Читать книгу Господство тьмы. Перерождение - - Страница 2

Дейв

Я не собирался заезжать в Риверфорд. Вообще. Хотел только добраться до Грэймонда, отчитаться, передать кое-что, закинуть вещи, пожрать по-человечески и забыться хоть на пару дней. Но когда проезжал мимо тех старых дорог, что ведут к лесу, что-то кольнуло. Может, дорога просто повела сама. Ехал не спеша, ни о чём особо не думал, но в какой-то момент рука сама провернула руль, и я свернул – даже не понял сразу, зачем и почему, просто вдруг оказался на знакомом повороте, там, где начинается дорога к Риверфорду. А через мгновение понял, что уже еду по ней: мотор уже не ревёт, а пальцы сами ложатся на тормоз, сбрасывая скорость. Тихий шелест листьев, отдалённое пение птиц – и эти звуки удивляют меня. Заглушив мотор, скинул перчатки и бросил их на бак, слез с байка, просто встал, смотря по сторонам и вдыхая глубже, и сразу в голову ударил запах: лес, сырость, хвоя, земля. Закрыл глаза – и перед ними появились картинки прошлого, словно старая киноплёнка: когда всё воняло гарью и смертью, а сейчас – живое, тёплое, будто ничего и не было. Но я-то помню, как всё горело, как я стоял тут, на этой же дороге, и смотрел на выжженные деревья, на развалины, на пепел. Тогда я был совсем другим: злой, пустой, не веривший, что вообще кто-то выживет.

Открыл глаза и не смог сдвинуться, заставить себя сесть на байк и свалить отсюда – меня как будто тянуло что-то туда, внутрь, и не получалось сопротивляться. Ведомый своим желанием, сделал неспешные шаги прямо, смотря вперёд на извилистую тропинку, и сначала не понял то, что слышал. Где-то там раздавались звуки, похожие на детский смех – такой заливистый, что казался иллюзией. Но стоило подойти к разросшемуся кусту, как мой взгляд наткнулся на двоих детей.

Сначала стоял, как вкопанный, смотрел на них через листву, не дышал, даже не мигал, потому что, если моргну – исчезнут, растают, окажутся сном. Девочка смеялась, подпрыгивала, что-то кричала, хватала мальчишку за руку и тянула за собой. Он упирался, но через мгновение смеялся тоже, позволяя увести себя по дороге вперёд. У него волосы тёмные, лоб нахмурен, глаза щурил от солнца – и вот в этом взгляде, в этом прищуре я видел его… Коула. И это было как плевок в душу, и всё, что я прятал в себе эти годы, всё, что сдерживал, – поднялось волной. Пальцы сами сжались в кулаки, а сердце в груди словно сбилось с ритма. Перевёл взгляд в сторону: девочка – она как будто светилась, а в ней были черты, которые я бы узнал среди тысячи: глаза, как у неё; походка, лёгкость – всё от неё.

Сделал шаг назад, намереваясь уйти, а сердце стучало так, что грохот отдавался в ушах, пальцы дрожали, хотя я не помнил, когда в последний раз чувствовал эти эмоции. И если я сейчас не свалю, то и предполагать не нужно, кого я могу увидеть…

И вот появилась она… Дикарка. Усмехнулся.

Как же давно я не произносил это слово даже мысленно. Она выглядит по-другому и всё равно точно такая же. Не шебутная девчонка, которую я знал, а мама двоих детей, она стояла немного вдалеке и смотрела на них с теплом, которого мне не хватало все эти годы и от которого я всё это время, по сути, бежал. А теперь стою, как идиот – не в силах ни шагнуть, ни развернуться, ни спрятаться, потому что в груди всё стало тесным, как будто туда засунули всё сразу: и боль, и нежность, и злость, и страх. Хотел столько раз забыть её, стереть, выжечь из памяти, но всё, что я сейчас чувствую, – это как будто вернулся домой. Не в Риверфорд, а в то чувство, которое когда-то держало меня на ногах, и теперь оно стоит передо мной, дышит, смотрит на детей – и даже не знает, что я рядом.

Дети вдруг резко срываются с места, как будто кто-то дал команду «вперёд», несутся по тропинке, смеются, переговариваются. Мальчишка что-то кричит, девчонка не отстаёт, догоняет, что-то говорит, хватает его за руку, потом снова отпускает и с визгом несётся прочь. Дикарка же, наоборот, остаётся позади, идёт медленно, не спеша, рассматривает лес, иногда останавливается и смотрит на небо, подставляя лицо солнечным лучам. А я, ведомый своими ощущениями, делаю шаг, а затем другой… третий, иду позади и просто смотрю, стараясь не думать, ни чувствовать – но не получается. Хочется прокричать её имя и встретить её испуганный взгляд, когда она обернётся, когда поверит в то, что видит, а потом поймать её хрупкое тело в свои объятия и сжать до хруста. Зарыться носом в её волосы и вдохнуть до боли знакомый запах.

Не знаю, сколько мы так идём – несколько минут или всю мою грёбаную жизнь, но в какой-то момент дети останавливаются и, дождавшись Дикарку, выходят к чему-то вроде небольшого сквера. Между деревьями появляется открытое пространство, и в центре – монумент. Знакомый. Я знаю его – видел когда-то первые чертежи, Коул не раз о нём упоминал. Останавливаюсь подальше, прячусь за широким стволом дерева и наблюдаю затаившись. Дикарка подходит к детям, кладёт руки им на плечи, немного наклоняется – и тут мальчишка поднимает голову вверх и говорит:

– Мам, расскажи, пожалуйста, опять эту историю.

– Вы столько раз слышали эту историю, и вам ещё не надоело? – спрашивает она у детей, и те кивают практически одновременно. Она поднимает взгляд на что-то, что не видно мне, и произносит: – Кэти была когда-то любимой вашего крёстного и погибла совсем юной и очень красивой. Тогда только появились первые бракованные…

Марана с детьми медленно уходит вглубь сквера, скрывается за ветками, между листвой. Я слышу их голоса, смех – и не двигаюсь, будто прирос к месту. Сжимаю пальцы, ногтями впиваюсь в кару дерева, просто стою и слушаю, как её голос растворяется в пространстве, как она рассказывает про нашу жизнь своим детям, но не про тот ужас, который мы пережили, а более мягкую версию. Слышу, как летят тысячи вопросов, на которые Марана отвечает, и в её голосе, помимо грусти, слышатся гордость за всех погибших.

Проходит несколько недолгих минут, может, больше, наступает тишина, слышу, как они покидают сквер, и я уже собираюсь выйти, пойти за ними, но в тот момент, когда делаю первый шаг, Марана спешит за детьми, а потом вдруг оборачивается на монумент, смотрит на него, как будто разговаривает с кем-то невидимым. Губы чуть шевелятся, глаза блестят – и вот она едва-едва улыбается. И в этот момент меня будто подрубает изнутри. Накрывает всё сразу: тяжело, больно, до тошноты. Вспоминается сразу всё… обрывки, сцены, ругань, близость, страх, смех. И самое отчётливое – та последняя ночь в Грэймонде, когда казалось, что время остановилось, и весь этот сраный мир на пару часов исчез. Остались только мы и её голова на моей груди. Её голос, который тогда звучал настолько ласково, что воспоминание ощущается таким реальным, как будто она прямо сейчас прикоснулась ко мне. Прикрываю глаза, потому что не могу так. Слишком… всё слишком остро.

Когда открываю глаза, то вижу, как она отворачивается и спешит туда, куда ушли дети. А я остаюсь один. Один – с этим пожаром в груди, с бешенством, которое вдруг рвёт всё на части. Плевать, что было. Плевать, сколько лет прошло – мне всё ещё больно. Всё ещё чертовски живо. Проклинаю себя за то, что не выгорело, не вымерло, не умерло. Всё, сука, на месте!!! Разворачиваюсь резко, иду обратно к байку. Шаги тяжёлые, будто каждый – против воли. Всё плывёт перед глазами, дыхание сбивается, ладони мокрые. Хочется выть – но я молчу. Сжимаю челюсть, подлетаю к байку, хватаюсь за руль, будто в нём спасение – и ненавижу её. Себя. Эти эмоции. Этот день. Этот чёртов лес. Всё, что снова сделало меня уязвимым.