Читать книгу Красная Грива - - Страница 2

Петушиный крик врывается в сон. Нет – целый хор. Голоса перекликаются, спорят, кто глоткой своей солнце поднимет.

Открываю глаза. Сознание медленно возвращается, собираясь по крупицам: деревня. Красная Грива. Бабушка. И это странное чувство – словно само время здесь движется вразвалочку.

Из кухни тянет сладковатым духом свежей выпечки, но самой бабушки не слышно. Выглядываю из комнаты: на кухонном столе только миска, покрытая салфеткой, да лёгкий сквозняк, треплющий краешек занавески.

Накидываю пижаму, сую босые ноги в стоптанные тапки и выскальзываю на крыльцо. Чистый свежий воздух с запахом скошенной травы и сырой земли заставляет вдохнуть его полной грудью. Прохожу в палисадник, щёлкнув старой калиткой, и замираю: на лепестках лилий дрожат крупные капли, маня своим мерцанием. Прозрачные, идеально круглые, они похожи на россыпь хрустальных бусин. Приседаю, заворожённо наблюдая, как в каждой из них пляшут солнечные зайчики.

«Неужели это та роса?» – мелькает мысль, и я усмехаюсь собственной наивности. Утренняя роса, о которой бабушка рассказывала, – не просто ночная влага, а след, оставленный дыханием лесных духов.

Достаю телефон, ловлю в кадр идеальный цветок с каплей. Палец уже касается экрана…

– Привет!

Вздрагиваю так, что гаджет едва не выскальзывает из рук.

– Ой! – оборачиваюсь. – Привет…

У калитки стоит девчонка. Светлые волосы, ровно подстриженные до плеч, жёлтая футболка с мультяшным котом, потрёпанные кеды. Несмотря на кукольное лицо, в её внешности сквозит небрежность: одежда в едва заметных пятнах, прядь волос выбивается из идеальной линии. Но её это, кажется, нисколько не заботит. Во взгляде светится озорство.

– Я Ника, – представляется она. – Вероника, если официально, но все зовут Никой. Живу вон там. – Взмахом руки указывает на новый, некрашеный забор через два дома. – Вчера видела, как ты приехала. Хотела подойти, но отец не пустил в грозу.

Киваю, выпрямляюсь. Она говорит быстро, жестикулирует и смотрит прямо в глаза, отчего мне становится неуютно.

– Я Саша, – коротко отвечаю.

– Знаю, – ухмыляется Ника. – Бабуля твоя говорила, что ты приедешь. Ну, не мне, папе моему. А ты тут надолго?

– На месяц.

– Ого! – Её лицо вспыхивает восторгом. – Тогда успеем провести время вместе! Ты же не собираешься сидеть всё время дома?

– Ну…

– Отлично! – Ника перехватывает мои колебания. – Тогда сегодня жду тебя у нас. У меня как раз новая приставка, скучно не будет.

– А отец твой не против?

– Он на работе до вечера, мама в городе до пятницы. Полная свобода, – с удовольствием протягивает она.

Мне нравится, как она говорит – без пауз, без сомнений, словно мир уже давно разложен ею по полочкам. Видеоигры кажутся неплохой идеей, особенно на фоне моих планов тихо читать во дворе и объедаться пирогами. Но воспоминания о прошлом приезде встают перед глазами, не давая сразу согласиться. Решаю не ходить вокруг да около и спрашиваю прямо:

– Разве для тебя я не «внучка ведьмы»?

– Да ты что! – Ника чуть не подпрыгивает от возмущения, её карие глаза расширяются. – Конечно, ты внучка ведьмы! Только это же круто! – Она переходит на шёпот, полный заговорщицкого восторга: – Твоя бабушка – самая сильная здесь. Все, кто про неё гадости говорят, потом сами же к ней бегут: то ребёнок заболел, то корова не доится, то в доме стукнет что-то ночью. И кто помогает? «Тётя Вера, спасите!» – и в ногах валяются.

Она фыркает, и я невольно смеюсь. Её прямота заразительна.

– А ты… тоже что-то умеешь? – спрашивает, осматривая меня на признаки колдовства. – Ну там, травы собирать, заговоры читать, знаки видеть?

Теряюсь и качаю головой:

– Нет. Я ничего такого не умею.

– Ерунда, – подмигивает она. – Всё ещё впереди.

Потом машет рукой:

– Ладно, я дома весь день. Заходи когда хочешь. Только не пропадай!

Не дожидаясь ответа, Ника разворачивается и бежит к себе, крикнув через плечо:

– Ты мне нравишься!

Остаюсь стоять среди цветов, с телефоном в руке и странным чувством в груди – словно только что шагнула в мир, где можно быть собой, «ведьминой внучкой». Только возможно, это не клеймо, а ключ к чему-то новому?

Только я захожу в дом, как сладкий запах теста снова ударяет в ноздри, и живот начинает урчать удивительно громко в тишине.

Вернувшись в комнату, натягиваю свободные джинсы и темно-зеленую футболку – моя деревенская униформа. На автомате отправляю телефон в задний карман. Даже здесь, в глуши, от городских привычек не избавиться.

На кухне внимание сразу притягивает миска, на которую, как благословение, падают солнечные лучи, приглашая к завтраку. Приподнимаю край салфетки: два варёных яйца, ещё тёплых, и пара небольших запечённых пирожков. Просто, но от вида разбегаются глаза.

Только собираюсь откусить первый кусок, как слышу шаги за дверью. Бабушка появляется на пороге, снимая фартук, испачканный в земле.

– Ой, Шурочка, ты уже и проснулась! – Она ласково улыбается, поправляя волосы, собранные в привычный крабик. – Я в огороде копалась, а сейчас к тёте Лене собираюсь – помощь ей нужна. Тебе есть чем заняться?

– Да, я как раз познакомилась с соседкой, Никой. Она в гости позвала.

– А! Вероничка! – лицо бабушки расплывается в улыбке. – Девочка хорошая, иди, иди. А я дела только к вечеру закончу.

Она направляется к крошечной кладовой у выхода, сдвигает щеколду и на мгновение исчезает внутри. Слышно, как она перебирает что-то на полках, и выходит с холщовым мешочком в руках, туго набитым травами.

– До вечера, родная! – бросает она на ходу и спешно выходит за дверь. Уже через несколько секунд вижу в окно, как она быстрой походкой удаляется по своим, известным только ей, делам.

Наконец, я с наслаждением откусываю мягкое тесто с сочной капустой внутри. Если бы только мама узнала, чем я завтракаю… Меня смешит мысль, что, возможно, она также питалась выпечкой с утра, когда жила здесь. А теперь заставляет всю семью есть только яйца с овощами и каши.

С каждым глотком чая взгляд невольно скользит к двери в кладовую. Она приоткрыта. Всего на сантиметр, но этого достаточно, чтобы тёмная щель манила и пугала одновременно. Бабушка не заперла её. Может, проверяет меня. Или доверяет. Я могу зайти?

Поставив пустую чашку на стол, подхожу. Рука сама ложится на ручку.

Скрип.

Кладовка оказывается крошечной и тёмной, но внутри…

Это другой мир.

На полках – стеклянные банки с кореньями, сушёными ягодами, настойками. Над дверью висят куклы-мотанки – одна белая, две тёмные, с пустыми лицами. На гвоздях – пучки трав: зверобой, полынь, чабрец, душица. В самом углу, на отдельной полке, притаилась странная фигурка из тёмного дерева – три стилизованные головы, сросшиеся затылками. Я не знаю, что это, но от неё веет такой древней силой, что по коже бегут мурашки.

А ещё – книги и стопка потрёпанных тетрадей. Старых, с загнутыми уголками. На обложках – полустёртые надписи: «У Лысой горы», «От сглаза», «На новолуние». Почему-то они не в библиотеке в гостиной, а здесь. Спрятаны от чужих глаз.

Осторожно тянусь к ближайшей тетради, на ней что-то написано от руки, и в этот момент взгляд падает на маленькое зеркальце, стоящее на полке прямо напротив входа. В нём – моё отражение. Но оно какое-то… неправильное. Размытое, будто сквозь дымку, и неестественно тёмное. Глаза во тьме смотрят пусто, а черты лица плывут, как у призрака.

Ледяная игла пронзает меня от макушки до пят. Сердце бешено колотится, когда я с грохотом захлопываю дверь и выскакиваю из кладовки. Кровь стучит в висках, оглушая собственной пульсацией. Что это было? Зеркало не способно так искажать отражение. Может, я накрутила себя, и мой разум решил надо мной подшутить?

Бегу, не разбирая дороги, через весь огород, пока не оказываюсь у самого забора. Останавливаюсь, пытаясь перевести дух, но поскальзываюсь на влажной траве. Нелепо шлёпаюсь на пятую точку, макнув ладонью в грязь.

– Хах! Вот это скорость! – раздаётся из-за забора приглушённый, добродушный смех.

Поднимаю голову. Через забор смотрит мужчина средних лет в старомодной фуражке, с широкой ухмылкой и сигаретой в уголке рта. Лицо грубоватое, но голос – неожиданно мягкий.

– Здравствуйте… – поспешно встаю, отряхивая руки и испачканные землёй джинсы.

– Да не смущайся, – он смеётся. – Я Ваня. А ты, выходит, Сашка? Внучка Веры Михайловны?

– Да.

– Ну вот и познакомились. Я человек безобидный, – он улыбается, но в его добром взгляде чувствую удивление, словно он не ожидал, что я вообще заговорю с ним.

– Ладно, беги, куда ты там спешила. А то опоздаешь. – снова тихо смеётся и машет рукой, но взгляд его ещё секунду задерживается на мне.

– До свидания, – киваю, пятясь назад.

– Увидимся ещё, – говорит он. Не как угрозу, а как обещание.

Отхожу от забора, но чувство странности не покидает. Я была уверена, что покосившийся серый дом по соседству давно пустует. Стёкла в окнах пыльные, ставни кое-где оторваны… Как вообще можно жить в таких условиях? И самое странное – он видит меня впервые, но почему-то удивительно добр, словно ждал…

Подхожу к двери дома, но ноги отказываются заходить внутрь. Сердце стучит тревожным сигналом, напоминая о тёмной щели кладовой. Оставаться одной сейчас – всё равно что снова оказаться перед тем зеркалом.

И тут я вспоминаю Нику. Её болтовню, смех, этот надёжный шум, который способен заглушить любой страх.

Дорога к её дому кажется длиннее, чем есть на самом деле. Снова пытаюсь оттереть пятно – после марафона по сырой земле выгляжу так, будто участвовала в археологических раскопках. На голубых джинсах красуется грязное пятно, под ногтями – земля, а на ногах до сих пор бабушкины тапочки. Прекрасный образ.

Передо мной стоит новая деревянная калитка. Захожу медленно, разглядывая новое пространство. Двор ухоженный, совсем не похожий на типичный деревенский. Дверь в дом распахнута настежь. Над гаражом – странная пристройка, похожая на маленький домик.

Из окна на втором этаже мне машет знакомая рука.

– Заходи! – кричит Ника. – Поднимайся сюда!

Лестница слегка поскрипывает, но кажется надёжной. Наверху замираю на пороге.

Комната напоминает подростковый бункер: старый коричневый диван, груда подушек, огромный телевизор с мерцающей игрой, на полу – куртки, пустые банки из-под газировки, стопка комиксов. На диване сидит парень, уткнувшись в геймпад. На меня даже не смотрит.

– Не ожидала? – Ника подскакивает ко мне, сияя. – Это Артём. Живёт напротив тебя. Ну, твоей бабушки.

Напрягаюсь.

– В доме, где ворота с тигром? – уточняю.

Парень отрывается от игры и смотрит на меня. Карие глаза, нос с небольшой горбинкой и черные взъерошенные волосы. Что-то в нём кажется… знакомым. Но не в хорошем смысле.

– Ага, – бурчит он.

– Мне нравится тигр, – говорю. – Его видно с бабушкиной кухни. А кто его нарисовал?

Артём на секунду замирает, потом тихо отвечает:

– Отец.

Ника тут же встревает, слишком поспешно:

– Он умер. Лет пять назад.

Артём сжимает геймпад. Его персонаж на экране мгновенно погибает. В воздухе повисает тяжёлая пауза. Ника морщит нос, поняв, что ляпнула лишнее и дёргает меня за руку:

– Садись. Поможешь мне его обыграть.

Опускаюсь рядом и Артём молча перезапускает игру, но в его теле читается напряжение.

Пока Ника громко комментирует каждый его ход – «Не туда идёшь! Ну ты криворукий!» – украдкой изучаю его профиль. Черты лица будто оживают в памяти.

Он.

Мальчишка, что окатил меня ледяной водой из колонки, выкрикнув: «Ведьма!» Я не заплакала тогда. Но внутри всё оборвалось и сжалось в комок – не от холода, а от обиды, что мне даже шанса не дали, просто сказать «Привет». С тех пор я и не пыталась больше ни с кем дружить в деревне. Да и выходить со двора казалось верной дорогой к новой беде.

Помню, как вечером жаловалась бабушке:

– Почему он меня так дразнит?

Она лишь качала головой:

– Люди боятся того, чего не понимают.

И вот сейчас он сидит рядом. Не узнаёт? Или делает вид?

Внезапно Артем откладывает геймпад, молча надевает кроссовки и выходит, даже не взглянув на нас. Дверь резко хлопает.

– Эм… – поднимаю бровь.

– Он всегда так, – машет рукой Ника. – Наша традиция: он молчит, я его достаю. Всё по плану.

Усмехаюсь, наблюдая, как она стряхивает крошки с дивана. Кажется, в эту атмосферу я отлично вписываюсь со своим пятном на джинсах.

– Его все жалеют после смерти отца, – продолжает Ника. – И всё прощают. Папа говорил, если бы не твоя бабушка, его мама и братик не справились бы с горем. Она каждый день к ним приходила, помогала по хозяйству.

Я удивляюсь. Скольким людям еще в этой деревне помогла бабуля? Её жизнь начинает мне казаться сложной тканью, сплетённой из помощи и тайн. И как же странно – чужие люди знают о ней целые истории, а я, родная внучка, вынуждена собирать её образ по крупицам, будто он рассыпался по всей деревне, а мне осталась лишь горсть воспоминаний из детства. От этой мысли в груди застревает комок вины.

– А ты… Хорошо знаешь мою бабушку? – спрашиваю, в надежде подобрать хотя бы одну из тех крупиц, что знают другие.

Ника буквально вспыхивает от возбуждения:

– Твою бабушку тут все знают! Папа ещё до переезда о ней рассказывал. Говорил, она… ну…

– Ведьма? – подсказываю.

– Нет! – Ника резко встряхивает головой. – Папа бы так не сказал. Она… колдунья. Настоящая. Она с мёртвыми разговаривает.

Замираю.

– С мёртвыми?

– Моему папе она передала послание от покойной бабушки, – глаза Ники горят. – И сказала, что нам нужно переехать сюда. А потом – бац! – у папы появилась работа на местном предприятии. Как будто кто-то всё устроил.

Она наклоняется ко мне:

– Я думаю, бабушка что-то здесь спрятала. Может сокровище или артефакт какой. Папа молчит, но я хочу найти. Поможешь?

Ника выжидающе замирает, но, поймав мой испуганный взгляд, резко отодвигается. Она шумно откидывается на спинку дивана, сжав подлокотники.

– Сорри… Ляпнула. – Её голос становится спокойнее, медленнее. – Просто ты… другая. Я это сразу поняла.

Воздух вырывается из моих лёгких неровной струёй. Только сейчас ощущаю дрожь – мелкую, предательскую – бегущую от кончиков пальцев вглубь тела. Сбой. Тревога. Мозг выстреливает обрывками: Бабушка. Секреты. Мёртвые. Кладовая… Зеркало в темноте.

– Кажется, я сегодня что-то видела… – голос дрожит. – В зеркале. В бабушкиной кладовке, где она хранит травы и тетради.

Ника замирает, боясь спугнуть мои слова.

– Должно быть, это её рабочее зеркало, – говорит, словно размышляя вслух.

– Что это значит?

– Не знаю точно. Но может, она кого-то туда запечатала. Кого-то… плохого?

– Звучит как сказка, – намеренно делаю голос твёрже, стараясь загнать обратно подступающий страх. – Я никогда с таким не сталкивалась.

Пару минут мы сидим в тишине, и эта пауза даёт мне возможность собрать мысли. Как же мало я знаю о бабушке. Телефонные разговоры раз в месяц – да разве это замена настоящему общению? Вспоминается, как мама всегда уклончиво отвечала на мои вопросы: «Ну какая же она ведьма? Не летает же на метле!» А бабушка… Она всегда была для меня просто бабушкой – тёплой, любящей, настоящей. Теперь понимаю – все эти годы она берегла меня, ограждала от той части своей жизни, которая могла бы напугать ребёнка.

А мама… Пятнадцать лет она прожила в этой деревне. Наверняка слышала те же обидные прозвища, что и я. Были ли у неё здесь друзья? Подруги? Она никогда об этом не рассказывала. Возможно, её детство здесь было не таким уж безоблачным…

– Может, сыграем? – голос Ники вырывает меня из раздумий. Теперь он мягче, чем обычно. – Нам же не обязательно сейчас говорить о твоей бабушке или о… ну, обо всём этом. – Она чуть улыбается. – Я просто хотела подружиться.

Киваю, чувствуя, как её слова снимают напряжение. Между нами возникает странное понимание – мы обе знаем, что ещё вернёмся к этому разговору. Не сегодня. Но обязательно.

Играем, смеёмся, спорим, обвиняем друг друга в жульничестве. Временами Ника хватает меня за руку, показывая, какую кнопку нажать, – и, что странно, меня это не раздражает.

Смотрю на неё – с облезлым жёлтым лаком на ногтях, футболкой с пятнами, прядью волос, прилипшей к щеке, – и чувствую, как внутри что-то оттаивает.

Мне не нужно притворяться, быть лучше, чем я есть. Не нужно подбирать слова или париться о внешнем виде. Я просто есть – и этого оказывается достаточно.

– Ещё раунд? – спрашивает Ника, уже выбирая нового персонажа.

– Давай, – киваю. – Но если я выиграю в третий раз – ты признаешь, что я природный талант.

– Без шансов, – фыркает она. – Я просто жалела тебя. Но сейчас включаю боевой режим!

Снова смеёмся, и на время весь остальной мир – с его странностями, тайнами и тревогами – просто исчезает.

После очередной партии обе откидываемся на спинку дивана. Смотрю на часы и удивляюсь – я здесь уже несколько часов. Время пролетает незаметно, как вода сквозь пальцы.

– Мне нужно позвонить маме, – говорю, потягиваясь.

– На холм пойдёшь? – уточняет Ника.

– Ага.

– Тогда по тропинке за нашим домом. Она прямая.

Киваю, на ходу натягиваю тапочки и выхожу. Воздух тёплый, влажный, пропитанный запахом скошенной травы. Солнце светит в глаза, заставляя щуриться, от чего мышцы лица сводит.

Тропинка вьётся вверх, меж трав выше колен. Иду медленно, слушая, как хрустят под ногами камешки.

На вершине холма меня ждёт сюрприз. Лавка с деревянным навесом, похожа на остановку. Но остановка без дороги. Смешно. И странно. Этот абсурдный, но трогательный контраст кажется таким характерным для Красной Гривы.

На «остановке» уже сидит Артём.

Замедляю шаг. Он не оборачивается, продолжая листать что-то в телефоне.

Подхожу и сажусь рядом. Он отвечает кивком – скупым, без слов. Не приветствие, а просто констатация факта: да, я вижу тебя.

– Что смотришь? – спрашиваю.

– Мемы. Для стариков. – Голос ровный, без эмоций.

– Что?

Уголок его рта дёргается.

– Местные не пользуются интернетом. Я скачиваю им видосы – про рыбалку, животных. Потом показываю.

На секунду замолкаю, поражённая этой неожиданной бытовой сложностью.

– Это… благородно.

Артём пожимает плечами, словно отмахиваясь от комплимента. Пользуясь паузой, решаюсь спросить:

– Ты помнишь, как в детстве окатил меня водой?

Он резко поднимает темно-карие глаза. Взгляд – острый, колючий. Я уже начинаю жалеть о своём вопросе.

– Помню. – Он снова утыкается в телефон. – Я тебя ведьмой назвал, потому что моя мама так про вас с бабушкой говорила… Пока ей самой не пришлось к тёте Вере обратиться. К колдунье.

Повторяю про себя это слово – «колдунья». Не «ведьма».

– И что, она помогла?

Артём задерживает на мне взгляд – тяжёлый, но я встречаю его, не моргнув.

– Помогла. Но не так, как мы думали. – Он поднимается, резко убирая телефон в карман. – Хочешь что-то узнать – спроси у бабушки. Она объяснит лучше.

Не дав мне ничего сказать, Артем разворачивается и шагает прочь. Я долго смотрю ему вслед, сжимая в руках телефон. Ни извинений, ни объяснений – только эта уклончивая полуправда. «Настоящий мастер уходить от ответов», – думаю я, включая видеозвонок маме. Пальцы дрожат – то ли от злости, то ли от непонимания.

Телефон наконец ловит сигнал.

– Привет, мам!

Лицо мамы освещается улыбкой. Усталой, но искренней.

– Сашенька! Как ты там?

– Всё хорошо. Пироги, чай, забота. Как всегда. Познакомилась тут с соседкой. Её зовут Ника.

Мама напрягается.

– А она… хорошо к тебе относится?

– Да. Очень даже.

Хочется рассказать больше, но останавливаюсь.

– А папа рядом? – спрашиваю.

– Сейчас позову. – Мама оборачивается. В кадре мелькает папин силуэт. Они переглядываются. Впервые за долгое время – без привычного напряжения.

Папа садится рядом, поправляя воротник. Мама машинально помогает ему. Делаю вид, что не замечаю, но на душе теплеет. Может, этот отпуск и правда пойдёт им на пользу…

После звонка медленно иду по заросшей тропинке к дому, улыбаясь неловким, но искренним попыткам родителей показать, что у них всё хорошо.

И не сразу замечаю чьё-то присутствие.

Спину будто прожигает взглядом.

Оборачиваюсь – никого.

Топчусь на месте, оглядываясь по сторонам, но рядом нет даже собаки. От нарастающего страха срываюсь с места.

Трава хлещет по ногам, ветки цепляются за одежду. Где же забор? – в панике мелькает в голове, пока наконец не показываются знакомые доски. Влетаю в дом, с силой захлопывая дверь и прислоняясь к ней спиной, словно она может удержать тот невидимый ужас, что следовал за мной по пятам. Сердце колотится где-то в горле.

– Господи, Шура! Ты чего такая зашуганная? – Бабушка появляется в дверном проёме на кухню, вытирая руки о фартук. Её взгляд скользит по моему разгорячённому лицу, взъерошенным волосам.

– Просто… бежала, – выдавливаю я, пытаясь отдышаться.

– Это я вижу. Да от кого?

– С… с холма. Заблудилась чуть. – Голос звучит фальшиво даже для меня. – Ты… ты дома будешь?

Бабушка прищуривается. Молчание затягивается.

– Дома, – наконец отвечает она. – А ты марш в баню. Вид у тебя, будто за тобой сама нечисть гналась.

Слова попадают в точку. Я, не говоря ни слова, киваю и пулей лечу в сторону бани.

Горячая вода смывает грязь, но не напряжение. Сижу, уставившись на пузырьки, и думаю о том, как странно – ещё вчера бабушка была для меня просто бабушкой. А сегодня…

Как вообще об этом спрашивать? С чего начать?

«Кстати, бабуль, правда ли, что ты разговариваешь с мёртвыми?»

Я фыркаю, и звук странно разносится по пустой бане.

Но смешного тут мало.

Если всё это правда… то что это значит для меня?

***

Возвращаюсь в дом с полотенцем на голове, и меня обнимает тепло, пахнущее мятой. Чай, как всегда, бабушкин – не из пакетиков, а из трав, которые она сама собирала. В этом весь её мир – всё здесь рождается, будто сама земля шепчет ей: «Возьми, это для тебя».

– С лёгким паром, Шурочка! – Бабушка стоит у плиты, помешивая что-то в старенькой кастрюльке. Её руки движутся плавно, будто повторяют движения, выученные за многие годы.

Сажусь за стол и неторопливо наливаю чай, но руки слегка дрожат от волнения. Наблюдаю, как сахар тает в золотистой жидкости.

– Чем занималась? – спрашиваю, стараясь не выдать ни капли своего любопытства.

– Тёте Лене помогала, старая она уже, – отвечает бабушка, и ложка мягко звякает о край кастрюли. Ничего лишнего – просто факт.

«Конечно, просто помощь соседке», – думаю я, но где-то в глубине уже знаю – за каждым её обычным словом скрывается целая вселенная.

– Ну как, с Вероничкой подружились? – Бабушка поворачивается, и её зелёные глаза сверкают искренним интересом.

– Да, она очень активная и… любопытная, – намеренно делаю паузу.

Бабушка смеётся – звонко, по-настоящему, будто я и вправду сказала что-то смешное.

– Артём тоже был, – продолжаю, наблюдая за её реакцией.

Она лишь кивает в сторону окна:

– Соседский мальчик?

– Ага. – Делаю глоток, почти не чувствуя, как обжигаю язык. – А ещё с дядей Ваней познакомилась.

Бабушка на секунду замирает – не испуганно, а скорее заинтересованно. Потом так же спокойно бросает лук в кастрюлю.

– С каким дядей Ваней? – спрашивает она ровным, будничным тоном, продолжая помешивать.

– С тем, что по соседству живёт. Сказал, что он «безобидный», – пожимаю плечами.

Уголки бабушкиных губ дёргаются в едва заметной улыбке – словно она услышала давно ожидаемые слова. Отставив ложку, она неторопливо опускается на стул напротив. Её влажная от пара ладонь ложится поверх моей руки.

– Вероничка тебе что-то рассказала, да? – спрашивает она мягко.

Я молча киваю, затем, преодолевая сомнения, добавляю:

– Дело не только в этом… Я сегодня столько видела, что мне… не по себе. – Ёрзаю на стуле, глядя на стол.

Бабушка глубоко вздыхает, и в её голосе нет ни страха, ни сожаления – только спокойная, многовековая мудрость:

– Давно нам надо было поговорить, Шурочка. Зря мы с твоей мамой тебя так долго оберегали.

Я замираю. Слышно лишь бульканье супа на плите. А в глазах бабушки я вижу не тревогу, а… облегчение. Словно она наконец сбросила тяжёлую ношу.

В этот момент я понимаю – дверь, которую я всегда видела закрытой, наконец приоткрылась.

И за ней ждала правда.