Читать книгу Белкин выбор - - Страница 5

Белка пошла звонить родителям – сообщить результаты экзаменов и тут же на почте отбить телеграмму бабушке.

В телеграммах тогда надо было платить за каждое слово. А знаков препинания не было, только буквы. Поэтому точка обозначалась словом «тчк», запятая – «зпт» и так далее. Было принято экономить при отправке телеграмм и по возможности обходиться без знаков препинания, если и так ясно. И даже без предлогов. Поэтому Белка передала в окошко бланк с таким текстом: «вероятно поступила университет можно приеду двумя подружками погостить неделю веранде целую белла». Уложилась в 12 слов, не дорого, по 3 копейки за слово – если не срочная телеграмма, то должна дойти за 12 часов. Отправила телеграмму и поехала домой.

Ехала и думала про эту поездку даже больше, чем про Университет. Думала, как она разместит подружек у бабушки на веранде – там как раз три кровати есть. А ещё думала, как бабушка обрадуется, а ещё про то, как она хорошо всё придумала, и какие Майя и Кира хорошие девушки, лёгкие на подъём, не зануды, и учатся хорошо. И Есенина любят. И какая удача и случай помогли ей с ними познакомиться. От всех этих мыслей было очень тепло на душе. Белла не сомневалась, что бабушка будет рада и отправит телеграмму или позвонит вечером родителям.

Так и случилось – поздно вечером бабушка сама дозвонилась до них с почты в Константиново, поздравила Беллу с поступлением и сказала, что ждёт их всех и чтоб все брали сапоги и плащи, потому что «дожжи обещають». Но всё равно надо им всем обязательно приехать, потому что «я так скучаю, так скучаю», – и всё это с лёгким рязанским говором – Белка звучала из уст бабули как: «Бялка мая, Бялачка лябимая».

Тут же Белка позвонила Майе и говорит: «Собирайся, поехали. Бабушка нас ждёт. Я утром ещё маме Киры позвоню». После этого Белла стала собираться и составлять список, что брать и что ещё надо купить в дорогу.

За сборами, созвонами и покупками необходимого прошло ещё два дня. И вот наконец они втроём совсем ранним утром на Рязанском вокзале, с билетами в плацкартный вагон, в приподнятом настроении. С рюкзачками, одетые во всё походное, радостные, весёлые, в предвкушении путешествия.

В вагоне было просторно и прохладно. Так рано ехать в Рязань было не много желающих. Девушки заняли целиком купе. Напротив через проход сел старик с большой корзиной и тут же спросил: «По грибы?» И, не дождавшись ответа, сразу сам себе ответил: «А я по грибы. Как на работу езжу. Если сухо, наберу и там же продаю на станции. Грибы хорошо идут. На то и живу. Только б дождя не было…» И сразу задремал. Поезд тронулся.

В поезде Майка сразу расслабилась и сказала:

– Девчонки, простите – спать хочу страшно. Всю ночь не спала – папа вчера принёс с работы пластинку Эдит Пиаф. Только на один день. Я всю ночь слушала. Как же красиво она поёт. Прям хоть французский учи. У меня в школе немецкий был. Можно я залягу подремать?

И она полезла наверх на полку.

– И у меня немецкий в школе был, – ответила Кира.

– А у меня английский, – сказала Белка.

Майя сверху продолжила рассказывать:

– Родители заснули. И я втихаря всю ночь слушала, звук выключила и слушала.

– Как же тогда ты слушала? – удивилась Белка.

– А иголка по пластинке когда скользит, то слышно, как она тихонько поёт. Так хорошо, так красиво поёт Пиаф, – Майя замолчала и задремала.

Белка и Кира сели у окна напротив друг друга.

– А у нас патефон был раньше, – сказала Кира, – с ручкой. А сейчас его нет.

– У нас в школе был проигрыватель ламповый, – ответила Белка. – Мы много его слушали. Я его даже чинила…

– Тогда я буду читать, раз Майка спит, – сказала Кира и стала читать сборник стихов Есенина.

Белка тоже достала свою книжку, конечно, про космос – «Марс пробуждается» – фантастику Волкова, которая только что вышла. Прочла несколько страниц. Задумалась и стала смотреть в окно. А там пошли после Москвы такие красоты, что она так и смотрела на деревни и поля. Представляла, как бабушка ей обрадуется. Вспоминала, как она прошлым летом там немножко пожила без родителей, уже как взрослая – родители раньше уехали. И что вообще она одна, сама по себе, едет в Константиново первый раз в жизни. А ещё она думала, какие у неё заботливые родители. Никогда не пускали её одну ездить к бабушке. И что на все её просьбы пойти поработать куда-нибудь, они всегда отвечали: «Пока учись, поработать успеешь ещё». А вот и Майя, и Кира уже работают. И не первый год. А я только учусь и учусь.

Потом она достала блокнот и стала записывать, что надо будет сделать у бабушки, что купить в лавке, куда сводить подружек. Потом стала рисовать в блокноте берега Оки и разные пейзажи.

А ещё Белка думала, что хорошо бы из этой поездки привезти какой-нибудь ценный материал для статьи или для заметки в газету. Или даже для нескольких статей. Не зря же она идёт учиться на журналиста. А ещё хорошо бы насытиться воздухом Константиново и написать стихи… И, так мечтая и рассуждая, она тоже задремала.

Проводница принесла чай в подстаканниках. Белла с Кирой тихо пили чай и ели бутерброды. Майка спала. Прошло уже два часа. Дедушка давно вышел. В вагоне почти никого не осталось. Стало совсем тихо. И тут поезд начал понемногу тормозить прямо в поле и встал окончательно на какой-то маленькой станции. Мимо медленно поехал состав из платформ. На платформах стояли под брезентом танки. Торчали только их стволы. Состав был очень длинный, ехал медленно с равномерным стуком колёс. Майка от тишины и этого стука проснулась, взглянула в окно и вздрогнула. Было видно, как она испугалась, как ей стало по-настоящему страшно. Потом она пришла в себя и сказала:

– Опять танки, танки, танки. Всё время танки. Войны же нет давно… А мы долго стоим?

В этот момент проводница прошла по вагону, говоря нараспев:

– Чутка опоздаем-а. На Рязань папозжа будема.

Кира прошептала Белке:

– Как она странно произносит.

– Так это рязанский говор начинается, – ответила Белла. – Она в Москве старалась, наверное, по-московски. А теперь по-местному. Вы с Майкой иногда и не поймёте местных с их говором. Ой, смотри, уже Ока видна, скоро Алпатьево. Алпатовка по-местному. После неё уже рязанская область идёт. И потом наша остановка.

Поезд опоздал, автобуса на станции уже не было. И вообще было пустынно. Ни машин, ни людей.

– Не беда, – сказала Белка. – Или пешком дойдём или кто подбросит. Я пойду к магазину, поищу, может, встречу кого из местных.

И она ушла. Она почувствовала себя совсем взрослой и ответственной за подружек.

Было солнечно, тепло и ветрено. Белка пошла к магазину около станции, и тут её окликнул мужичонка с орденской планкой на груди, в ватнике и сапогах:

– О! Някак внучка Няколавны из Масквы? Как бишь тебя? Бялка! Точно Бялка! Взрослая какая стала, а? Пагастить да?

– Ой, дядя Гриша, – обрадовалась Белка, – да, погостить. Вы на лошади? Вы поедете назад, подбросите нас с подружками?

Дядя Гриша был ей хорошо знаком. Он иногда заходил к Татьяне Николаевне поболтать, жил в соседней деревне, работал в колхозе, можно сказать, водителем лошади. Дядя Гриша говорил с сильным рязанским говором:

– А вы утрох? С дявчонак я рублик возьму па маю душу. А нет, так я и так давязу. Мне да Фядякина. Мяшки пустыя вязу в колхоз. А с Фядякина там вы сами патопаете.

Лошадь, запряжённая в телегу, стояла за углом. Белла крикнула подружкам, и те быстро подбежали. Все залезли на телегу, а потом сели, свесив ноги.

Дядя Гриша тронул и продолжил расспросы и разговор – было видно, что он очень хотел поговорить, видимо, намолчался за день.

– Что будете делать? Отдыхать? Школу закончили? В университет поступили? Он оно как! В Московский? Который такой высокий с красными звёздами? Ой, барыни мои… Ну, повезу вас напрямки тогда на дивовском коне… Это наша местная порода такая. Бялка знает. Вот от Дивовых, от господ, только и осталось, что вон там… смотрите…в деревьях минарет торчит, видите? Всю его усадьбу на кирпичики разобрали, минарет оставили. Что он его поставил – никто не знает. Ну, пусть стоит. Как башня… Он странный был, этот Дивов. Но лошади у него отменные! Разводил он их тут, и название от него осталось…

И, действительно, в высоких деревьях торчал настоящий минарет…

Девушки грелись под солнцем, после шумного и прохладного вагона поезда им показалось, что наступила настоящая тишина и покой… Они улыбались и смотрели во все стороны, разглядывали и минарет, и все эти дали, и видневшуюся вдали Оку, и большой тёмный лес за ней. Лес стоял сплошной полосой во всю ширь горизонта…

Дядя Гриша продолжал:

– А у нас щас грябы пайдут. Уже идут. У нас пра грябы так гаварят: «В Рязани грибы с глазами – их ядят, они глядят…» – и рассмеялся сам. – Смяшно, правда?

Девушки рассмеялись. Дядя Гриша посмотрел на небо:

– Но на дождь очень похоже заворачивает – будет на днях, да… Будет. В дождь и грибы будут.

– Дядя Гриш, а где нам грибы собирать? – спросила Белка.

– Вам-то? В малой Алпатовке, на этой стороне. Если есть лодка, то на ту сторону – в большую Алпатовку можно, но там надо тропы знать, там и ягода, и грибы, но болотина кругом… Да, – он замолчал, задумался. – Алпатовский лес, он сильно большой… Края нет…

– Бабушка меня в детстве пугала этой Алпатовкой, – сказала Белка, – что там пропасть можно запросто, и что оттуда выхода нет.

– Ну да, пропасть можно, – согласился дядя Гриша.

Лошадка мерно шла по пыльной дороге среди полей. Вдали виднелась пара деревень среди бесконечных полей на этой стороне Оки. Было как-то торжественно после суматохи Москвы и поезда…

Девушек всё подмывало спросить дядю Гришу – не видел ли он Есенина вживую. Они шушукались между собой. Потом Белка за всех спросила:

– Дядя Гриш, вы же не видели Есенина? Так?

– Врать не буду. Не видел. Да и как – я ж с пятого года, а он вроде в девятом уже уехал в Москву. К тому ж я Дивовский.

Потом подумал и добавил:

– Да и что смотреть на него – ему ж четырнадцати не было, как он уехал с наших мест…

Дядя Гриша молчал. Видно было, что он думает о чём-то. Возможно о том, что он немного огорчил девушек. Они, видимо, хотели про Есенина поговорить. И вдруг он обернулся, посмотрел на Белку внимательно, как бы прикидывая, говорить или нет о чём-то серьёзном…

– Белка, а тебе Татьян Николавна рассказывала про Алпатовку, про староверов? Нет? Тогда расскажу. Уже не маленькая. Пора знать. Ну, слушайте. В ноябре 41-го немцы тут были. Они до самой до Оки дошли, тут чуть выше. А алпатовские, они ж староверы были, ни с кем не общались, жили себе своей общиной. Летом 41-го у них всех забрали, кто мог воевать. В их деревне остались только старики да бабы с детьми. И вот они с перепугу, что немец рядом, взяли и в самый мороз ушли по льду на ту сторону в алпатовский лес. А там же болота, трясина, ключи. Есть места, где даже в мороз льда почти нет. Немцы туда даже не сунулись – куда там, не зная… – Дядя Гриша опять замолчал. – Меня тогда не было тут, на фронте был, народ рассказывал потом…

Девушкам показалось, что на этом рассказ и закончился. Они поглядывали на Алпатовский лес за Окой, покачивались на ухабах полевой дороги и думали – есть ли продолжение у этой истории…

Но вдруг дядя Гриша продолжил:

– И вот уже война закончилась, лет 10 прошло, а что с ними, со староверами, стало – никто не знает. Нет никого из них, деревня их пустая стоит, стали других людей селить в их дома. Да… Никто не знал, куда они пропали. Решили, что погибли там все зимой в том лесу. Ему края нет. А лет 5 назад начали аэросъёмку делать всего Алпатовского леса… Летают, летают, значит, над Алпатовкой – далеко от Оки, видят внизу какие-то избы, дым от костров. А какие избы, если там нет населения. И не было никогда. Что за ерунда?! Пустили туда вертолёт. А эти с земли по нему палить из ружей. Как так?! Кто там может быть? Тогда поехали туда на вездеходах армейских по болотам. Окружили их. А они не знали, что война кончилась. Эхе-хе! Кричат на немецком нихт шиссен, вир ергебен – что значит не стреляйте, мы сдаёмся. А сами вкруговую оборону со своими берданками[4] и опять стрелять. В общем, уговорили их через мегафоны, что войны нет давно, что это свои, советские. Вышли тогда они из лесу. Много. Человек сто, все вышли. И бабы, и мужики, и старики, и дети… Вот какая она, Алпатовка. И берёт любого и бережёт любого…

– Дядя Гриш, мне баба Таня никогда про это не рассказывала, – сказала задумчиво Белла.

– Ты маленькая была потому что…

Все, потрясённые рассказом, молчали. Кира вдруг спросила:

– А теперь там что?

– Где?

– Ну, где они жили…

– А… Да там пожгли всё, чтоб никто не селился. Да туда и не добраться никак, если не знаешь…

Дальше ехали молча. Видно было, что все переваривают эту историю отчаянных староверов. Кира опять спросила:

– А как они еду добывали? Как детей учили? Столько-то лет…

– Ну как? Грибы летом, ягоды, охота, рыбу ловили. Как-то жили. Потом следствие было. Оказалось, у них один немой все эти годы на эту сторону плавал по ночам – лодку в камышах оставлял, ждал рассвета и днём милостыню собирал и потом в лавку ходил за солью, за спичками, за лекарствами. Но тогда все про него думали, что юродивый с Богословского монастыря. Тут недалече.

Некоторое время опять ехали молча, Девушки продолжали думать про всё рассказанное.

– А почему они не хотели узнать про войну? Что она уже закончилась? – спросила наконец Майя.

– Может, они и хотели. Может, даже и знали. Кто ж теперь разберёт…

– А статьи в газетах были про это? – спросила Кира.

– Нет, – как-то очень взвешенно и медленно ответил дядя Гриша.

– Почему? – спросила Белла.

– Ну как? Всё же хорошо у нас, мы растём, строим светлое будущее, вон уже Юрка в космос первый слетал – и тут рядом с Москвой в лесах много лет живёт под сотню человек с детьми, со стариками, с ружьями, и никто ничего не знает про них. Как же это так? Куда же смотрит советская власть? Нет. Никто ничего не писал. Только местные знают. И то помалкивают.

Дядя Гриша отвернулся, нахмурился и задумался. Возможно, он даже стал сожалеть, что поведал такое этим московским барышням. Мало ли чего…

И тут Белка спросила:

– А что с ними потом стало, с этими староверами?

Дядя Гриша молчал. Видно было, что этот вопрос застал его врасплох.

– По-разному, девоньки, по-разному.

Потом крикнул лошади:

– А ну давай, шевелись! Рабочий день сегодня, а не воскресенье[5]. Ишь, заснула.

Все теперь ехали молча, каждый думал об этой истории, и все посматривали вдаль в сторону Оки, на огромный Алпатовский лес – на эту тёмную полоску вдоль всего горизонта…

Показалось Федякино. Две шеренги старых чёрных покосившихся бревенчатых домов. Кирпичными были только клуб и управление колхоза, к которому дядя Гриша и подъехал.

– Ну, всё, барыни, теперь ножками. Тут рядом. Белка, командуй!