для этого день.

Александр невольно поискал взглядом юг, Сент-Женевьев, могилу, гроб, тело.

– Они есть… – начал Питман.

То, что он собирался сказать, показалось ему настолько прекрасным, насыщенным, что он полузакрыл глаза и еще секунду помолчал, на этот раз не из расчета, а скорее из уважения и какого-то сладострастия.

– … Рычаг, Треугольник и Проволока.

Александр удивился. Слишком уж примитивным показалось ему услышанное.

– Я вам объясню, – сказал Питман, потрясенный своим же откровением.

Голуби летали низко. Пустынная Сена отражала облака. Приближался вечер.

– Первое изображение-символ – это Рычаг. Чем больше расстояние между точкой опоры и точкой приложения, тем скорее, прилагая одинаковое усилие, вы сможете поднять больший вес. Нужно правильно понять, что именно расстояние создает рычаг и что, следовательно, нужно стремиться постоянно увеличивать расстояние, никогда не уменьшать его. Из этого следует, что в области распространения влияния никогда не нужно действовать самому, всегда через посредника или, что предпочтительней, через цепь посредников. Я дам вам исторический пример, так как великие люди прошлого использовали, иногда инстинктивно, наши методы, но так и не смогли объединить их в доктрину. Филипп Македонский захотел овладеть Афинами. Стал вести он белую пропаганду: «Вы, афиняне, будете гораздо более счастливыми, если дадите мне власть над вами»? Нет, он удовольствовался тем, что овладел изнутри афинской пацифистской партией – и Афины упали к нему в руки, как спелое яблоко. Эта партия и была рычагом Филиппа. Кстати, использование пацифистов стало классическим методом, вы это узнаете, если пройдете у нас стажировку: когда хотят наложить лапу на какую-нибудь страну, то создают в этой стране партию за мир, которую стараются сделать популярной, и воинствующую партию, которая дискредитирует себя сама, потому что существует в этом мире мало разумных людей, способных решиться желать войны.

– Когда я был маленьким, очень многие французские родители не давали своим сыновьям военных игрушек. Так и росли бедняжки без оловянных солдатиков.

– Пацифистская пропаганда во Франции была операцией, организованной Гитлером, который в то же самое время поддерживал в Германии культ армии. Результат: разгром 1939 года.

– И со Стокгольмским воззванием делаем теперь то же самое, только куда с большим размахом.

Питман прыснул в кулак.

– Вы видели плакат: мать держит на руках ребенка, и внизу: «Они борются за мир»?

– Конечно.

– Это была идея нашего управления. В Союзе, чтобы поддержать эту кампанию, мы также выпустили афишу с этим лозунгом. Только знаете, что она изображает? Советского солдата с автоматом на пузе.

– Афиша – это рычаг?

– Нет, рычаг – это наивный тип, читающий афишу и распространяющий ее лозунг. Например, честный журналист, который верит в добродетели мирного сосуществования, не может не верить кому-либо призывающему к нему. Вы должны знать, что можно кричать одно, а делать на деле противоположное: если кричать достаточно громко, внимание привлекает только крик при хорошо подготовленном общественном мнении, – и операция проходит незаметно. Вот почему идеальнейшим рычагом является пресса, а вскоре им будут и другие средства массовой информации. Если все правильно подготовлено, то не нужно даже направлять информацию: достаточно предоставить ей реагировать самой. Пример: вы решили терроризировать население. Вы организуете единичный террористический акт. Консервативная пресса сразу начинает бушевать. Но чем больше она его осуждает, тем большее значение она ему придает и, следовательно, в конце концов работает на нас.

До сих пор Александр считал себя будущим великим писателем. В общем, не только будущим: он уже написал несколько поэм, рассказы, два романа, которыми был доволен. Но вот Питман внезапно открывал перед ним иную область деятельности, куда более привлекательную. Каким убогим показался театр теней, вымышленных персонажей, раз стало возможным ставить настоящие убийства, создавать настоящую любовь! Какое царство может быть более возвышенным, чем царство души и воли?! Что может быть более утонченным, чем заставить плясать под дудку Гильденстерна Гамлета и всех его датчан?

– В общем, – сказал Александр, ища иронии в голосе, но не находя ее, – игрок на флейте из сказки, который утопил крыс, был из вашего Управления.

– Только мы преследуем цель куда более честолюбивую, нежели избавить мир от крыс. Подумайте, как все-таки хорошо, что именно мы нашли нужную музыку для этой флейты, а не капиталисты. Знаете, Александр, я не думаю, что это случайность. На неком уровне некий детерминизм и некое провидение – разве не одно и то же?

– Вы говорили, что нужно подготовить общественное мнение. Как вы это делаете, Яков Моисеевич?

Питман вздохнул; он еще поддаст жару, ничего не поделаешь.

– Благодаря тенденциозной информации. Для этого захватывается изнутри авторитетная газета, уважаемая частью общественного мнения. Если затем не допустить, чтобы она открыто скомпрометировала себя, вся остальная пресса последует примеру этой газеты и будет умножать подсунутый вами материал до бесконечности.

– И эта тенденциозная информация, она состоит…?

Александр говорил непринужденно. Питман сделал вид, что попал в подставленную ему ловушку.

– Vademecum дает десять формул для составления тенденциозной информации. Хотите их знать?

– Это было бы интересно.

– Непроверяемая антиправда, правда-ложь, деформация правды, обработка контекста, затушевывание с его вариантами: строго отобранной правдой, узко направленным комментарием, иллюстрацией, обобщением и неравномерным и равномерным подбором.

– Можете дать несколько примеров?

– Я постараюсь повторить вам урок одного из моих учителей. Представьте, говорил он, что произошло следующее историческое событие: Иванов нашел в постели Петрова свою жену…

(Александр напрягся: он не любил непристойных шуток. Французы не могли без них жить, ладно, но общаясь с русским, он надеялся их избежать. Видимо, зря. Питман был явно в игривом настроении.)

– …Я вам теперь покажу, как можно обработать этот факт, если по политическим причинам вы хотите его тенденциозно представить.

Первый вариант. Нет свидетелей. Люди не знают, что и как, и не имеют возможности получить на стороне нужную информацию. Вы же просто заявляете, что это Петров нашел в постели Иванова свою жену. Это и есть непроверяемая антиправда.

Второй рецепт. Есть свидетели. Вы публикуете, что супружеская жизнь Иванова вообще хромает, и вы допускаете, что в предыдущую субботу Иванов застиг жену в постели Петрова. Правда, добавляете вы, на предыдущей неделе жена Иванова застала своего мужа в постели жены Петрова. Это и есть правда-ложь. Пропорции, разумеется, можно варьировать. Ребята из отдела дезинформации, когда они хотят «основательно подцепить» противника, дают ему восемьдесят процентов правды и только двадцать процентов лжи, потому что важно на выбранном ими уровне, чтобы только отдельная, определенная ложь была принята за правду. Мы, дезинформаторы и агенты-проводники влияния, ставим, в общем, на количество, но вместе с тем считаем, что только дело правдивое, поддающееся проверке дает возможность пробить много других, лживых и непроверяемых.

– Так мастера, создавшие большой колокол, который мы только что видели, добавили немного золота в толщу бронзы.

– Именно. Теперь третий трюк. Вы признаете, что гражданка Иванова была у Петрова в прошлую субботу, но вы иронизируете насчет кровати. Мебель, пишете вы, не имеет к делу никакого отношения. Вернее, какое-то отношение имеет, так как вероятнее всего, гражданка Иванова просто сидела на стуле или в кресле. Но так похоже на Иванова, часто напивающегося до неподобающего состояния, клеветать на свою несчастную супругу. А что ей еще оставалось: дать себя избить пьянице-мужу? Нет, вот она и нашла убежище в комнате Петрова, и была там, по всей вероятности, со своими малолетними детьми, – мы не имеем никаких оснований утверждать, что она оставила их в распоряжении этого зверя. Ничего также не дает нам права утверждать, что гражданка Петрова не присутствовала на встрече между своим мужем и гражданкой Ивановой. Наоборот, она скорее всего присутствовала, так как дело происходило в коммунальной квартире, в которой живут Ивановы и Петровы. Это и есть деформация правды.

Четвертая уловка. (Питман считал на пальцах.) Вы прибегаете к обработке контекста. Правильно, скажете вы, Иванов нашел свою жену в постели Петрова, но кто же не знает Петрова. Это же врожденная похоть! Вполне возможно, что он был судим четырнадцать раз за изнасилование. В тот день он встретил Иванову в коридоре и набросился на нее. Он уже был готов ее изнасиловать, когда, к счастью, возвращающийся с работы достойный гражданин Иванов, который, кстати, получил премию – завинтил три тысячи гаек за два часа и двадцать пять минут, – вышиб дверь и спас свою целомудренную супругу от позора. И доказательством, кричите как можно громче, является тот факт, что Иванов ни в чем не упрекнул гражданку Иванову.

Пятый прием: затушевывание. Вы топите ваш правдивый факт в куче различной второстепенной информации: Петров, напишите вы, стахановец, очень хорошо играет на баяне и в шашки. Он родился в Нижнем Новгороде, был артиллеристом во время войны, подарил матери к ее шестидесятилетию канарейку, у него много любовниц, среди них некая Иванова, у него хорошо отработанный кроль, он любит колбасу с чесноком, он чудесно делает сибирские пельмени и т. д.

У нас есть также штука, противоположная затушевыванию: строго отобранная правда. Вы выбираете в интересующем вас деле детали, правдивые, но не дающие представления о всей картине в целом. Вы напишете, например, что Иванов зашел, не постучав, к Петрову, что Иванова, которая вообще нервный человек, вздрогнула, что Петрову весьма не понравилось бестактное поведение Иванова и что после короткой беседы, в которой речь шла о чрезмерной легкости нравов, являющейся пережитком дореволюционного режима, супруги Ивановы вернулись к себе.

Шестой метод: узко направленный комментарий. Вы не искажаете исторического факта, но извлекаете из него, например, критику коридорной системы – последняя обладает явной тенденцией к исчезновению, но все еще способствует встречам мужей с любовниками, куда более многочисленным, чем это предвидел последний пятилетний план. Затем вы описываете современный город, в котором у каждой пары имеется своя квартирка, где они могут свободно ворковать, и вы набрасываете идиллическую картину завидной судьбы, которая ожидает Ивановых.

Седьмая хитрость есть всего лишь другая форма шестой: это иллюстрация, при помощи которой идут от общего к частному, а не как раньше, от частного к общему. Вы разрабатываете ту же тему: счастье супружеской четы в новых городах, выстроенных благодаря благотворной эффективности советского строя. Но заканчиваете вы восклицанием, например, таким: какой прогресс по сравнению со старыми коммунальными квартирами, в которых происходили плачевные события, вроде того, что Иванов находит свою жену в постели соседа!

Восьмой тактический ход – обобщение. Например, вы извлекаете из поведения Ивановой нужные вам заключения о женской неблагодарности, неверности и разврате, но не упоминаете ни словом гражданина Петрова. Или наоборот, вы все валите на Петрова-Казанову, этого грязного совратителя, и оправдываете единодушными восклицаниями жюри несчастную представительницу бесстыдно эксплуатируемого пола.

Девятое средство носит название неравномерный подбор. Вы обращаетесь к вашим читателям и просите их прокомментировать случившееся. И публикуете письмо, осуждающее Иванову, даже если получили штук сто ее обличающих, и десять писем ее оправдывающих, даже если вы только и получили эти десять писем.

Наконец, десятая формула: равномерный подбор. Вы заказываете какому-нибудь университетскому профессору, опытному полемисту, любимцу публики, выступление в защиту любовников, а дурачку какому-нибудь предлагаете осудить любовников, причем обе статьи не должны превышать пятидесяти строк, – в доказательство вашей нелицеприятности.

Вот, Александр Дмитриевич, вы теперь более или менее знаете, что такое тенденциозная информация и какими будут у вас занятия на стажировке, разумеется, по более серьезным проблемам.

– Мне кажется, – сказал Александр, – я знаю одну французскую газету, которая точно копирует все, что вы только что сказали. Но… вы, как мне кажется, говорили еще о Треугольнике?

– Вы ненасытны. Не думаете же вы все-таки, что я вам вот так раскрою всю нашу доктрину тут, на балконе, исключительно, чтобы развлечь вас?

– А вы действительно можете все мне рассказать до закрытия?

– Нет, конечно. Я вам дал для примера десять детских формул. Мы их разработали сотни, и мы можем использовать их вместе или отдельно. У нас имеется новейшая и тайная интерпретация истории, особое мировоззрение относительно роли влияния, почти что космогония…

– Значит, мы можете мне объяснить Треугольник? Только Треугольник.

– Только коротко. Нужно опять же следовать основному принципу: никаких прямых действий, все – через посредников, никогда не вести борьбу ни на собственной территории, ни на территории противника. Нужно сводить с ним счеты в третьей стране, в ином социальном контексте и в иной интеллектуальной области. Эта концепция предполагает трех участников: нас, противника и что-то вроде отражателя нашей операции. Предположим, я хочу начать враждебные действия против какой-нибудь великой империи: я не нападу на нее прямо, а начну с дискредитации ее среди ее же союзников, экономических партнеров, всех тех, на кого она опирается. Вы увидите, через некоторое время само существование слаборазвитых стран нам даст превосходное орудие для развития антиамериканского влияния. Теперь предположим, я хочу взяться за какую-нибудь страну: я начну с того, что буду уверять ее в своей дружелюбности, одновременно же разложу ее изнутри до того, что она рухнет сама по себе.

– А как вы ее разложите изнутри?

– Определенными методами, Александр Дмитриевич. Им нужно научиться. Прежде всего необходимо прекрасно знать общество, над которым работаешь. Именно поэтому, кстати, методы, которые мы открыли и которые откроют после нас наши враги, им не послужат: капиталисты слишком ленивы и самоуверенны, чтобы учиться чувствовать себя в чужой среде, как рыба в воде. Необходимо же сделать усилие, и немалое, чтобы узнать общество-мишень лучше, чем его собственные члены. У нас для этого существуют методы, о которых я вам сегодня не поведаю. Они носят общее название «введение».

Теперь предположите, что я хочу распространить свое влияние в какой-нибудь стране. Треугольник будет составлен из меня, властей этой страны и ее народа. Я буду считать народ не противником, а «отражателем». Я буду стремиться к осуществлению трех замыслов: во-первых, к разложению традиционных сил, способных защитить народ от моей деятельности; во-вторых, к дискредитации моего противника, то есть властей, опираясь при этом на «отражателя»; в-третьих, к нейтрализации самого народа. Для достижения каждой цели будут подготовлены специальные акции. Чтобы разложить традиционные силы, я, с одной стороны, привью им извне и изнутри комплекс вины: в народе и в слабых членах самих этих сил я усилю мысль, что они были зловредны в прошлом и что они продолжают таковыми быть; с другой стороны, не смущаясь очевидным противоречием, я докажу, что они никому не нужны, что они паразиты, что они – не реальность, а иллюзия, И таким образом создам пропасть между отцами и детьми, между работодателями и служащими, между войсками и командующими. Мои агенты будут вооружены тройным лозунгом: добросовестность, правое дело, здравый смысл. С этих позиций они подорвут власть, обвинив ее во всех существующих и несуществующих в этом обществе-мишени грехах. Авторитарный режим найдет в результате нужные репрессивные методы, что позволит мне создать мучеников и воззвать для их защиты к мировому общественному мнению. Либеральный режим падет еще быстрее, так как, доказав, что на него можно безнаказанно нападать – это и является основной целью правильно понятого терроризма, – я приступлю к осуществлению третьей фазы моего плана. Походя, займусь немного пропагандой – обвиню противника в применении методов, которые сам собираюсь применить: таким образом я встану в положение законной самозащиты. Не забывайте, Александр, что в отличие от революций прошлого современные революции направлены не против меньшинства, а против большинства народа. А это большинство будет у нас в руках, как только мы его парализуем. Добиться этого можно различными способами. Иногда можно превратить это большинство в большое физкультурное общество: поднимите правую ногу – они поднимают, поднимите левую ногу – поднимают, поднимите обе ноги – и они оказываются на заднице. Бывает необходимо, наоборот, раздробить общество на миллионы индивидуумов, чтобы каждый гражданин очутился беззащитным, готовым капитулировать перед мордой Горгоны. Эта немая паника создается упорной легендой о превосходстве противника, определенной дозой терроризма, тем гипнозом, которым пользуется уж, нападая на лягушку. Ко всему этому иногда надо подмешать псевдосверхъестественные пророчества, видения и другие «распутинские штучки». В любом случае, когда речь идет о «мобилизации» масс, на деле преследуется только одна цель – демобилизовать их. Когда эта цель достигнута, когда отражатель неподвижно беспомощен, тогда настоящий противник падает к вам в руки, как кирпич, лишенный цемента. Вот, вкратце, теория Треугольника.

Александр заметил:

– У вас также есть теория Проволоки.

Тут Питман серьезно заколебался. Он прошелся взад-вперед. Смотритель поглядывал на часы. Автобусы, поглотив очередных варваров, удалялись в сторону Оперы. Свет дня менял окраску. Он был уже не бело-прозрачным, но еще не позолоченным: словно падал через таинственные витражи на огромный «крейсер» Нотр-Дам.

Три принципа Vademecum, изложенные без практического руководства, не составляли, конечно, полного посвящения, едва только эмбрион. Но все же – эмбрион. Александр Псарь, каким бы он ни был советским гражданином, был отпрыском реакционного рода, был воспитан во Франции, мог иметь с врагом тайные связи, не выясненные проверками, расследованием. Придет день, когда доктрина распространения влияния будет известна всему миру, но пока она являлась одной из самых важных тайн коммунистического строя. И вот молодому Якову Моисеевичу Питману нужно было выбрать: открыть тайну, рискуя напороться на предательство, или скрыть ее, рискуя окончательно выпустить зверя из рук.

Он вновь подошел и облокотился на парапет рядом с Александром:

– Послушайте, я могу только слегка коснуться этой темы. Сущность Проволоки состоит в следующем: чтобы отломать кусок, нужно ее сгибать и разгибать в обе стороны. Мы здесь касаемся квинтэссенции нашего искусства… это слово я произнес не случайно. Агент-проводник влияния есть противоположность пропагандиста, вернее – пропагандист в совершенстве, так как занимается пропагандой в чистом виде, и всегда пропагандой против чего-то или кого-то, никогда – за… не имея иной цели, кроме: ослабить, отклеить, развязать, разладить. Если вы будете продолжать интересоваться нами, я вам дам почитать книгу китайского мудреца Сунь-цзы, жившего двадцать пять веков назад. Это Клаузевиц той эпохи. Среди прочих гениальных вещей, он рекомендовал некое построение войск, которое отлично характеризует и нас: Самое существенное заключается в том, чтобы не создавать формы, которую можно было бы ясно определить. Если вы этого добьетесь, самый талантливый разведчик не сможет вас разгадать и самые лучшие умы не смогут разработать план действий против вас. Пример: советского агента-проводника влияния никогда не должны считать коммунистом. Он должен быть то с левыми, то с правыми, чтобы систематически подрывать существующий порядок. Это его единственная задача, и выполнение ее ему гарантирует абсолютную безнаказанность. Нет закона, Александр Дмитриевич, я хочу сказать, нет на Западе закона, запрещающего расшатывать общество, в котором живешь. Нужно лишь ставить на чет – нечет, черное – красное.

Александр наблюдал за солнцем, которое, словно входящий в порт корабль, клонилось к западу.

– Однажды, – сказал он, – когда я был еще маленьким, отец повел меня на ярмарку. Мы остановились у лотереи – огромного колеса, разделенного на красные и синие полосы. Нужно было ставить на один из цветов: при удаче можно было выиграть маленький аквариум с рыбкой. Я хотел получить рыбку, а у моего отца было денег всего на две ставки.

Он сказал: «Ты поставишь на красный, я – на синий. Таким образом мы непременно выиграем». Рыбка стоила меньше, чем две ставки, вероятно, меньше, чем даже одна, но я все же засомневался относительности честности нашего плана. Сказал все же: «Давай». Рыбку выиграл отец. И отдал ее мне. Я был рад.

Питман долго молчал. Александр тоже не нарушал тишину. Выждав, старший решился и спросил:

– Я могу считать эту притчу ответом?

Младший грустно улыбнулся:

– Да, но с одним условием. Я буду вам верно служить, не щадя сил, не щадя жизни в течение тридцати лет. Но вы должны, когда мне стукнет пятьдесят, разрешить мне вернуться на родину. Я этого хочу, и это завещано мне отцом.

– Я даю вам слово офицера и большевика, – сказал Питман, протягивая Александру руку.

Позади зевнул смотритель и произнес с южным акцентом:

– Мы закрываем.

После того как вечером вербовщик и завербованный расстались, Питман бросился к телефону:

– Мохаммед Мохаммедович, дело в шляпе.

А Александр вернулся в свою комнатушку, которую делил с отцом, и заплакал. Он, конечно, оплакивал смерть старого лейтенанта, но еще больше – потерю чистоты своей души. Он недавно прочел Гете и прекрасно отдавал себе отчет в том, что сделал там, наверху, в галерее собора. Лишать людей свободы действия уже считается зловредным, а он стремился к большему: он станет силой, шепчущей в каждом из нас: «Я свободно выбрал». Лежа в темноте на своей кровати со сломанными пружинами, он, упершись взглядом в посылаемую окном трапецию света на потолке, прошептал с напыщенностью, свойственной его возрасту:

– Я стану злым духом французской мысли.

Можно быть одновременно напыщенным и искренним.

Некоторое время спустя Александр прошел призывную комиссию и предстал, голый, перед военврачом майором Нананом, скрывающимся под крапчатым мундиром, кепи гранатового цвета и золотыми галунами.

Несколько лет назад Нанан, недовольный своей низкой зарплатой, употреблял время, свободное от гарнизонной службы, для нелегальных абортов. От расправы его спас какой-то депутат от компартии, и с тех пор Нанан подчинялся уже двум инстанциям. Он, в основном, комиссовал призывников, получая тайные указания, а так как это занятие не считается во Франции чем-то необычным, то он легко избегал возможных неприятностей. Александр Псарь оказался одним из редких счастливчиков, едва не погубивших майора Нанана:

– Что? Не гожусь? Я? Так вот, я требую повторного медосмотра, – стонал Александр.

Питман вынужден был вмешаться, он сделал ошибку: нужно было потребовать от Александра жертвы, а не добиваться за его спиной освобождения от службы. Он объяснил, что время не ждет, нет смысла Александру драить гетры, в то время как он нужен советской родине совсем для другого и куда более важного дела. Александр подчинился, но еще долго оставался в обиде на своих хозяев: простил он им только в конце 1968 года, когда ему присвоили звание младшего лейтенанта КГБ.

Во всем остальном он подчинялся каждому, даже самому незначительному приказу. Ему посоветовали получить диплом по французской литературе в Сорбонне, и он его заработал с отличием. Он, который позднее через одного из своих посредников выступит с лозунгом: «Правописание – дискриминационно, репрессивно и реакционно – это последняя цепь буржуазии, которую пролетариат еще не разорвал». Он, который, считая время учебы разведкой в тылу врага, получит четверку за сочинение по Мериме. Потом захотели, чтобы он записался в Колумбийский университет, и он, ни с кем не попрощавшись, уехал в Нью-Йорк.

Он только сказал Питману:

– Это будет моей Египетской кампанией.

– Не совсем. Нужно сначала, чтобы вы выучили английский: без него вы будете в современном мире, Александр Дмитрич, мой золотой (Питман ограничивался металлами), лишь гадким утенком. Далее, только американцы знают по-настоящему, что такое литературный агент: вы должны, следовательно, пройти у них стажировку. Наконец, ваше пребывание там даст вам возможность оправдать затем наличие средств, необходимых для открытия собственного литературного агентства здесь: вы скажете, что сэкономили деньги в США.

Была еще одна причина: отдаление Александра от Франции на несколько лет должно было помешать его возможному предательству в будущем – он вернется практически в чужую ему страну. То, что это отдаление могло дать обратный эффект, Питман допускал только теоретически: расстояние усилит накопленные унижения и обиды.

Александр, по-прежнему внешне флегматичный, по-прежнему покорный и неуловимый, блестяще сдал все экзамены Колумбийского университета.

В один прекрасный день он вошел в бар на 43-й улице перекусить. Он сел на высокий табурет у стойки. Соседний табурет пустовал, и, разумеется, Александр ожидал, что на него сядет красивая девушка.

И на него действительно села очень красивая девушка. Она бросала по сторонам пугливые взгляды. На ломаном английском языке заказала мороженое. Александр наблюдал за ней со всей скромностью и трепетом, на которые способен влюбленный россиянин.

У нее были длинные ресницы, окаймляющие зеленые глаза, длинная шея придавала аристократичность, бледный рот был лишен чувственности, а овальный лоб, подумал Александр, создан для диадемы. У нее, конечно, было и туловище, но Александр не замечал его.

Девушка съела мороженое и хотела рассчитаться с официанткой, которая подбородком указала ей на кассу. Александр с пересохшим горлом – он впервые в жизни обращался к незнакомке – объяснил, что надо сделать. Девушка поблагодарила. Он увидел скромный взгляд его испуганных глаз. Они столкнулись у кассы. Он волновался: «Только бы она не подумала, что я к ней пристаю! Но если это Она, было бы преступлением ее упустить!»

Она открыла кошелек, глядя близорукими глазами, рылась в нем, но там были только медяки, и кассирша злобно повторяла: «Недостаточно!» Когда молодая девушка поняла, наконец, что ей нечем расплатиться, она воскликнула по-русски:

– Боже мой!

Дальше все пошло, как по маслу. Молодые люди три часа гуляли по улицам, в парке, из которого в те времена можно было, если повезет, все же выйти живым. Ее звали Тамарой Щ. Александр не преминул отметить эту знаменитую фамилию. Она была певицей в народном хоре. (Питман предложил балерину – советские балерины чаще ездят за границу, но Абдулрахманов воскликнул: «Нет, нет, Яков Моисеевич, никаких ножек кверху: он – деликатный человек!».) В тот вечер хору был дан выходной, и Тамаре удалось уйти от «нянек»: она хотела увидеть настоящий Нью-Йорк. Она должна была, как Золушка, вернуться в гостиницу до полуночи. О чем они говорили? О России и о любви. И расстались без единого поцелуя.

На следующий день он пошел послушать ее, и, хотя она была всего-навсего хористкой, ему показалось, что он узнал ее голос во время исполнения волнующей «Лучинушки». Утром хор уехал в Сан-Франциско.

Александр не писал Тамаре, боясь накликать на нее беду: служа режиму, он никогда не строил себе иллюзий относительно его либерализма; кто знает, может быть, именно поэтому он ему и служил. Он мог, конечно, намекнуть властям, что служит Великому делу, и воспользоваться этим, но уж слишком он был пропитан важностью своей подпольной деятельности. Тамара? Он ее узнал, это была – Она, он любил ее и никогда больше ее не увидит: для русского это было в порядке вещей.

Годы раскручивали свою спираль, и наступило время, когда Абдулрахманов сказал Питману:

– Соловья баснями не кормят.

Действительно, Александр, устав от своей целомудренности, начал с легкостью пользоваться любовницами, предоставляемыми в его распоряжение КГБ. Ни одна из них не была француженкой: нельзя было допускать никакой материальной связи между ним и страной, против которой он должен был работать. И конечно, ни одна из них не была русской: он женится на соотечественнице только после возвращения на родину, а пока нужно было четко отделить настоящее дело от всего, что составляло лишь физиологическую потребность. Но Александр и не обладал большими потребностями – ему случалось даже отказываться от предлагаемых ему женщин.

Ему исполнилось двадцать семь лет, у него был диплом Колумбийского университета, он прошел стажировку агента-проводника влияния в одной из секретных школ Бруклина и обучение у одного литературного агента на Мэдисон авеню, – когда он с довольно победоносным видом спустился по трапу самолета в Орли. Слова, произнесенные в послеобеденное время одним июньским днем восемь лет назад на башне Нотр-Дам, вросли в душу, как обручальное кольцо в плоть пальца. Он возвращался, чтобы свести счеты с Францией и заставить ее плясать под свою дудку.

Питман все еще был на своем посту в Париже, и два человека, которых относительность возраста уже начинала сближать, с удовольствием встретились. Это не была встреча отца с приемным сыном; они были скорее, как Мефистофель и Фауст: так Александр видел их новые отношения, и Питман, по-прежнему доброжелательный и ловкий, не пытался его в этом разубедить. Будучи настоящим профессионалом, старший наделил себя глуповатым табу, якобы запрещающим ему доступ на просцениум, где должен был фигурировать младший. И Питман вкрадчиво, с озорством, но не без почтительности говорил:

– Вы, Александр Дмитриевич, будучи аристократом…

А Александр отвечал ему не без юмора:

– Вы, Яков Моисеевич, все-таки должны научиться выплевывать масличные косточки в кулак.

Вместе с тем, между ними царило определенное доверие, основанное на признании качеств друг друга, и даже некоторая теплота, ибо Александр испытывал к Якову чувство снисходительности, а Яков к Александру – сострадание.

Вопреки обычаям, вербовщик Александра стал его первым попечителем, и потому их профессиональные отношения продолжали носить дружеский характер. Лишь одно столкновение едва не свалило под откос всю упряжку.

Обоим было ясно, что жизнь Александра должна быть вне подозрений, из чего следовало, что не может быть и речи о его поездке за так называемый железный занавес, пока задание не будет выполнено: любой полицейский мог заинтересоваться, что делает сын белого офицера в красной России. Агент-проводник влияния может быть полностью эффективным, только оставаясь полностью вне подозрений. Но вот Александру Псарю взбрело внезапно в голову провести отпуск в СССР.

Питман, как всегда доброжелательный, передал просьбу Абдулрахманову. Человек-гора превратился в человека-вулкан:

– Я, кажется, вам уже говорил, Яков Моисеевич, картонный мой, что этот кацапский дворянчик должен подохнуть в навозе эмиграции.

И тогда Питман объяснил своему гению:

– Александр Дмитриевич, это тридцатилетнее задание, после выполнения которого вы вновь обретете родину, такая чудесная история любви! А вы теперь что же, хотите превратить ее в банальный флирт?

Александр Дмитриевич, униженный тем, что услышал подобное от человека, которого считал менее тонким, чем он, никогда более не затрагивал вопроса о возможности своего временного возвращения.

Через некоторое время полковник Питман был переведен в штаб Управления. Он еще имел возможность путешествовать, но уже не мог непосредственно руководить своими агентами. Поэтому офицер-попечитель по кличке Иван был прикреплен к агенту-проводнику Опричнику. Незначительные трения между Иваном и Опричником окончились благополучно, и Александр в знак уважения к своему погонщику стал величать его Ивановичем. Со следующим попечителем, который хотел, чтобы его тоже называли Иваном и которого Александр называл Иваном Вторым, он сразу и серьезно не поладил: гебист обращался с ним, как с обыкновенным агентом – тряс пряником, держа над головой кнут. Опричник потребовал, чтобы отозвали невежду. Питман, человек мягкий, засомневался: он не доверял своей мягкости, поэтому первой его реакцией было влепить Псарю выговор или вообще вышвырнуть его из системы.

– Об этом и речи не может быть, батенька мой, – сказал ему генерал-лейтенант Абдулрахманов, пуская над головой круги сизого дыма. – Есть случаи, когда насилия недостаточно и только грубость может помочь.

– Вы хотите сказать… Пятое управление?

– Нет, Яков Моисеевич, картонный мой. Вы должны согласиться, что совершили грубую ошибку, назначив такого типа Опричнику. Так что объявите самому себе коллективное порицание, немедленно отзовите этого простофилю и пошлите его туда, куда Макар телят не гонял. Я вам благодарен, что вы не скрыли от меня этот инцидент: иначе это вы, батенька, поехали бы дезинформировать бурят.

Иван Второй был заменен «Игорем», которого Александр окрестил Иваном Третьим: «Если от меня скрывают их настоящие имена, я всех буду называть одинаково, как горничных».

Иван Третий наладил отличные отношения с Александром, но перенял кое-какие его взгляды:

– Нет ли в этом риска, Мохаммед Мохаммедович?

Мохаммед Мохаммедович вздохнул:

– Вы довольны работой Опричника? Да. Вы за ним следите? Да. Его не перевербовали? Как будто нет. Так не паникуйте, как лавочник. Нет ничего удивительного в том, что этот человек влияет на окружающих, – мы об этом знаем, поскольку именно за это качество его и выбрали. Он влияет на подчиненных, обязанных отражать это влияние. Ведь влияние это – его, бедняги, профессия. Вместо того, чтобы его ограничивать, учитывайте это и давайте ему попечителей, которые непременно подпадут под влияние Александра, больше того, будут очарованы им, подчинены его воле. Когда вы найдете нужным натянуть поводья, просто смените попечителя.

Иван Третий, отработав положенное время во Франции, был заменен Иваном Четвертым, человеком заурядным, но пылким, которому была дана та же почетная кличка. Иван Четвертый преклонялся перед Опричником, что не мешало ему выполнять свою работу, то есть передавать директивы и деньги и получать расписки и отчеты. Питман тихо улыбался, он хотел только одного: чтобы все были счастливы.

Александру Псарю исполнилось сорок три года, и он уже был «кооптирован в подполковники», когда Иван Четвертый, этот добродушный посредственный человек, парижский гебист, забил тревогу. Он был вызван в Управление для очередной встречи с полковником Питманом (он называл это пойти к исповеди) и, несмотря на то что уже скороговоркой ответил на все заданные вопросы, вел себя так, словно хотел еще что-то сказать и не решался. Он вставал, снова садился, смотрел на портрет Дзержинского, перечитывал в десятый раз заповеди Сунь-цзы (Питман, подражая Абдулрахманову, тоже повесил их у себя в кабинете), – в общем, он был похож на собаку, не находящую себе места для сна. Питман решил продолжать беседу до тех пор, пока этот человек не выложит ему все, что у него на сердце. Выжидая, он стал задавать безобидные вопросы, спокойные ответы на которые должны были создать умиротворяющую атмосферу. Окна темнели. Но Питман все не включал света… Наконец, окруженный сумерками, Иван Иванович пробормотал:

– Еще есть одно… Может, это ничего и не значит… Если я старый дурак, то уж простите… И прямо скажите: ты – осел и зря тебя кормят! Скажите, товарищ полковник, скажите прямо. Но все же… я должен выполнить свой долг чекиста…

Питман терпеливо ждал.

– Товарищ полковник, он заглядывается на мальчиков.

– Вы хотите сказать…?

Питман с отвращением втянул в себя воздух. Иван Иванович покраснел до ушей, замахал руками.

– Нет, нет, вовсе не то. Простите, у вас есть дети?

– Шестеро.

Эличка выполнила свой долг.

– У меня самого их трое. Трое хорошеньких мальчуганов, и вы можете быть спокойны, убежденных большевиков. Трое белокурых большевичков, радость моей жизни, конечно, не считая службы. Так вот, если бы у меня в его возрасте не было такой белокурой головки… Судите сами, товарищ полковник… Когда мимо проходит мальчуган, заметьте девчушка тоже, но главное мальчуган, он смотрит ему вслед и как будто перебирает что-то в уме. К тому же в последнее время он стал часто употреблять уменьшительные слова, над которыми раньше насмехался: «Ох вы, Иван Иваныч, с вашими свиданьицами и инструкцийками…» Я подсчитал: за час он употребляет таких слов пять или шесть, а в прошлом году их было два или три.

Питман растрогался. И самое главное: растрогался искренне. Потом пошел доложить об уменьшительных словах и белокурых головках генерал-полковнику, который собирался в семьдесят пять лет подать в отставку. Чтобы спокойно поговорить, дневальных отослали – они в его оголенном кабинете скатывали бухарские ковры.

Мохаммед Мохаммедович задумался. Его собственная личная жизнь была тайной для сотрудников. Некоторые утверждали, что у него гарем, другие считали его эклектиком, третьи говорили, что работа превратила его в камень.

Его крупное лицо без морщин, принявшее с годами некий базальтовый оттенок, было непроницаемым. Через минуту он изрек:

– Нужна женщина. Не «попрыгунья», а офицер. И чтобы он это знал. Пока никакой женитьбы, но – чтоб был сын. Устройте им где-нибудь медовый месяц, а потом переписку через посредника. Никаких встреч. Ему осталось еще пять-шесть лет. Подождет.

– Но… а после, Мохаммед Мохаммедович? Мы ему дадим вернуться?

– Никогда. То, что Сунь-цзы называет «божественным клубком», только еще сильнее его свяжет.

Питман все не мог понять, почему этот великий человек, так мелочно цепляется за свою злобу к Псарю.

– И чтобы эта была в теле, – продолжал великий человек, сохранивший удивительную память. – У нее должно быть меньше платонических наклонностей, чем у той.

И вдогонку выходящему Питману сказал:

– Пусть будет девственницей. Или могущей сойти за таковую.

– Но, товарищ генерал…

– Вы – чекист: выкручивайтесь.

Входящий дневальный широко открытыми глазами уставился на них.

Алле Кузнецовой было двадцать четыре года, у нее было звание капитана и красивые серые глаза. Она происходила из крестьянской семьи. У нее была статная осанка и свойственное русским женщинам суровое изящество. Она часто мечтала, любила музыку, а также охотно лазила по деревьям. Смесь честолюбия и врожденной стыдливости помешала ей уделять слишком много времени мужчинам.

Александр выбрал ее, как принцы выбирали принцесс: внимательно разглядывал ее фотографии, изучил предоставленные ему данные о ее здоровье, образовании и характере. Он никогда не хотел вести заурядный образ жизни, и ему нравилась возможность, так сказать, бросить платок на колени своей избранницы. Он также оценил особое к нему отношение со стороны своих хозяев.

Абдулрахманов пожелал увидеть кандидатку и, пощупав крепость ее мышц, заявил:

– Королевский кусок. У мошенника хороший вкус.

Питман промолчал: каждая привлекательная женщина вызывала в нем волну нежности, почти страсти к его толстой Эличке.

Были соблюдены все предосторожности, чтобы встреча осталась в тайне. Псарь сказал всем, даже своей преданной секретарше, что едет в путешествие в Норвегию, купил билет на самолет в Сенегал, а сам, взяв под чужим именем напрокат машину, поехал в Югославию.

ГБ отлично все устроила. Подполковника и будущую подполковничиху ждал поэтичный и комфортабельный домик с двумя ванными комнатами. Обвитый виноградной лозой, окруженный цветущим густым садом, отделенный от дороги решетчатым забором под напряжением, домик был построен на холме на Адриатическом побережье. В гостиной, выложенной плитами, с неровными стенами с пробитыми в них бойницами, нагромождались ковры (Абдулрахманов: «Побольше ковров, это очень важно, они располагают к сердечным излияниям»). В углу напротив камина стоял рояль, а у дивана, заваленного вышитыми подушечками, стоял проигрыватель, окутанный той особой тишиной, которая свойственна выжидающим действия музыкальным приспособлениям (Питман: «Музыка очень важна, она душещипательна»). В холодильнике среди прочего было четыре сорта икры и двенадцать сортов водки (Абдулрахманов: «И чтоб они ели каждый день устриц». Питман: «Я прикажу приготовить для них посылку с халвой»). Бар был набит коньяками, кавказскими для патриотизма и французскими для вкуса (Абдулрахманов: «Не забудьте о ликерах». Питман: «Непременно нужна бутылка сливовицы»).

Не было забыто и внутреннее убранство дома. В спальню Абдулрахманов велел повесить «Украденный поцелуй» Фрагонара. Пользуясь своим привилегированным положением, он взял его на время в Эрмитаже к неудовольствию некоторых туристов (которые еще помнят пустое пространство на стене). Питман украсил стены гостиной романтическими русскими гравюрами. Чтобы любовники не забывали, что выполняют задание, на камине был помещен портрет Дзержинского: аскет-палач словно устремлял свой взор в освещенное горящими поленьями светлое будущее. Поверх портрета можно было прочесть его знаменитое изречение: «У чекиста должны быть холодная голова, горячее сердце и чистые руки».

Оба сообщника, устраивая любовное гнездышко своим агентам, по-отечески позабавились.

Питман с чувством сказал:

– Надеюсь, что они будут счастливы.

Абдулрахманов с хищной улыбкой заключил:

– Иначе не будет им прощения.

Прибыв на место, Александр встретился со старой крестьянкой, которую наняли для уборки и стряпни. Она когда-то служила у русских эмигрантов и с удовольствием довольно хорошо говорила по-русски. Александр был тронут, когда увидел, что для этой средиземноморской славянки, путающей в своем русофильстве царей-покровителей православия и комиссаров-мстителей за простой народ, миф о «старшем брате» был реальностью. Он быстро привык к почтительно-нежному обращению: «Ваше превосходительство товарищ подполковник.

Александр не знал Югославии, и то немногое, что он увидел, его удивило. Он всегда думал, что славяне и средиземноморцы принадлежат к двум противоположным мирам. Теперь же он убедился в обратном: эта страна принадлежала одновременно к Центральной Европе и к античному миру, к востоку и западу; она была маленькой Россией на берегу Средиземного моря, синтезом двусмысленности, характеризующей ее собственную судьбу.

Александр набил машину цветами и поехал на вокзал.

Алла, в синем жакете поверх белой блузки с большим воротником, вышла из вагона и пошла по перрону широкими, почти мужскими, шагами. С гордо вскинутой головой, сознавая свою красоту, она была полна решимости не придавать ей значения, – ее серые глаза выражали готовность, с которой всякий офицер должен предстать перед старшим по званию. Но угадывалось, что глаза эти могли быть также насмешливыми, мечтательными, меланхоличными, грозными. Пока они с трудом скрывали наполняющее ее любопытство. Она лихо представилась:

– Кузнецова.

– Вы точно, как на фотографиях.

– Вы – нет. – Искра кокетства сверкнула в серых глазах. – Нет?

– Вы моложе.

Он хотел взять у нее чемодан.

– Оставьте. Я могу сама.

– Я знаю, что вы можете, но я вам запрещаю.

Ее пальцы выпустили ручку чемодана, и их руки соприкоснулись.

Они шли молча, пока Александр не спросил:

– Вы устали? Хотите поехать домой и поспать до утра?

Она, прищурившись, посмотрела на него:

– Я хочу того, чего хотите вы.

Он остановился:

– Алла, давайте условимся. Когда я захочу, чтобы вы сделали то, чего хочу я, я вам скажу. Но когда я спрашиваю, чего хотите вы, отвечайте просто и понятно.

– Ясно.

Он был шокирован заурядностью этого «ясно».