Читать книгу Красная Грива - - Страница 3

«Слушай, Шурочка, да запоминай не умом, а сердцем. Было это, когда леса стояли нетронутые, а люди с духами договор имели.

Жил в чаще сам Лесной Хозяин. Не страшный он был, но строгий – как дед старый, что порядок бережёт. И была у него дочь – Лесовинка. Росла она меж мхов да кореньев, и вся сила лесная была ей подвластна. Но тосковала она по людскому теплу, по песням у костра.

Решила она уйти к людям. А Хозяин ей и говорит:

«Помни, дочка: сила твоя – от тишины. Шум людской её иссушит, как солнце росу. Иди, если душа зовёт, но сердце лесное с собой забери».

Оделась Лесовинка в платье из берёзовой коры, сплела венок из папоротника и вышла к деревне. Полюбился ей парень – веселый да румяный. И он к ней потянулся. Но стала замечать Лесовинка: чем громче смех у него, чем чаще пляски, тем слабее её дар. Травы перестали ей подчиняться, звери – узнавать.

И вот однажды парень тот тяжко захворал. Знахари лишь руками разводили. А Лесовинка знала – только цветок папоротника, что раз в году на Купалу цветёт, спасёт его. Но сил уже не хватало до чащи дойти.

Вспомнила она тогда слова отца. Ушла на окраину деревни, села под старой елью, ладони на землю положила. И затихла. Не думала ни о чём, только слушала: как ветер в иголках шепчет, как муравьи в корнях суетятся и шуршат, как сок по древесине течёт. И пошла от земли сила в её ладони – тёплая, медленная, как сон реки.

Нашла она тот цветок. Не потому что видела, а потому что он её позвал. Вернулась к любимому, спасла его. А наутро сказала:

«Любовь моя крепка, но долг мой – в лесу. Не могу я здесь остаться, не растеряв себя. Буду приходить, когда тишина позовёт».

С той поры, говорят, в самой гуще леса можно увидеть девичий силуэт, да звонкий смех её услышать. А кто с чистыми помыслами зайдёт – та проведёт его к самым ягодным полянам и грибным местам. Потому что её сила – не в заклинаниях громких, а в умении слушать. И слышать.

Вот и выходит, родная, что самая крепкая магия – в тишине. Не в словах, а в молчании, что мир вокруг наполняет. Кто шуметь горазд, тот лишь пугает суть настоящую. А кто уметь молчать и слушать – тому и лес, и река, и само небо секреты свои откроют. Запомни это.»

Сказка о Лесном Хозяине и Девичьей Доле.

После вчерашнего разговора всё встало на свои места: мама долгие годы выстраивала стену из умолчаний и тревожной любви. А бабушка вчера… разрушила её одной-единственной фразой.

«Ты человек с силой».

В её устах это звучало не как дар или благословение. Скорее, как приговор, который она, в отличие от меня, приняла и прожила с самого детства. Мир духов для неё не был чем-то пугающим. Помощь живым и умершим – такая же обыденность, как дыхание.

Она сияла, наконец-то сбросив груз многолетнего молчания. Рассказывала о сказках-шифрах, о подсказках, вплетённых в былины. В её глазах я была продолжательницей. Наследницей. И я заметила, как тщательно она обходит тему отказа – словно произнести его вслух было равносильно нарушению какого-то древнего закона.

На мои вопросы о кладовой и отражении она ответила просто:

– Многое можно увидеть в зеркалах, если они для работы, а не для красоты.

Её это, казалось, совсем не тревожило. То искажённое отражение было всё равно, что камнем на дороге, мимо которого она проходит каждый день.

Я зажмуриваюсь. В темноте всплывают картины из прошлого. Седьмой класс. Девочка с тугим, натянутым хвостом:

– У тебя волосы как солома! – бросает она, проходя мимо.

Я молчу. Но со всей силой отчаяния, пожелала, чтобы она больше никогда не прошла мимо с таким высокомерным видом.

А на следующий день – эта девчонка рыдает в туалете. В волосах – жвачка. Потом – стрижка под мальчика.

Я даже не злорадствую. Я в растерянности.

Это был первый случай. Потом – ещё.

Девятый класс. Важная контрольная по алгебре. Я не готова. Открываю вариант, и сердце проваливается в пятки – сплошные нерешаемые интегралы. В голове одна мысль: «Хоть бы что-нибудь случилось. Пожар. Наводнение. Только бы не решать это».

И будто в ответ на мою паническую мольбу, из репродуктора раздаётся треск, а затем голос директора: «Срочная эвакуация!»

Оказалось, в соседнем кабинете ни с того ни с сего загорелся старый монитор. Никто не пострадал, контрольную перенесли.

Слишком точные «совпадения» теперь выстраиваются в чёткую, пугающую цепочку.

Дверь приоткрывается, впуская золотистую полоску света. Бабушка входит босиком – её шаги такие тихие, кажется она вообще не касается половиц. Не говоря ни слова, кладёт что-то под мою подушку.

Я замираю, перестав дышать, пока она снова не уходит.

Медленно, боясь спугнуть тишину, я запускаю руку под наволочку. Пальцы натыкаются на гладкую прохладу. Небольшой камень, отполированный временем. Подношу его к бледному утреннему свету у окна. Аметист. С лиловыми переливами и белыми прожилками, словно застывшие молнии. У мамы в шкатулке лежал такой же. Холодок минерала растекается по ладони, унимая вихрь мыслей, но не заглушая один-единственный вопрос:

Мама отказалась. Сбежала.

А я? У меня есть выбор?

Сжимаю аметист так, что его грани впиваются в кожу.

Стать как бабушка? Той, кого шёпотом зовут ведуньей, кого боятся и к кому идут, когда земные средства бессильны? Кто разговаривает с тенями ушедших и стоит на страже между мирами?

***

Утро впивается в виски тяжестью – не только от бессонной ночи, но и от пронзительного визга бензопилы где-то на улице. Окна распахнуты настежь, но вместо свежести – липкое марево жары. Я буквально доползаю до кухни, где бабушка уже вынимает из духовки что-то, от чего воздух гудит ароматом поджаренного теста и рыбы. Ужин вчера так и не состоялся – наша откровенная, выворачивающая душу беседа выжгла даже мысль о еде. Но сейчас голод настигает с остервенением, и бабушка, будто уловив волну моих мыслей, ставит дымящийся противень на деревянную подставку. Я едва сдерживаю возглас:

– Лодочки с рыбой! – Эту нежность она готовила всего раз, но вкус въелся в память навсегда: хрустящее слоёное тесто, сочащееся розовой сёмгой и золотистым сыром.

– Ты когда встала? Успела и тесто раскатать, и начинить…

– Пф! – Бабушка машет рукой, и в глазах мелькает знакомый огонёк хитрости. – Всё замороженное, Шурочка. Подготовила ещё до твоего приезда. Поставила в духовку на сорок минут – и готово.

– Лучший завтрак в моей жизни, – выдыхаю я, и первый кусочек, тающий во рту сливочно-рыбным откровением, действительно смывает остатки ночной тяжести. Пусть и ненадолго.

Бабушка садится напротив, заваривая чай. Её лицо становится серьёзнее, когда я доедаю первую «лодочку»:

– Тебе надо сходить к истоку. Возьми Вероничку. Прогуляйтесь по лесу, да к реке.

– Зачем? – спрашиваю, откладывая горячее лакомство. Предчувствие сковывает горло.

– Ты – моя кровь. И твоя сила… она здешняя. Ей нужна подпитка. Пойди, послушай лес. Включи то, что внутри.

– Я не… – растерянность затуманивает мысли. «Послушать лес?» звучит безумно, но «прогулка с Никой» – якорь в этой реальности. Хоть какая-то понятная часть плана. – Ладно. Зайду к Нике, позову гулять.

– Правильно. Услышишь – поймёшь.

– Что услышу? – Холодок страха пробегает по спине. Её загадочность обретает вес.

Она видит мою бледность и смягчает голос:

– Не пугайся, Шурочка. Местные духи – они за тебя. Всегда оберегали. Просто… напитаешься силой места. Понравится.

Одеваюсь в зелёную футболку и практичные шорты – длинные, почти до колен. Короткие не ношу: стесняюсь родимого пятна на внутренней стороне бедра, его красный цвет привлекает слишком много внимания. Накидываю рюкзак. Изнутри доносится плеск воды в бутылке и шуршание бумажных пакетов с бутербродами – бабушкина «экстренная пайка». Переступая порог, машинально оглядываюсь на кладовую с травами и замечаю: старинное зеркало висит точно напротив входа. Неужели это случайность? Теперь кажется, что здесь каждая пылинка лежит на своём месте не просто так.

Слепящее солнце бьёт в глаза, заставляя на мгновение прищуриться. Рюкзак давит на плечи невесомой, но ощутимой тяжестью – и дело не только в бабушкиных запасах, а в сомнениях, грызущих изнутри.

Подхожу к дому Ники. Калитка, как всегда, не заперта. Где её искать? Взгляд скользит к пристройке над гаражом – ни движения, ни звука. Решаю зайти: входная дверь распахнута настежь. Только собираюсь постучать по косяку, чтобы не напугать, как из глубины коридора появляется мужчина. По возрасту – определённо отец Ники.

– Здравствуйте, – выдавливаю я, неожиданно смутившись.

– К Нике? – Его лицо расплывается в радостной улыбке. – Заходи, заходи!

– Да, я… – вспоминаю, что нужно представиться. – Саша. Внучка Веры Михайловны.

– Знаю-знаю! – Он улыбается ещё теплее, голубые глаза блестят в полумраке – Вероника мне вчера про тебя все уши прожужжала. – И указывает рукой вдоль коридора: – Вон её комната, последняя. Только постучи хорошенько. Не выносит, когда врываются без предупреждения.

Киваю и направляюсь к указанной двери. Не успеваю поднять руку, как его голос снова останавливает:

– В поход собрались? – С любопытством смотрит на мой рюкзак.

– Просто на природу, погулять, – вежливо улыбаюсь в ответ.

Дверь распахивается так резко, что я отшатываюсь. На пороге – Ника. Яркий макияж, праздничный вид, словно она ждала этого момента всё утро. Не дав мне опомниться, она хватает меня за плечо, втягивает в комнату и тут же захлопывает дверь. Я замираю, ошарашенная. Её это ни капли не смущает.

– Правда? Идём?! – Она уже мечется по комнате, сгребая в рюкзак запасные кеды, пачку печенья и блокнот с ручками – неизвестно зачем. Её энергия заряжает и пугает одновременно: кажется, она готовилась к этому походу неделю, а не услышала о нём пять секунд назад.

– Ну, да, – киваю, стараясь не отставать от её темпа. – Бабушка посоветовала… подышать воздухом, и чтобы не одной. Ты не против?

– Против?! Да я готова хоть на край света! – Ника замирает, и её глаза вспыхивают. – Стой тут! Сбегаю на кухню, кое-что прихвачу! – И она выскальзывает в коридор с той же стремительностью.

Я остаюсь одна, переводя дух после этого урагана. С моего прихода прошло от силы пятнадцать секунд. Только теперь, в тишине, могу оглядеться.

Жёлтый. Он повсюду: кислотные подушки, лимонный плед, солнечные плакаты на стенах. Даже корпус ноутбука на столе – я и осенью не видела такого концентрированного потока цвета. Это не комната, а манифест. Бунт против всей мировой серости.

Дверь снова распахивается, и она врывается в комнату, заваленная добром: пластиковые контейнеры (с едой, без сомнений), сверкающая термокружка, свёрнутые футболки, маленькая аптечка. Всё это с шумом обрушивается на кровать, образуя хаотичный холм.

– Окей, приоритеты! – объявляет она себе и бросается перебирать вещи.

Я молча наблюдаю за вихрем в жёлтой футболке. Её движения резкие, порывистые. Вот она суёт в рюкзак бутылку воды, находит контейнер с румяными пирожками, запихивает его, снова вытаскивает, засовывает плоский контейнер с салатом, на этот раз с усилием.

– Так, шорты! – вдруг восклицает она, словно вспомнив о главном. Подскакивает к шкафу, распахивает створки. Скидывает брюки, в которых была минуту назад, срывает с полки стопку вещей, находит походные шорты, запрыгивает в них – и тут же возвращается к рюкзаку, на ходу поправляя сползающую резинку.

Между делом она подлетает к зеркалу – вскидывает подбородок, поправляет прядь, хмурится – и мчится обратно к кровати. Кажется, она существует сразу в десяти точках комнаты одновременно.

Поняв, что этот ураган сборов продлится ещё минут пять, я осторожно опускаюсь на стул у двери. Но вместо привычного раздражения от суеты меня охватывает… изумление. Наблюдать за Никой – всё равно что смотреть на яркий, непредсказуемый фейерверк. Этот «ветер в жёлтой футболке», носящийся по комнате, невольно заряжает энергией, несмотря на весь хаос. Её абсолютная погружённость в процесс, эта почти детская серьёзность в подготовке к простой прогулке, одновременно забавна и трогательна.

– Всё, я готова! Пошли! – Ника вспыхивает, как миниатюрное солнце, и уже мчится к выходу, оставляя за собой шлейф неукротимой энергии.

Я едва успеваю захлопнуть дверь, оставив за спиной эпицентр хаоса – комната напоминала последствия взрыва в магазине тканей. Догоняю Нику в коридоре, стараясь не отставать от её стремительного шага. И вдруг – она резко замирает на месте. Я не успеваю среагировать, и мой нос с глухим стуком вминается ей в затылок.

– Ой! – хватаюсь за лицо, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. Кость цела, но удар чувствительный. – Ты чего тормозишь без сигнала?!

– Мы главное забыли! – Ника разворачивается, абсолютно игнорируя мои страдания. В её глазах пляшут искры азарта.

– Что забыли? – тру переносицу, пытаясь справиться с болью и раздражением.

– Не что, а кого! – Она тычет пальцем в воздух, словно протыкая невидимую стену моего непонимания. – Артёма! Нам без него как без рук. Мы тут приезжие, а он – местный абориген! Знает каждую тропинку. Да и художник он, – добавляет она так, будто это исчерпывающий аргумент, – значит, точно знает все самые живописные места и как до них добраться.

Мысль, конечно, резонная. Сама я до неё не додумалась – проводник и впрямь не помешает. Но ослепительный энтузиазм Ники тут же разбивается о глухую стену моего сопротивления. Снова Артём… От одной мысли о его компании внутри всё сжимается в комок. Эта угрюмость и тяжёлое, давящее молчание – полная противоположность ослепительной, почти оглушающей энергии Ники. Два полюса, отталкивающиеся магниты. И как они вообще умудрились подружиться?

– Значит, идём за Артёмом? – спрашиваю, и в голосе слышны усталость и неизбежность.

– Конечно! Вперёд, за приключениями! – Ника уже разворачивается, как заводная игрушка, готовая нестись к новой цели.

На этот раз я следую на почтительной дистанции, прикрывая ладонью всё ещё пульсирующий нос и бдительно следя за малейшим намёком на её очередную внезапную остановку.

К Артёму я и не думаю заходить, несмотря на оглушительные уговоры Ники. Остаюсь у калитки, прислонившись к столбику, пока её фигура не растворяется в темноте двора. Из дома доносятся обрывки диалога, где Ника уверенно берёт верх громкостью:

– Ну пожааалуйста! – её голос взлетает натужно-слащавой нотой, призванной растрогать гранит. – Всего на пару часов!

– Пешком… В лес… – Голос Артёма глухой и ровный, будто доносится сквозь толщу воды. Взрослее, спокойнее.

– Мы заблудимся, и это будет на твоей совести! – рявкает Ника с такой силой, что я вздрагиваю. Затем наступает тишина, которую разрывает лишь шорох и приглушённый хлопок двери.

Они выходят вместе: Ника – сияющий сгусток нетерпения, Артём – её безмолвная тень, закутанная в чёрное даже в этот зной. Его взгляд скользит по мне, быстрый и отстранённый, словно я часть пейзажа – вроде берёзы у забора или треснутого горшка с геранью.

– Веди нас, о великий знаток лесных троп! – торжественно провозглашает Ника, широко раскинув руки в театральном жесте.

Мы трогаемся в путь. Мимо бабушкиного дома, где окна щурятся на солнце. Мимо серого, покосившегося дома дяди Вани, тонущего в бурьяне. Дорога медленно сужается до тропинки, трава поднимается всё выше, цепляясь за шорты. Деревня отступает, сменяясь густым лесным гулом: пересвист птиц, назойливый стрекот кузнечиков и вездесущий гул комаров, которые тут же принимаются осаждать открытые участки кожи.

Артём идёт впереди, безмолвный и необщительный, целиком уйдя в себя. А Нику не могут заткнуть даже захватывающие дух виды. Каждый новый поворот тропы она встречает протяжным «Вааааууу!» и щелчком камеры. Лес наполняется не только шепотом листвы, но и её нескончаемым, чуть истеричным восторгом.

– Ого! Смотрите! – Ника внезапно вскрикивает, тыча пальцем в густые заросли папоротника. Она уже рвётся с тропы, не дожидаясь ответа, спотыкаясь о корни. Я машинально шагаю за ней.

Среди гниющей листвы и мха, у подножия огромного валуна, лежит предмет, кричаще яркий и чужеродный в этом зелёном сумраке: детская лопатка кислотно-жёлтого цвета. Половина её вросла в слой прошлогодних листьев.

– Реликвия… – Протягивает Ника и наклоняется, чтобы поднять находку.

– Ну хватит ребятничать, – раздаётся позади нас жёсткий голос Артёма. Он стоит на тропе, не приближаясь, плечи ссутулены под тяжестью невидимого груза. – В какое конкретно место вас нужно привести? – Он поправляет козырёк кепки. В его вопросе нет злости, только усталое раздражение, будто он ведёт за собой двух непослушных щенков.

Его тон жалит больнее комариного укуса. Это я виновата, – проносится в голове. Я уговорила Нику, а теперь он вынужден терпеть нас обеих. Мне становится стыдно за наше бесцельное шатание, за то, что оторвали его от… Чего? От тишины? От одиночества, которое ему куда дороже нашей компании?

Ника выпрямляется, отряхивая ладони. Её энтузиазм лишь слегка померк.

– О! Давай на ту поляну, где синие цветы в прошлом году цвели? Или к тому дубу с дуплом? А может, к озеру? Говорят, там энергетика мощная! – Она сыплет названиями, но её голос звучит уже не так уверенно под тяжестью взгляда нашего проводника.

Пока Ника сыплет названиями, во мне нарастает знакомое покалывание – эмпатия ноет от его усталости и моего стыда. И я, повинуясь внезапному порыву, тихо спрашиваю:

– А есть здесь что-то вроде… места силы? Где по-настоящему тихо? Особенное место…

Артём медленно переводит взгляд с Ники на меня. Его карие глаза, которые он обычно прячет под опущенными веками, теперь смотрят прямо на меня своей пугающей глубиной. Но в них нет ни удивления, ни насмешки – только тяжёлое, бездонное знание. Он слегка кивает, едва заметно, и его голос тише шелеста листьев над головой:

– Есть такое… Отец водил. Идём.

Разворачивается и шагает вперёд по тропинке, но уже не прежней вялой походкой. В его шаге появляется целеустремлённость, почти решимость. И словно в ответ, подул прохладный ветерок, подталкивая нас в спину.

Мы с Никой переглядываемся – один быстрый, безмолвный взгляд. В её глазах читается не привычное любопытство, а понимание. Понимание того, что эта прогулка перестала быть просто прогулкой. Что для меня здесь что-то важно. Что я позвала её не просто так. Молча движемся следом за Артёмом, ставшим вдруг не просто угрюмым парнем, а проводником в нечто значимое.

Ника идёт рядом и я чувствую её быстрые, осторожные взгляды, которые она бросает на меня, будто выжидая: «Спросить сейчас? Или подождать? Может, она сама заговорит?» Это тихое ожидание, это напряжение между нами слегка раздражает. Но что я могу сказать? «Иду, потому что чувствую, что должна? Потому что бабушка велела «послушать», а я не понимаю, что это значит? Потому что Артём уставился на меня так, будто знает, зачем я иду?» Но даже я не знаю, что должна делать в этом месте. Страх выглядеть полной дурой накрывает волной: вот мы придём, а я просто… застыну как истукан? Буду бессмысленно глазеть по сторонам? Как вести себя в месте, которое для Артёма – связь с отцом, с человеком, которого больше нет? Возможно, для него это – алтарь памяти. А я? Неловкий гость, вторгающийся в чужую святыню с тупым любопытством. Права на глупость у меня здесь нет. Никакого.

Чем глубже мы уходим в чащу, тем сильнее сгущается тишина. Я иду, уткнувшись в землю, стараясь не замечать, как стволы смыкаются теснее. Пока вдруг не чувствую – мурашки бегут по коже, а лес будто затаил дыхание.

Поднимаю голову, ловя взглядом яркую футболку Ники впереди. И тут сквозь густой воздух прорывается звук – короткий, серебристый перелив женского смеха. Такой лёгкий и невесомый, как паутина на ветру, и такой же чужой в этой давящей тишине.

Я резко останавливаюсь, сердце замирает.

– Вы слышали? – вырывается у меня шёпотом.

Ника оборачивается, на её лице – одно лишь вопросительное недоумение. Артём впереди даже не замедляет шаг.

Значит, слышу только я. Снова только я.

Смех тает так же внезапно, как и появляется, оставляя после себя звенящую пустоту. Но теперь каждый шорох, каждое колебание ветки кажется чьим-то притаившимся присутствием. В глазах рябит: вот из-за того необъятного дерева мелькает тень, вот в глубине, между сосен, шевелится что-то тёмное. Воображение принимается рисовать пугающие картинки: а что, если за этим стволом кто-то стоит? Наблюдает?

Мне становится невыносимо оставаться сзади, с открытой спиной. Я, стараясь не выдавать паники, быстрыми шагами равняюсь с Никой – теперь можно обернуться, не вызывая подозрений.

Мне кажется, Ника улавливает моё напряжение.

– Знаешь… в тебе есть какая-то тайна, – негромко бросает Ника.

Артём впереди слегка замедляет шаг – прислушивается.

– В каком смысле? – стараюсь говорить ровно.

Она переступает через корень, подбирая слова.

– Нууу… Когда впервые увидела, подумала – тихая мышка. Но потом взгляд поймала… И поняла, что ты скорее чёрная кошка. Та, что ходит своими тропами и никому не рассказывает, куда и зачем.

– Ясно, – выдавливаю я. В памяти тут же всплывают бабушкины слова: «У нас с тобой глаза – как зеркало одной души, Сашенька». Собираюсь что-то ответить, но все слова кажутся вдруг пустыми и ненужными.

Артём, не оборачиваясь, глухо произносит:

– Пришли.

Мы выбираемся из лесной чащи на каменистый берег реки. Сначала место кажется ничем не примечательным: галька хрустит под ногами, солнце бьёт в глаза и припекает кожу. Узкая лента воды струится перед нами, а на противоположном берегу зеленеет всё тот же бесконечный лес.

И вдруг я замечаю его.

Огромный валун, поросший по бокам бархатистым мхом. Его вершина – идеально плоская, будто отполированная неведомой рукой. Готовый пьедестал самой природы.

Только сейчас осознаю: навязчивые образы, преследовавшие меня в лесу, исчезли. Словно тяжёлый плащ свалился с плеч и я облегчением сбрасываю рюкзак на землю.

Ника, не раздумывая и секунды, швыряет свои вещи прямо на каменную плиту и с торжествующим видом принимается распаковывать припасы. Артём обходит валун и усаживается на его край, уставившись на текущую воду.

Меня неудержимо тянет к необычному природному «столу». Подхожу, прикасаюсь ладонями к поверхности. Тёмный камень горячий от солнца, почти обжигающий. И я чувствую: едва уловимая вибрация. Словно глубокий, древний пульс бьётся под пальцами. Камень жив, он хранит что-то… Что-то мощное и печальное.

Нахмурившись от странного ощущения, спрашиваю тихо:

– Что это за камень?

Артём медленно поворачивается. Его взгляд изучающе скользит по моим рукам, ещё прижатым к поверхности, словно сканируя мои ощущения. Его голос звучит с пугающей обыденностью, словно он говорит о погоде:

– Здесь когда-то пролилась кровь ведьмы.

Я одёргиваю руки, точно от огня. «Бабушка знала? Она намеренно послала меня именно сюда?» По телу разливается волна, учащая ритм сердца. Смотрю на него, задавая немой вопрос. А Ника, уже собиравшаяся откусить бутерброд, медленно, с преувеличенной осторожностью, кладёт его обратно в контейнер.

Артём едва заметно улыбается её реакции. Кажется, его позабавило, как одной фразой он обратил её обед в несъедобный груз. Он продолжает, и в ровном голосе проступает нечто новое – жилка интереса. Не к нам, а к тому, как мы эту историю примем.

– Говорят, это было давно. Ещё при первых поселенцах. В лесу жила одна ведьма. Рыбаки как-то заночевали у реки, а утром улова недосчитались… Ну, и решили, что это её проделки. Притащили сюда… – Он проводит ладонью по камню, смахивая невидимую пыль. – …и отрубили руку. Хотя, – пожимает плечами, – медведь или куница могли стащить. Лес большой.

Замечаю, что он впервые так много говорит. А историю знает от отца?

Мы с Никой переглядываемся – в её широких зрачках читается шок.

Артём, видимо, чувствует наше напряжение, и в его голосе появляются нотки скепсиса, будто он отступает:

– Выдумки, наверное. Стариковские сказки. Вряд ли рыбаки были такими уж кровожадными. Если ведьма и жила здесь, то камень этот для обрядов использовала.

– Типа, жертвоприношений? – встревает Ника, её любопытство пересиливает отвращение.

Артём хмыкает, коротко и сухо:

– По-твоему, все ведьмы на крови колдуют?

– Не знаю, – пожимает плечами Ника. – Я же не ведьма.

И тут они оба, как по команде, поворачивают головы в мою сторону. Их взгляды – быстрые, острые – на мгновение застревают на мне, а затем отскакивают, словно тронув что-то раскалённое. Артём закусывает губу и я чувствую странное, тихое удовлетворение.

Наконец-то.

Наконец-то он почувствовал тяжесть этого слова на собственном языке.

Молчание, как и следовало ожидать, взрывает Ника. Тишина для неё невыносима – буквально физически. Она фыркает, нарочито громко отворачивается от нас и бредёт к берегу, плюхаясь на гальку:

– Ну и сидите на своём кровавом камне! Я голодна и собираюсь нормально поесть. Хотите присоединиться? Милости прошу! Только если опять страшилки – я беру наушники!

Артём, не раздумывая, подходит и приземляется справа от неё.

– Угостишь?

Лицо Ники тут же озаряется триумфом. Она с торжеством суёт ему бутерброд, туго завёрнутый в бумагу, – словно ради этого момента затеяла поход: выманить угрюмого отшельника, а потом с чувством выполненного долга накормить.

Я не могу сдержать лёгкой усмешки. Решаю присоединиться, но замираю: подспудное чувство велит оставить на камне бутылку воды, что я и делаю. Рядом с ней я бросаю рюкзак – специально, чтобы показать, что «ведьмин камень» и страшилки Артёма меня не пугают. Прихватив бутерброды, сажусь слева от Ники.

Еда и вправду кажется невероятно вкусной. То ли от долгой дороги, то ли от свежего воздуха. Удовольствие портит только жара, раскалившая берег до предела. Я жалею, что не надела кепку, как Артём.

Внезапно позади нас в лесу раздаётся шорох – на этот раз такой отчётливый, что замирают все. Ника и Артём, как по команде, резко оборачиваются, вглядываясь в непроглядную стену чащи.

Прислушиваемся.

Снова тишина.

А в следующее мгновение прорывается серебристый смех – тот же, что был в лесу. Вскакиваю на ноги и лес перед глазами начинает плыть.

– Вы слышали?

– Фто флыфали? – выдавливает Ника с набитым ртом.

– Смех! Женский!

Пытаюсь рассмотреть лесную тьму и вижу… Огонёк? Мелькнул всего на секунду.

Внезапно жар накатывает волной, сжигая все мысли. Сознание тает, как воск под палящим солнцем, и я падаю в бездну.

Перед глазами пляшут блики – уже не от солнца, а от ночного костра на этом самом берегу. Воздух густой от дыма и запаха сушёных трав. Тени людей бесшумно снуют туда-сюда, их лица размыты и неясны. А вот женщины в длинных белых одеждах – чёткие, как на гравюре. Они движутся вокруг пламени медленным, мерным шагом, их песня льётся не в ушах, а прямо в сознании – гортанная, древняя, полная то ли скорби, то ли зова. От этих звуков по коже бегут мурашки, а внутри всё сковывает пронизывающий холод.

Картина плывёт и искажается. Я снова вижу берег, залитый солнцем. Артём и Ника смотрят на меня не мигая, с застывшими, бледными масками вместо лиц. Их взгляды, словно по команде, синхронно переносятся куда-то позади меня, вглубь леса.

Я поворачиваю голову, и сердце замирает.

Лошадь.

Шерсть – как отблеск заката на полированной меди. А грива – струящаяся лава, живой огонь, алый водопад. Это Красная Грива. Она стоит меж деревьев, недвижимо и величественно, а её глаза горят алым пламенем, как раскалённые угли, и смотрят прямо на меня. Сквозь меня.

С трудом отвожу взгляд и оборачиваюсь к друзьям. Ника, не шелохнувшись, шепчёт одними губами, и её слова падают в звенящую тишину:

– Она по тебе скучала.

От этих слов сердце проваливается в пустоту, земля снова уходит из-под ног. И всё заливает ослепительный, всепоглощающий свет…